Глава 5. Зверь в лесу

Дни текли странно и призрачно, словно в полусне. Два дня с момента того утра на пуховом одеяле. Два дня, за которые моя жизнь в этой глуши обрела новое, двойное дно.

Сейчас я стояла у окна, втихаря наблюдая за двором. Братья собирались куда-то вместе. Семен набрасывал упряжь на лошадь, запряженную в простую телегу, а Евстрат сгружал в нее инструменты — пилы, топоры. За дровами, что ли? Или на дальний покос? Я не спрашивала.

Мои мысли вились вокруг Семена. Да, похоже, мы «встречались». Если, конечно, тайные визиты на пару часов, пока брат в отлучке, можно так назвать. Он приходил, всегда с каким-от маленьким подарком — то горстью лесных орехов, то свежеиспеченным хлебом. Помогал по дому — приладил расшатавшуюся дверь, починил забор. И каждый раз его прикосновения — мимолетные, украдкой, когда он передавал мне инструмент или проходил мимо в тесных сенях, — заставляли кровь приливать к щекам и разливаться по телу томным теплом.

Но была одна деталь, которая отравляла всю сладость этих моментов. Он был тенью. Он крался к моему дому, оглядываясь через плечо. Его смех в моей избе был тихим, приглушенным, будто он боялся быть услышанным. Он старался быть незамеченным Евстратом.

А Евстрат… С тех самых пор он не сказал мне ни слова. Но его взгляды…

Они были повсюду. Когда я выходила за водой к колодцу — его глаза, холодные и тяжелые, прожигали меня с порога его избы. Когда я вешала постиранное белье — я чувствовала его пристальный взгляд на своей спине, заставляющий съеживаться. В них по-прежнему бушевала та же буря — ярость, презрение и что-то еще, невысказанное, что обжигало сильнее открытой ненависти.

Ситуация зашла в тупик. Если у нас с Семеном что-то серьезное, так больше продолжаться не может. Евстрат — его брат, его семья. Он должен узнать. Принять это как факт. Но как заставить этого молчаливого великана что-либо принять?

Я вздохнула, отходя от окна. Телега с братьями скрылась за поворотом. Впереди был долгий день одиночества, и его нужно было чем-то заполнить. И тут меня осенило. Грибы!

Мысль показалась блестящей. Во-первых, это дело, я никогда не ходила по грибы, это будет приключением. Во-вторых, если повезет, вечером я смогу приготовить собранный урожай, и это будет мой скромный ужин для Семена. Жареная картошка с грибами… А в-третьих… самый безумный и рискованный план. Если я предложу грибы и Евстрату… Может, это станет тем самым маленьким мостиком? Жестом доброй воли, который растопит хоть каплю его льда.

Энтузиазм заставил меня действовать быстро. Я нашла в сенях старую плетеную корзинку, протерла с нее пыль. Достала айфон. Запас батареи был критически мал, но я успела загрузить иллюстрированную энциклопедию съедобных грибов и открыть офлайн-карту местности, тщательно отметив на ней свой дом синей точкой. «Главное — не потеряться», — строго напомнила я себе, с ужасом вспоминая бескрайние таежные массивы на горизонте.

Я переоделась в самые практичные вещи — прочные джинсы, флисовую кофту и кроссовки, которые уже не жалко было замарать. Накинув на плечи легкую куртку и взяв корзинку в руки, я сделала глубокий вдох и вышла из дома, направляясь к темной опушке леса, что манила и пугала одновременно.

***

Лес поглотил меня с первых же шагов. Воздух стал гуще, наполненным влажным ароматом хвои, прелой листвы и чего-то неуловимого, дикого. Солнечные лучи пробивались сквозь плотный полог листвы редкими, золотистыми столбами, в которых кружились мошки.

Первые минуты были упоительными. Я, как одержимая, скользила взглядом по земле, сверяя каждую находку с картинками на экране айфона. Вот семейство лисичек — ярко-желтые, воронковидные, точно как в энциклопедии! Я аккуратно срезала их складным ножиком, который взяла на кухне, и с гордостью положила на дно корзинки. Потом наткнулась на боровики — крепкие, бархатистые на ощупь. Восторг от «тихой охоты» был таким же острым и азартным, как от удачно заключенной сделки.

Я уходила все дальше и дальше, зачарованная процессом. Вот странный гриб с красной шляпкой в белую крапинку — поганка, пронеслось в голове, и я с торжеством прошла мимо. Вот еще какие-то пластинчатые… Я присела на корточки, чтобы рассмотреть их, в упоении забыв обо всем на свете.

