Глава 7. Не ОН или все-таки ОН

Впервые я прочитала ЕО лет в семь. Ничего не поняла. Я тогда читала все подряд, вплоть до справочников. Мама сильно пугалась и водила меня по врачам. Мне повезло, эти хорошие люди поставили мне единственно верный диагноз: пройдет. Я оставила в покое сочинения теоретиков, основателей и философов и с головой ушла в беллетристику. А лет в двенадцать я перечитала пушкинский роман заново и изобрела Татьяну. Я доверила ей все свои переживания и колыхания насчет парней, обсуждения их внешности, характеров и т. п. В этой шизофренической зауми я не признавалась никому в своей жизни. Даже бабушке. Особенно бабушке. Наши пристрастия в мужчинах не совпадали категорически. Хоть в живых, хоть в киношных. Взять к примеру французских актеров…

— Во сколько тебя забрать? — спросил Влад. Бесцеремонно влез в мои умные мысли.

Его новая машина стояла у бокового входа в Главный корпус ЛГУ. Красная и большая.

— Не надо меня забирать. Я сама, — проговорила я, выпрыгивая на тротуар из высокого автомобиля, — где ты взял такого монстра?

— Где взял, там уже нет, — Влад довольно провел ладонью по приборной панели, — джип "Гранд Чероки".

— Чероки — это индейское племя в Северной Америке, — выступила я не к месту.

— Молодец, малышка! Тачка американская, этого года. Круче тучи! — счастию моего приятеля не было конца, — я приеду за тобой в?

Он поглядел на меня, вопрошая.

Утром я проснулась первой и успела умыться и собраться на занятия. Кирсанов долго ходил туда-сюда по коридору общаги в небрежно застегнутых джинсах и моих резиновых тапочках. Смущал голым торсом девчонок и чаровал татуированными розами на спине. На левом плече я впервые заметила сине-красно-черную эмблему ВДВ. В конце концов, когда мое терпение и время стали иссякать, Кирсанов вернулся с мокрыми волосами, неся пирамиду из бутербродов с сыром и кружкой кофе на тарелке

— Влад, ты бабник? — спросила я в лоб, уплетая каунасский сыр на черном хлебе.

— Это вместо спасибо? — ответил вопросом на вопрос мужчина, глотнул кофе и протянул кружку мне, — сладкий чересчур.

— Разве я должна тебе спасибо? — я машинально кивнула, благодаря за кофе, — по-моему, ты мне должен.

Влад кивнул тоже. Натянул вчерашнюю майку. Белая надпись Levi's на ярко-голубом фоне. Следы розовой помады у горла. Бабник!

— Вечером посчитаемся, кто кому сколько должен, — пообещал он.

Я пожала плечами. Вечер наступит вечером. А теперь Кирсанов желает знать, когда закончатся мои подготовительные курсы.

— В четыре, — ляпнула я наобум.

Я не хотела, чтобы он снова вперся в мой учебный мир со своими тачками, клубникой и улыбочкой на миллион. Я не привыкла выглядывать из-за чьей-то широкой спины. Я сама по себе.

Моя глазастая Татьяна углядела штырь ключа от квартиры у Кирсанова в руке. Он поворачивал его в пальцах с задумчивым видом. Я сделала крохотную паузу: окликнет, не окликнет. Эффектно газанув рыком на всю набережную, мой, то ли брат, то ли фиг-знает-кто, улетел в сторону Невского.

Занятия закончились в полдень, так как бубнила и соблазнитель Белозерский по уважительной причине не явился.

— Пошли ко мне обедать, — предложил Гришка.

Болтался тут в главном фойе. Его черные кудри сегодня как-то особенно отчаянно торчали во все стороны.

— А что у тебя на обед?

Я протянула руку и попыталась пригладить волосы на затылке приятеля. Бесполезняк.

Гриня смутился:

— Если честно, то ничего. Но если мы купим пельмени, то будут пельмени.

— Можно в пельменную зайти, — я почти согласилась.

— Можно, — Гришка солидно покачал головой, — но выйдет вдвое дороже и вдвое меньше.

— Зато посуду мыть не надо, — засмеялась я.

Есть хотелось зверски.

— Пошли, Владочка. Я люблю мыть посуду.

Он схватил мою руку в свою горячую ладонь и потащил нас на выход.

— Отпусти, я не сбегу, — я попыталась вырваться. Не тут-то было!

Григорий жил на третьем этаже шестиэтажного дома № 88 на Невском. Вернее, его дом прирос буквой “П” к тому, что высовывался на сам проспект. Это называлось дворовой корпус. И судя по пунцовому напыщенному виду, гордился мой кавалер этим обстоятельством чрезвычайно. Мне, дремучей провинциалке, было непонятно, как можно радоваться всегда полутемному замызганному двору, страшенным аркам-переходам под облезлыми домами и всяким неожиданным закуткам с вечным переполненным помойным баком у черной запертой двери. Нумерация квартир и лестниц непредсказуемая.

