Глава 6. Медведь и лис

Я спала сладко и глубоко, как не спала, кажется, никогда. Тело было тяжелым, расслабленным, в нем приятно ныли мышцы и сладостно пульсировали самые потаенные места. Сон был черным и безмятежным, без снов, просто блаженная пустота.

Его появление я почувствовала, даже не открывая глаз. Скрип половицы, знакомый шаг, запах — на этот раз свежего хлеба и чего-то цветочного. Я приоткрыла веки. Семен стоял у кровати, в руках у него была деревянная кружка, полная спелой лесной земляники.

— Утро, — его голос был ласковым, как солнечный свет в окне.

Он не стал спрашивать, не стал говорить ни о чем. Молча, с легкой улыбкой в уголках глаз, он поставил кружку с земляникой на тумбочку. Каждая ягода, казалось, впитывала в себя утреннее солнце. Потом его пальцы нашли пуговицы на его простой холщовой рубахе. Он скинул ее через голову, и я увидела, как утренний свет золотит его торс, подчеркивая каждую выпуклость рельефных мышц, каждую тень между ними.

Он скользнул под одеяло, и его кожа действительно была прохладной, пахнущей лесной свежестью. Я невольно вздрогнула, прижимаясь к нему, и тут же почувствовала, как его тело отзывается на мое прикосновение, стремительно согреваясь. Его руки обвили меня, одна легла под шею, другая принялась совершать медленный, гипнотический путь вниз по моей спине, заставляя каждый позвонок, каждую мышцу расслабляться и трепетать.

Этот секс был полной противоположностью вчерашнему. Он был медленным, нежным, почти ленивым. Его губы нашли мои не в жгучем порыве, а в долгом, сладком поцелуе, из которого не хотелось выныривать. Его язык скользил, вкусный, как те ягоды, что стояли рядом. Потом его поцелуи поползли вниз, оставляя влажные, горячие следы на моей шее, в ложбинке между ключицами. Он задерживался на каждом сантиметре кожи, словно заново составляя карту моего тела, пробуждая ее своим благоговейным прикосновением.

Когда он оказался между моих ног, он не стал сразу входить. Он ласкал меня пальцами, растягивая момент, доводя до исступления одним лишь обещанием близости. Я стонала, выгибаясь, уже полностью готовая, влажная и горячая для него. И только тогда, встретившись со мной взглядом — глубоким, зеленым, полным невысказанных чувств, — он вошел. Медленно. Бережно. Давая мне почувствовать каждый миллиметр его продвижения, каждую пульсацию. Мы замерли на секунду, слившись воедино, и в этой тишине было больше страсти, чем в любом крике.

А потом начался танец. Плавный, глубокий, бесконечно чувственный. Его бедра двигались с гипнотической ритмичностью, каждое движение было выверенным и попадало точно в цель. Я обвила его ногами, впилась пальцами в его плечи, полностью отдаваясь этому потоку. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде я читала не просто желание, а нечто большее — признательность, нежность, обладание.

Оргазм накатил на меня не взрывной волной, а долгой, нарастающей дрожью, которая началась глубоко внутри и разлилась по всему телу, заставив его содрогнуться в его объятиях. Я кончила тихо, с долгим, срывающимся стоном, и он, почувствовав это, накрыл мой рот своим поцелуем, поглощая мой крик. Его собственное удовольствие наступило через мгновение — он содрогнулся, пронзительно и глубоко, и я услышала, как мое имя срывается с его губ в порыве нежности, больше похожей на молитву.

Мы лежали, сплетенные, кожа к коже, и наше дыхание постепенно выравнивалось. Он потянулся к тумбочке, взял ягоду и поднес к моим губам. Я взяла ее с его пальцев, и сладость лопнула во рту. Он смотрел на меня, его рука лежала на моей груди, ладонь прикрывала сердце.

И вот тогда, в этой блаженной, медовой истоме, он спросил. Легко, как бы невзначай, проводя кончиками пальцев по моей щеке, смахивая выступившую слезу счастья.

— А где ты была вчера вечером? Я заходил — тебя не было.

Ледяная игла пронзила все мое тело, от макушки до пят. Он знает. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, заколотилось в панической аритмии. Перед глазами встал образ Евстрата — его горящий взгляд, его грубые ладони на моей коже, его шепот. Предательская влага между ног, оставшаяся после Семена, вдруг показалась мне позорным клеймом.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло и неестественно высоко. Я отвела взгляд, уставившись в медную заклепку на печке. — Грибы. Пошла за грибами. Просто… надолго засиделась. Заблудилась немного.

Он смотрел на меня. Молча. Его зеленые глаза, только что такие мягкие, стали непроницаемыми, как поверхность лесного озера. Секунда тянулась вечностью. Я чувствовала, как по моей спине струится холодный пот, ожидая допроса, вспышки гнева, разоблачения.

Но он лишь тяжело вздохнул.

— Ладно, — просто сказал он, и его палец снова провел по моей щеке, но теперь это прикосновение было другим — настороженным. — Больше одна не ходи. Опасно.

Он поцеловал меня в лоб — быстрый, прощальный поцелуй — и поднялся с кровати. Я лежала, притворяясь расслабленной, пока он одевался и выходил из избы.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна, в смятении, с гложущим чувством вины, которое разъедало душу. Но под ним, постыдное и неукротимое, пульсировало странное возбуждение. Возбуждение от этой лжи, от этого риска, от этого головокружительного ощущения, что я играю с огнем, и оба эти пламени — нежное и яростное — готовы меня поглотить.

***

Оставшись одна, я не нашла себе места. Тело еще помнило каждое прикосновение — и нежную ласку Семена, и грубую власть Евстрата. Я металась по избе, пытаясь занять себя уборкой, но в итоге просто прилипла к окну, втихаря высматривая то одного, то другого.

