Глава 10. Клаустрофоб и ксенофоб (совершенно не ОН)

Я была уверена, что Кирсанова в квартире нет. По моим киношным представлениям он должен был сидеть в милиции и давать объяснения. Что, как, где и почему. Я бесконечно глупо покачивалась в вагоне метро и двигалась под землей на Северо-запад. Куда я еду? Как я в квартиру попаду? Ненормальная!

На семнадцатом этаже на площадку выходили всего две двери. Черная глянцевая, с хромированными заклепками выпендрежника Кирсанова сразу бросалась в глаза. Кто-то не поленился, вымазал палец в побелке и нарисовал на ней стрелку вниз.

Я пожала плечами и присела на корточки. Приподняла резиновый коврик. Там, в самой щели между уплотнителем и порогом я обнаружила знакомый штырь с бородками. Так просто! Я стерла ладонью подсказку с холодного металла и отперла дверь.

Солнце уже свалилось за линию горизонта. Подсвечивало розовым бледные небеса из-за кромки воды. Намекало, что далеко уходить не собирается. Красиво. Стекло стены делало серый бетон восемнадцатиэтажки невесомым. Дом плыл навстречу белой знаменитой ночи. Я не удержалась и помахала угасающему закату рукой.

Я узнала руки. Да. Я уже начала различать запах.

Влажный после мытья Кирсанов облапал меня со всех сторон. Голый. Он беспардонно задрал мою майку на ребра и прижался. Готовым и гладким собой.

— М-м-м-м-м-м!

— Пошел вон, — заявила я без прелюдий. Вывернулась и села.

Громадная тахта не скрипнула.

— А чего ты тогда пришла? — мужской голос в белом сумраке ухмылялся.

— Ни чего, а почему! — я возмутилась. Натянула белую майку чуть ли не до колен. — Расчевокался!

— Окей, почему ты пришла?

— А почему ты ключ оставил?

— А я первый спросил.

Влад тихо засмеялся и попробовал обнять меня снова. Я заехала ему коленкой в грудь. Я старалась.

— Эй, полегче! — он закашлялся, — я ведь и сдачи могу дать.

— Не лезь ко мне!

— Это почему?

— По кочану!

Я не успела ничего понять, как он сдернул меня к себе плотно. И засунул руку между ног. Ощупал за секунду и убрал пальцы.

— Я так и думал, — сказал Кирсанов скучным голосом.

Отстранился. Вытащил покрывало откуда-то из-за спины и завернул меня туго в полотно вместе с головой. Дышать стало нечем.

— Ненавижу девственниц!

— Вот и прекрасно! — пропыхтела я, выбираясь из-под душного пледа.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Повернулся спиной и уснул под своим одеялом.

Руки. Руки и губы. Язык. Нахальный и слюнявый. Подбородок колется. Губы мягкие и зубы. Кусают мою кожу через тонкую майку. Не больно. Потрясающе приятно. Особенно соски. И мочки ушей. Кирсанов перевернул меня лицом в подушку. Майка поползла вверх и застряла в районе шеи. Поцелуи пошли вниз. Позвонки, лопатки, копчик. Язык нырнул между плотно сдвинутых моих половинок. Не пущу! Пусть прикидывается сколько угодно сомнамбулой, я не верю.

Влад лег сверху и сунул кончик языка мне в ухо. Щекотно страшно! Я захихикала в подушку и расслабила зажим. Он сразу раздвинул мои ноги, втолкнул горячего себя в промежность. И стиснул своими бедрами мои.

— Перестань! Я не хочу! — шипела я в подушку.

— А я так не думаю, — гудел он мне в ухо.

Скользил собой во влажной тесноте. Туда-сюда.

— Расслабься, малышка. Ничего я тебе не сделаю, — уговаривал тихонько и щекотал острым кончиком языка.

Двигаясь вперед до упора, он касался гладкой головкой клитора. Я на миг улетала. Вынося себя назад почти до конца, он толкался в попу, тоже влажную и скользкую. И попадал. Входил в отверстие уже буквально на фалангу пальца. Господи! Неужели он хочет?! Я пугалась и начинала шипеть.

— Убирайся, гад! Прекрати! Ты не имеешь права!

Кирсанов хмыкал жарким дыханием на ушко:

— Еще как имею. Право сильного. Слыхала про такое?

И он загонял себя обратно. С жирным похабным чваком шлепалась мошонка. Сладкий ужас в головке клитора. Я давно уже двигаюсь в одном направлении с вруном и обманщиком. Тавтология. Снова я в секунде от оргазма. Мамочка! Взорвется? Не сейча-а-ас. Нет, пусть еще. Хочу еще! Я замерла. Противный Кирсанов сделал тоже самое.

— Может поцелуешь? — шепнул.