Гришкина “парадная” зря трепала свое помпезное имя. Грязь под ногами и мутный глазок лампочки где-то над головой. На ум пришел Кирсановский просторный семнадцатый этаж и стеклянная стена на северо-запад. Синий лес, свинцовая вода и бледное бескрайнее небо сверху. Врун Кирсанов успел нахвастать, что видел северное сияние прошедшей зимой. Из окна. Люди и машины внизу пренебрежимо малы. Он клаустрофоб, к гадалке не ходи, но высоты точно не боится.

— Кого это ты конвоируешь, Гриша?

Насмешливый голос пришел сверху. С освещенного окном лестничного пролета.

Худощавый мужчина с прямыми светлыми волосами до плеч. Если выше меня ростом, то ненамного. Мягкие губы и хитрый прищур. Весь обмундирован в застиранную джинсу, как каждый первый-второй здесь.

— Иди себе мимо, дядя Боря, — хмуро ответил Григорий и постарался заслонить меня своей немаленькой тушкой.

— Борис Борисович, — протянул мне руку мужчина у окна.

Я назвалась и вложила пальцы в прохладную ладонь.

— Как вы смотрите на то, что бы прокатиться с нами во Псков? Потом Рига, Таллин. А? Сцены не боитесь?

— Я? — я изумилась вопросу. И добавила: — я покойников не боюсь.

— Кого? — в свою очередь удивился Борис Борисович.

Не отпуская моей руки, он приземлил нас на щербатый, но мраморный подоконник. Окно в одну створку было распахнуто. Несло во мрак дома розовый закатный свет и свежий воздух.

— Я не боюсь собак, покойников, голых мужчин и крови. А про сцену не знаю ничего.

Его мягкая улыбка могла поспорить с Кирсановским обаянием легко.

— Не боишься голых мужиков? — усмехнулся ласково мужчина, — разве нас надо бояться?

Я только собралась поведать про свои фельдшерские будни, как вклинился красный толстяк:

— Не слушай его! Он старый мужик, Владка, просто древний. Тебе в отцы годится!

— Ну почему сразу в отцы? — душка Борис Борисович негромко возразил.

— И он постоянно доводит девчонок до беды! Какой еще Псков? Пошли пельмени варить, — страшно прокаркал Гришка сдавленным от возмущения голосом.

Вцепился в мою левую руку и потащил вверх по лестнице. Вернее, попытался. Улыбчивый дядя Боря держал меня мертво. Мы остались на холодном подоконнике, как были.

— Григорий, отойди! Я не могу такие глаза просто так отпустить. Надо ж песню сочинить. Или стихотворение.

Борис Борисович провел пальцем по своей нижней губе. Моих глаз не отпускал.

— Не стой так близко ко мне –

Воздух здесь слишком прозрачен,

А год уже запомнился всем

Своим количеством смертельных исходов.

Мои друзья советуют мне,

Но знаешь, странно…

Он негромко напевал нарочито слабым голосом слова. Улыбался глазами. Где-то в верхних пролетах парадной лестницы отозвалась гитара. Потом флейта. Волшебник. Так не бывает. Длинные шероховатые пальцы перебирали мое запястье будто гриф. Вены, как струны.

— Отвяжись от нее, Гребень! — Гришка почти расплакался.

— Я не могу во Псков, — сказала я, снимая с себя ладонь музыканта, — я обещала.

— Жаль. На сцене с маракасами ты смотрелась бы убойно.

Он подал мне руку, поднимая с подоконника. Взял себе кисть под локоть и довел до темно-коричневой двери, оббитой дерматином.

— Прошу, — БГ распахнул тяжелое полотно и оглянулся на топающего сзади хозяина двери, — на что ты надеешься, мсье Григуар? Не понимаю, хоть убей. Надежда — глупое чувство, проверено тысячекратно.

— Ничего-о-о! Поживем-увидим.

Гришка проворно ввинтился в квартиру и скоренько повернул замок. Два раза.

— Ну как тебе соседи?

Мой приятель в сотый раз раскраснелся и гордился. Словно лично сам произвел волшебника Гребня на свет.

Я растеряно пожала плечами. Интересно, конечно. Песни и флейты. Но стихи мне не понравились. И есть захотелось просто зверски. Хозяин квартиры с усилием стянул узкие туфли в коротком коридорчике. Остался в полосатых и дырявых, как у Карлсона, носках.

Помещение кухни имело два метра в ширину, метров пять в длину, а ввысь уходило на столько же. Где-то там чернели отверстия неизвестного назначения. Все здесь было старым невозможно. У нас с бабушкой на чердаке сохранился деревянный ткацкий станок столетней выдержки, но он и в подметки не годился местному чудовищу — дровяному водонагревателю. Слава богу, я не озвучила эту мысль! То-то его хозяин надо мной поржал бы. Оказывается, в ванной тут имелся современный и даже шведский газовый прибор. Хозяин усадил меня на табуретку рядом со столом, видимо, чудом уцелевшим еще в первую мировую.