Именно в этот момент я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий. Я выпрямилась и огляделась.

Куда я пришла?

Деревья вокруг стояли плотной, незнакомой стеной. Тропинка, которую я считала главной, куда-то бесследно исчезла. Я покрутилась на месте, пытаясь сориентироваться. Сердце застучало тревожнее. Я достала телефон. На экране сиял значок «Нет сети», а синяя точка моей геолокации беспомощно замерла на белом фоне офлайн-карты, не двигаясь. Я тыкала в экран, пыталась перезагрузить приложение — все было тщетно. Электронный проводник предал меня.

«Не паниковать, — приказала я себе. — Главное — не паниковать».

Я пошла в том направлении, где, как мне казалось, должна была быть деревня. Минут пятнадцать быстрого шага, а вокруг все те же бесконечные стволы деревьев. Никаких признаков цивилизации. В горле встал комок.

«АУ!» — крикнула я, и мой голос глухо разбился о мохнатые еловые лапы. В ответ лишь куковала где-то в вышине невидимая кукушка, да с ветки на ветку с шуршанием перепрыгнула рыжая белка, равнодушно глянув на меня черными бусинками глаз.

«АУ! Кто-нибудь! СЕМЕН!» — закричала я уже отчаяннее, почти плача. «ЕВСТРАТ!»

Тишина. Глухая, безразличная, всепоглощающая. Ее нарушал

и только звуки леса, которые теперь казались не мирными, а зловещими. Треск сучка под чьей-то невидимой лапой. Шорох в кустах. От этого становилось еще страшнее.

Паника, сдерживаемая до этого силой воли, вырвалась на свободу. Я побежала, уже не разбирая направления, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух. Ветки хлестали меня по лицу, словно пытаясь удержать. Корзинка с грибами стала невыносимо тяжелой, и я в отчаянии швырнула ее, рассыпая по мху свой бесценный урожай.

Ноги подкосились. Я просто не могла больше бежать. Из последних сил я доплелась до огромного, замшелого пня и рухнула на него. Слезы текли по лицу сами собой. Я была так глупа! Так самонадеянна!

Холод, пробирающий до костей, заставил меня дрожать мелкой дрожью. Моя модная спортивная курточка была идеальна для города, но здесь, в сыром лесу, она не спасала. Я съежилась, обхватив колени руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Силы покидали меня вместе с надеждой. Глаза слипались. Осознание полной беспомощности и жуткой усталости было сильнее страха.

«Я просто закрою глаза на минутку… — подумала я, ощущая, как сознание уплывает в темноту. — Просто согреюсь немного…»

И почти в тот же миг, сквозь нарастающий туман в голове, до меня донесся звук. Сначала далекий, потом все ближе. Вой. Одинокий, протяжный, полный нечеловеческой силы. Он был гораздо ближе, чем в прошлые ночи. И он приближался.

Последняя мысль перед тем, как темнота окончательно поглотила меня, была почти спокойной, полной обреченности:

«Ну вот… Волки. Съедят.»

***

Сознание возвращалось ко мне обрывками. Сначала я почувствовала не холод мха, а жесткую, горячую поверхность — его грудь, обтянутую грубой тканью рубахи. Потом запах — дымный, звериный, смешанный с хвойной смолой и потом. Он был таким густым и реальным, что вытеснил из легких весь лесной холод. Потом я осознала движение. Он нес меня, как перышко, одной рукой под спиной, другой под коленями, прижимая к себе так крепко, что дышать было трудно, но и невероятно безопасно. Я приоткрыла глаза и увидела снизу его профиль — скулу, обтянутую кожей, упрямый подбородок, скрытый бородой. Евстрат.

Он не смотрел на меня. Его шаги были уверенными, он шел по лесу, как по собственному двору. Вскоре он нашел небольшую поляну, опустил меня на землю, скинул с себя свой тяжелый ватник и расстелил его на земле. Одними лишь ловкими движениями рук он собрал хворост, высек огнивом искру, и через мгновение уже потрескивал костер, отгоняя мрак и наполняя воздух живительным теплом.

Я сидела, закутавшись в его ватник, который был насквозь пропитан его запахом, и дрожала уже не только от холода, но и от шока, и от чего-то еще, что сидело глубоко внутри. Он присел рядом, его огромное тело заслонило от меня весь мир.

— Дура, — его голос был низким и хриплым, но без привычной злобы. — Ты зачем одна в лес пошла?

— За… за грибами, — прошептала я, чувствуя себя идиоткой. — Хотела… угостить. Заблудилась.