Ритм двух слов, шести слогов. Передался по цепочке нервов вниз. Липкая кожа головки простучала по чуткой моей. Ра-раз-раз. А-ах.

— А-ах! — я неприлично дернулась в судороге. И обмякла.

— Поздравляю, — насмешливо произнес Влад нормальным голосом через пару минут, — теперь я. Не возражаешь?

Я не то что возражала, я соображала с трудом. Конечно. Я уже давно знала пару способов…

Кирсанов легко перевернул меня на спину, раздвинул ноги и направил себя, куда следует.

— Мне больно! — я моментально очнулась. Попыталась столкнуть его с себя, — ты обещал!

Он крепко прижал мои руки к подушке.

— Потерпи, — сказал он.

Не целовал. Просто двигался сверху и смотрел. Его мокрое от пота лицо выражения не имело. Как маска. Или мне казалось? Нет слов. Солнце уже встало, как ему и положено, на востоке. Наверняка заливало ярким теплом кладовку через вечно открытое окно. Но здесь, на западе, царил серый сумрак, и только высокое небо сделалось карамельно-золотым.

Я не сдалась. Мне стало вдруг все равно. Больно было. Но не смертельно. И закончилось быстро. Влад закрыл глаза, задышал тяжело, втискивая свое тяжелое, твердое, как дубовый кол, естество в мое бедное тело. Выдохнул: “блядь” и отвалился.

По моим дрожащим ногам стекало горячее. Я подцепила пальцем и лизнула. Не кровь.

У меня есть маленький механический будильник. Я всегда таскаю его с собой в рюкзаке. Или в сумке. Время он тоже показывает. Я уснула на плече у… не хочу никак называть. Верный будильник неприятным треском пытался вернуть меня в мир.

— Да что же это такое! — раздалось справа и сверху.

Хозяин квартиры бродил туда сюда с телефонной трубкой под щекой. Пытался обнаружить источник звука.

— Да понял я! Стрелка в три. Я услышал. Заметано! Где эта дрянь?

Мужчина резко на голых пятках сделал оборот кругом себя. Не нашел. Поставил телефон на базу. Подошел к стене, где, я уже знала, за убегающей вбок панелью располагалась электрическая плита, стол с ящиками и нержавеющая мойка. Еще там были разные шкафчики, но их я обследовать не стала. Мало ли, что там обнаружится.

Кирсанов пошарил в недрах и вытащил всего лишь навсего коробок спичек. Одет он был самым непритязательным образом: в короткие, вытертые до белого джинсовые шорты. Наверняка на голое тело. парнишка обожает себя демонстрировать. Что ж, стесняться ему нечего. Я отвернулась лицом к стене. Зря.

— Проснулась? Это твой чертов будильник трещит? Встань и выключи!

Я села. Чиркнула спичка и поплыл аромат табака. Раньше он не курил дома. Хотя, что я знаю про его раньше?

Завод в стареньком механизме иссяк. Стало слышно, как гудит воздух в приоткрытом окне и далеко скрежещет трамвай, заходя на поворот.

— Доброе утро, — вспомнил мужчина. Улыбается.

Я кивнула. Завернулась в плед и пошла в ванную.

— Я к тебе присоединюсь, — он успел поймать мое запястье, — не возражаешь?

— Только попробуй! Пожалеешь, — выдавила я, отбирая рывком руку.

— Ладно-ладно, — он поднял руки вверх, как бы сдаваясь.

Ничто не могло убить его хорошее настроение.

Следовало разобраться в себе. Подумать. Я не понимала, как себя вести. Идти у Кирсанова на поводу и делать вид, типа, все ок и только так быть могло? Я не хочу. Дуться, как малолетка и строить оскорбленную невинность? Ага. Представляю, как он станет ржать надо мной! И прикалываться. Я жирно намылила голову каким-то сумасшедше пахнущим шампунем. У Владика за зеркалом целых четыре полки флаконов и флакончиков. Равнодушный лжец, циничный себялюбец, похабный бабник, кровавый бандит. В хорошей же ты компании, моя дорогая, проводишь времечко!

Вместо всем известной занавески из полиэтилена душевой отсек от остальной ванной комнаты здесь отделяло красивое полупрозрачное стекло. Когда я промыла глаза, за стеклом на кожаном пуфе сидел Кирсанов и говорил:

— План, детка, на сегодня такой: сейчас пьем кофе и разбегаемся по своим делам каждый. В восемнадцать ноль-ноль встречаемся тут. Вечером я возьму тебя с собой в одно хорошее место. Про ужин можешь не переживать, малышка. Там прилично кормят.

Я вытерлась полотенцем, вытянула руку из-за перегородки и пошарила рукой по блестящему полотенцесушителю. Там вчера я повесила свои трусы. Постирала и повесила. А что такого? Гладкая горячая труба ничем меня не обрадовала.