Гришка ловко варил пельмени в чугунной утятнице на нестарой, всего-то пятидесятых годов выпуска, плите и хвастал. Про то, как новые русские начали скупать и расселять коммуналки в Центре, а ему повезло: бандюка из Тюмени шлепнули месяц назад. Ну того, который решил обосноваться в их квартире. Все жильцы съехали, а он, Григорий-храбрец и удалец, не поддался. И вот теперь у него отдельная хата с двумя комнатами и кухней. Остальное опечатали менты.

— Никто вертеть кино обратно не будет, — уверенно просвещал он меня в деле местного девелопмента, — наоборот! Ты “Мастера и Маргариту” читала?

Я внимательно следила, как он раскладывает пельмени по тарелкам и заливает их как бы бульоном. Жирный мясной дух гнал слюну. Я несколько раз начинала читать эту странную книжку и доползла до финала исключительно из упрямства. Но признаваться в этом не стоило явно. Я безопасно кивнула.

— Квартирный вопрос! Испортил не только москвичей. Здесь, у нас в Питере тоже хватает “нехороших квартир”…

Ощущение складывалось такое, что Грине все равно чем хвалиться, лишь бы до него непосредственно касалось. Рассказывал он интересно, бросаясь громкими именами ежесекундно. Особенно радовался, когда я чистосердечно признавалась, что понятия не имею о выдающихся деятелях его родного города. Тогда парень вразумлял с упоением. Пельменский бульон летел из его пунцовой неумолкающей пасти во все стороны.

Я впервые в жизни пробовала магазинные сероватые пельмени, приправленные уксусом и жидкой сметаной. Съедобно. Я всеядна. И не особо привередлива. И мы с бабушкой считаем, что хорошего человека обижать грех. Я доела свою порцию, от добавки отказалась и попросила Гришу включить телевизор. Хотелось понять, что нового в мире. Или хотя бы узнать который час. Часы в доме моего кормильца показывали все. Что хотели.

Программа “Время” за полминуты рассказала о погоде на одной шестой части планеты.

— Шестьсот секунд! Видела? — возбужденно спросил хозяин квартиры, разворачивая свой стул в сторону телевизора.

— Нет, — легко призналась я.

Меня мало интересуют новости. Да и пятый канал у нас в станице не вещает.

Диктор читал новости быстро и пренебрежительно-насмешливо. Типа: что еще вам, придурки, рассказать? Но Гришка слушал завороженно, даже рот свой неумолкаемый закрыл. Я не успевала за репортажами. Нет привычки. Да и где мне, провинциальной темноте?. Внезапно на экране возник мужской половой орган. Ничем картинка не удивила поначалу. Страхолюдный бомжеватый дядька сидел с расстегнутыми штанами и неуверенно улыбался. Невеликий свой прибор держал на раскрытой ладони. И камера сделала зумм. Я уронила челюсть на стол. Десять пластмассовых пуговиц, пришитых черной ниткой к живой коже ствола, врезались в мою память навсегда.

— Девчонкам нравится, — хрипло заметил мужчина.

— Ничего себе, — пробормотал Гриня.

Я была согласна с ним на все сто! Правда, не уверена, что такие штуки следует показывать всем без исключения на сон грядущий. Я хотела было задуматься. Не успела снова. Последний репортаж, явно перекрывший собой другой, заранее подготовленный, возник перед моим, уже и без того обалделым носом.

Любимый сюжет новейшего времени: разборка двух крупных ОПГ где-то за городом. На свежем воздухе. Одноэтажное здание в окружении стройных берез. Желтая плитка по фасаду отчего-то вынесла на ум слово “крематорий”. Телеоператор пытался заглянуть в узкие окна, но их предусмотрительно замазали белой краской изнутри. Понятно, что перестрелка в кадр не попала, но дорожное полотно, обочина и квадрат асфальта перед медучреждением усеяны неподвижными черными людьми. Мертвые тела в густых, как нефть лужах. Другие персонажи, поголовно в спортивных костюмах, бродят между зданием и автомобилями. В руках у многих автоматы АК без прикладов. Звук видеокамеры транслирует абсолютный мат. Редкая журналистская удача. Новостная бригада прибыла на место раньше милиции. Я не любитель разглядывать подобные вещи. Гришка удивил: смотрит на побоище неотрывно. Что ищет?

Милицейский газик примчался под козырек низкого здания. Посыпались наружу люди в форме. На экране замелькали лица и двери. Я не поверила глазам. В дверном проеме “крематория” в белом халате стоял Влад Кирсанов собственной персоной. Он курил с равнодушным лицом. Держал в неприятно измазанных красным медицинских перчатках корнцанг с сигаретой и коротко затягивался. Это сильно смахивало на сцену фильма про Великую Отечественную. Впрочем, бандитские войны гремели автоматными очередями в новостях и на улицах.

Программа давно закончилась. Что-то веселое хрюкал вечный болтун Гришка. А я все никак не могла вытрясти из башки лицо Влада. Равнодушное, даже скучное. Ледяное. Таким мне его раньше видеть не доводилось.

— Мне надо домой, — объявила я.

— Я провожу, — тут же встрепенулся мой кавалер.

— Не надо. Я на метро прекрасно доберусь.