Он цыкнул языком, коротким, осуждающим звуком. Его рука легла мне на спину, и он притянул меня ближе к костру, к себе. Его ладонь была огромной и шершавой, она прожигала ткань куртки.

— Вся дрожишь, — проворчал он, и в его интонации сквозь презрение пробивалась какая-то странная, грубая забота. — А еще даже не наступили холода. Сразу видно, городская. Опасно таким, как ты, тут.

Я не сопротивлялась. Наоборот, я рефлекторно прижалась к его плечу, ища источник тепла. Он был как печка — мощный, излучающий жар. Дрожь понемногу отступала, сменяясь нарастающим осознанием происходящего. Мы. Одни. В лесу. И он, этот злой, молчаливый дикарь, которого я боялась, спас меня. И теперь он грел меня в своих объятиях.

Я подняла на него взгляд и поймала его взгляд — пристальный, горящий, как угли в костре. В нем не было ни насмешки, ни гнева. Была лишь сконцентрированная, невысказанная интенсивность, от которой у меня перехватило дыхание. Я смутилась, отвела глаза.

— Я даже не знаю… как отблагодарить, — пробормотала я, сама не зная, что говорю.

Он медленно, почти гипнотизирующе, провел большим пальцем по моей щеке, смахивая след высохших слез. Его прикосновение было обжигающим.

— Я, кажется, знаю, — прошептал он, и его голос прозвучал как обещание и как приговор.

И все перевернулось. В его взгляде что-то щелкнуло. Он не стал целовать меня. Он схватил ворот моей модной куртки и с силой рванул на себя. Молния сломалась с треском. Потом его руки были на моей кофте, и вот я уже сидела перед ним в одном тонком бюстгальтере, кожа покрываясь мурашками не от холода, а от его взгляда. Во мне что-то вспыхнуло в ответ — темное, отчаянное, запретное. Я потянулась к его рубахе, срывая пуговицы, сдирая ее с его могучего торса. Он не помогал, но и не мешал, позволяя мне обнажать его, и его глаза при этом пылали.

Когда его грубая, волосатая грудь оказалась обнажена, он рыкнул — низко, по-звериному — и перехватил инициативу. Его руки, огромные и шершавые, сжали мои запястья, скрутили их за спиной, лишив возможности двигаться. Он грубо развернул меня, прижал к земле, к его же ватнику. Я чувствовала каждую выпуклость его мускулов, каждое жесткое волокно ткани под собой.

Он не был нежен. Он был диким зверем, наконец-то дорвавшимся до вожделенной добычи. Он стянул с меня трусики и вошел в меня с одного резкого, властного толчка, заполнив собой все пространство, заставив вскрикнуть от боли, смешанной с невероятным, шокирующим наслаждением. Его ритм был неистовым, первобытным. Он не искал моих точек, не старался доставить удовольствие. Он просто брал, подчинял, утверждал свою власть. И в этой грубой, животной простоте было что-то, что сводило меня с ума.

Семен был искусным любовником, доводящим до исступления тонкой игрой. Евстрат был стихией, которая просто сметала все на своем пути. Я не выдержала. Волны оргазма накатывали на меня одна за другой, дикие, неконтролируемые, вырывая из горла сдавленные, хриплые крики. Я теряла рассудок, растворяясь в этом грубом обладании, в этом огне, который пожирал нас обоих.

Его грубые, властные толчки заставляли моё тело податливо пружинить на ватнике, а в горле стоял комок сдавленных стонов. Воздух свистел в лёгких, вытесняемый его мощью.

— Тише, — его хриплый шёпот прозвучал прямо у уха, обжигая. Большая ладонь легла на мой затылок, прижимая лицо к грубой ткани. — Рычи тише, городская.

Это унизительное прозвище, произнесенное с такой животной нежностью, заставило ёкнуть сердце и с новой силой сжаться внутри. Он чувствовал это, и низкий, довольный рык вырвался из его груди.

— Дрожишь, — констатировал он, и его бедра на мгновение замерли, вогнав в меня себя до предела. — От страха? Или от того, как тебя имеет дикарь?

Он не ждал ответа. Одна его рука по-прежнему сковывала мои запястья за спиной, а другая соскользнула с затылка на мою ягодицу. Шлепок прозвучал негромко, но звучно, отдаваясь в тишине леса и в моём вздрагивающем теле. Боль была острой, быстрой, и за ней тут же разлилось пьянящее тепло, заставившее выгнуться навстречу его ладони.