Я выглянула. Кирсанов ухмылялся. На башке у него красовались мои трусы.

— Как тебе панамка? Супер, да? Особенно чебурашки, — он был доволен собой невозможно, — сегодня будет жарко. Я, пожалуй, так пойду…

— Это слоники, а не чебурашки! — глупо выступила я.

— Чебурахнутые слоники, — ржал гад, — я таких трусов не видел с детского сада!

— Не твое дело! Отдай! — я готова была разреветься и убить его разом. Как он смеет смеяться надо мной!

— Иди возьми! — он поднялся, распахнул руки в стороны и ноги расставил, — я жду, моя девочка.

— Я не твоя девочка! Ты сволочь, гад, насильник!

Мое терпение лопнуло. Я выскочила из-за стекла. Кирсанов ловко поймал меня и заломил руки за спину. Держал крепко, всерьез.

— А-а! Заговорила наконец-то, — он снова сел на пуф и усадил меня на колени, — предлагаю опустить военные действия и начать мирные переговоры. Я старше тебя, умнее и сильнее раз в сто. Не глупи, детка. Давай лучше договоримся.

Он произносил слова ровным, даже равнодушным голосом, словно исход давно решен, а он вынужден глупо повторяться.

— Я тебя сейчас отпущу. Ты будешь паинькой и драться не полезешь. Иначе, ей-богу, я тебя так отшлепаю, что на своих любимых курсах будешь строчить конспекты стоя. Я понятно выражаюсь?

Он не стал заглядывать мне в лицо, проверяя реакцию. Я кивнула. И спросила, дрожащим от слез и гнева шепотом:

— Послушай, сволочь, почему ты ко мне привязался? Других девушек нет больше?

— На это есть, — Кирсанов отпустил мои запястья и снял меня с колен, — на это есть несколько причин. Но я тебе их не открою.

Его белесые шорты сильно бугрились в паху. Я, запоздало опомнившись, оторвала взгляд и тут же встретилась глазами с мужчиной.

— И это тоже причина, — усмехнулся он. Вытащил белую майку из шкафа и швырнул ее в меня.

Я быстренько нырнула.

— А трусы?

— Нет. Не возможно.

— Почему?

— Я их полюбил.

— Тогда гони свои!

— Это интересно. Идем.

Он заглянул в мое отчаянное лицо. Вряд ли я казалась ему красавицей. Щеки красные пылают от стыда и злости. Губы тоже красные и вспухли после его небритой шеи и нахального языка. Лоб ледяной и почти наверняка отливает зеленью. Пикассо отдыхает на моем фоне.

Снова очередной шкаф, о существовании которого я не подозревала. Плоская дверь беззвучно отправилась вбок. Я присвистнула.

— Что? — глянул недовольно хозяин квартиры.

— Вот это ты барахольщик! Я не подозревала.

Я протянула руку и провела пальцем сначала по полкам, набитым заграничными пакетами и коробками, потом по целой коллекции ремней и поясов. Они красовались, подвешенные за пряжки на специальной хромированной трубе с кругленькими пимпочками. Так, наверное, у больших чиновников хранятся любимые галстуки.

— Имеешь что-нибудь против? — усмехнулся Влад. Вернулся к своему любимому небрежно-насмешливому тону.

— Нет, — я пожала плечами. Типа мне ровно, хоть короны золотые по крючкам развешивай.

По всему выходило, что общаться с этим типом проще всего в его же собственной манере: издеваться и прикалываться над всем и вся. Никому не верить на слово, никому не говорить, что думаешь на самом деле. И делать глазки всем без разбора, пытаясь застрелить влет и сходу. Ничего себе, веселая жизнь! Вряд ли у меня получится…

— Держи, — Кирсанов протянул мне яркую упаковку.

— Что это? — я не спешила прикасаться.

— Это джинсы левайс 501, классика. Мне малы, а тебе должны подойти. Надевай, Влада, не ломайся. Я пошел варить кофе. Я тороплюсь.

Высказавшись в телеграфном стиле, он направился к шкафу с плитой. Шкафная здешняя жизнь неожиданно стала меня забавлять.

— Трусы?

— Обойдешься. Так и быть, выбери себе ремень.

— Это компенсация за отнятую невинность? — я постаралась соорудить ухмылку в стиле душки Владика. Получилось?

— Это подарок, дура! — внезапно вышел из себя повелитель классических штанов и ремней.

Получилось. И я не дура. Наплевав на никому здесь ненужные слова благодарности, я ушла в кладовку. Щель в дверной створке оставила в палец шириной.

Кирсанов не прореагировал. Видно, его приступы клаустрофобии касались только ночной темноты.