— Вот так, — проворчал он, и его пальцы впились в нежную кожу, ос

тавляя следы. — Мягкая. Изнеженная. А принимаешь, как…

Он не договорил, сорвавшись на свой родной, грубый язык, слова которого я не понимала, но смысл которых был ясен по тому, как его тело говорило с моим. Он вновь задвигался, и теперь каждый его толчок сопровождался коротк

им, властным шлепком, задающим новый, ещё более животный ритм. Унижение смешивалось с невероятным возбуждением, стыд — с восторгом. Я была его вещью, его добычей, и в этом тотальном подчинении была странная, извращённая свобода.

— Проси, — приказал он, и его зубы впились в мышцу моего плеча, оставляя не больный, а владеющий знак.

— Прошу… — выдохнула я, сама не веря своему голосу.

— Проси громче, городская. Хочешь кончить?

Он выскользнул из меня, оставив пустоту, и резко перевернул на спину. Его глаза в свете костра пылали триумфом и голодом. Он смотрел, как я лежу перед ним разгорячённая, покорная, с затуманенным взглядом.

— Да… — простонала я, не в силах выдержать его взгляд. — Прошу.

Это было всё, что ему было нужно. Он снова вошёл, на этот раз глядя мне прямо в глаза, и его движение было окончательным, утверждающим. Второй оргазм накатил с такой силой, что у меня потемнело в глазах, и я закричала, не в силах сдержаться, впиваясь пальцами в его волосатую грудь. Он рычал, добиваясь своего, и с последним, сокрушительным толчком излился в меня, его могучее тело на мгновение обмякло на мне, тяж

елое и потное.

Тишина, наступившая после его последнего рыка, была оглушительной. Он лежал на мне, тяжелый и мокрый, его дыхание постепенно выравнивалось. Я чувствовала бешеный стук его сердца где-то глубоко внутри себя, и свое собственное, которое начинало успокаиваться.

Потом он медленно, почти неловко, приподнялся на локтях, высвобождая меня. Его взгляд, еще несколько мгновений назад пылавший дикой властью, теперь был притушен, почти смущен. Он отвернулся, чтобы поправить одежду, и его движения потеряли ту звериную грацию, стали более человечными, даже немного угловатыми.

— Не помял? — его голос прозвучал непривычно тихо, и он кивнул на моё плечо, где краснел свежий след от его зубов.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Восторг и странная, щемящая нежность распирали меня изнутри.

Он встал, потупив взгляд, и протянул мне мою порванную куртку. Потом, видя, что я дрожу, скинул свою рубаху — ту самую, с кот

орой я сорвала пуговицы — и накинул мне на плечи. Ткань была грубой, но до боли теплой от его тела и пахла им — дымом, лесом и чем-то неуловимо своим.

— Прости за… грубость, — выдохнул он, не глядя на меня, поправляя огонь. — Не сдержался.

«Не надо извинений», — хотелось крикнуть мне. Эта грубость была честнее любой нежности. Она была правдой этого леса, его правдой. Но я лишь молча натянула его рубаху, утопая в ее размере, с наслаждением вдыхая запах.

Он потушил костер с поразительной эффективностью, засыпав его землей, и повернулся ко мне.

— Домой проводить. Пока опять не заблудилась.

Он не взял меня на руки, но

его рука легла на мою спину, ведя сквозь темнеющий лес. Его прикосновение теперь было не властным, а охраняющим. Мы шли молча, и это молчание было наполнено грохотом мыслей в моей голове.

И главная из них, набирающая обороты с каждым шагом к деревне: Блин. А Семен?

Вот он, его дом, вот мой. Свет в окнах у Семена не горел. Слава богу. Значит, он еще не вернулся.

Евстрат остановился у моего крыльца. Он стоял, могучий и неловкий, в одной майке, несмотря на вечерний холод, его сломанная рубаха была на мне.

— Заходи. Грейся, — бросил он и, развернувшись, быстрыми шагами направился к своей избе.

Я заскочила внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно вор. Сердце колотилось. Я была в его рубахе. От меня пахло им, костром и сексом. Таким, который невозможно скрыть или списать на усталость.

И вот он, главный, мучительный вопрос: что теперь? Как я смогу смотреть в глаза Семену, зная, что только что его брат… А главное — зная, что я не просто подчинилась, а жаждала этого?

Я медленно сползла по двери на пол, закутавшись в ткань, что пахла грехом и спасением одновременно. Две недели назад я думала только о том, как бы побыстрее продать этот дом. Теперь же у меня было двое мужчин, тайна, которую невозможно хранить, и чувство, что я стою на краю пропасти, в которую мне отчаянно хочется прыгнуть.