И тут меня осенило. Я сижу здесь, в богом забытой сибирской глухомани, в доме, больше похожем на декорацию к фильму ужасов, и у меня… два любовника. Два! И оба — с ума сходящие мужики, каждый из которых мог бы стать героем эротических фантазий любой нормальной женщины.

Горько-ироничный смешок вырвался у меня наружу. Ну конечно. Вместо Сейшел — Светлые Ключи. Вместо спа-процедур — растопка печки. А вместо одинокого вечера с бокалом вина — полноценный, с позволения сказать, «секс-курорт» с двумя «инструкторами». Да еще и по акции «все включено» — включая грибы, дичь и починку печки. Мать-перемать, как меня угораздило?

Мой взгляд упал на Евстрата, который рубил дрова с такой яростью, будто каждое полено было его личным врагом. Брутальный, совсем уж звериный. От него веяло силой медведя — мощной, нерассуждающей, прямой. Он не соблазнял, он брал. И, черт побери, в этой первобытной простоте был свой пьянящий наркотик.

Потом я увидела Семена. Он что-то мастерил у сарая, и его движения были ловкими и точными. Хищный, изощренный. Настоящий лис. Он подходил к делу с умом, выверял каждый шаг, доводил до исступления искусной игрой. Он не брал штурмом, он заманивал в свои сети, и ты тонула в них с наслаждением.

Медведь и Лис. Два диких хищника, запертых в телах простых деревенских мужиков. И оба, что было совершенно очевидно, с очень, очень жестким недотрахом. Годы жизни в глуши, без женщин, сделали из них настоящих секс-бомб замедленного действия, и я, похоже, оказалась той самой спичкой, что подожгла фитиль.

Но чего уж греха таить — я и сама была той еще пороховой бочкой. Год. Целый год я была вся в работе, в проектах, в бесконечных переговорах. Личная жизнь — ноль. Романы — мимолетные и пустые. Тело изголодалось не просто по сексу, а по настоящему — по такому, где есть страсть, сила, даже эта звериная грубость. По мужикам, которые пахнут не дорогим парфюмом, а лесом и потом. Которые могут и дом починить, и доставить неземное наслаждение.

И таких… Таких в Москве и за деньги не найти. Здесь они были дикими, настоящими, без прикрас и условностей. И в этом был их главный секрет и невероятная притягательность.

Я отошла от окна, снова ощущая тот самый, знакомый уже жар внизу живота. Да, ситуация была абсурдной, опасной и абсолютно безнравственной. Но, черт возьми, я не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой… живой.

***

А вечером, когда сумерки начали сгущаться, пришел он.

Дверь открылась без стука. Евстрат стоял на пороге, огромный и молчаливый. В его руке была тушка свежезабитого зайца. Он бросил ее на стол с глухим стуком.

— Мясо есть будешь, — буркнул он вместо приветствия. — А не эти свои городские крошки.

Потом его взгляд упал на расшатавшуюся дверцу печки, которую я безуспешно пыталась починить. Он цыкнул языком, достал из кармана инструменты и, не говоря ни слова, принялся за работу. Я сидела и смотрела, как его могучие, неуклюжие с виду руки совершали точные, ловкие движения. Он делал это молча, сосредоточенно, и от этого его помощь казалась еще более интимной, чем прикосновение.

Через пятнадцать минут дверца печи, что еще недавно висела криво и скрипела, была как новая. Он встал во весь свой двухметровый рост, вытер ладони, испачканные сажей и маслом, о штаны и убрал инструмент. Потом его взгляд упал на меня. Он медленно, с тяжелой, звериной грацией, прошелся глазами по моей фигуре, от щиколоток до лица, и в его взгляде не было вопроса. Был молчаливый, неоспоримый приказ. Он смотрел на меня так, будто я была вещью, которую он только что починил и теперь собирался взять в пользование.

Он сделал шаг, и я инстинктивно отпрянула, но спина уже упиралась в стену. Он не спешил. Его большая, шершавая рука поднялась и легла мне на горло, не сдавливая, а просто утверждая контроль. Пальцы обхватили шею, большой палец провел по линии челюсти.

— Ложись, — его голос был низким, без эмоций. Приказом.

Он не стал ждать, пока я подчинюсь. Его руки схватили меня за бедра, подняли и опустили на старый, потрепанный ковер посреди комнаты. Он встал надомной на колени, его тень накрыла меня целиком. И снова он не торопился. Его глаза, темные и горящие, изучали меня. Он смотрел, как поднимается и опускается моя грудь в такт учащенному дыханию, как напрягаются мышцы на моем животе.

Одна его ладонь легла мне на живот, шершавая и тяжелая, прижимая к полу. Другая медленно, уверенно скользнула вверх, сгребла мою грудь, сжала ее так, что я ахнула — не от боли, а от шока и нахлынувшего возбуждения. Его большой палец провел по соску, заставив его затвердеть под тонкой тканью футболки.

— Моя, — прошипел он, и его рука рванула ткань вниз, обнажая грудь. Он наклонился, и его губы, грубые и жаркие, закрыли один сосок, а пальцы продолжали мять и ласкать другую грудь. Это не была нежность. Это была проверка собственности. Маркировка.

Потом его руки переместились ниже. Он перевернул меня на живот одним движением, его ладони сжали мои ягодицы, пальцы впились в мягкую плоть, оставляя красные отметины. Он приподнял мои бедра, устраивая меня так, как ему было нужно.

— Ничего не скрыто, — прорычал он у меня за спиной, и его пальцы грубо раздвинули меня, обнажая самую интимную часть. Я чувствовала его взгляд на себе, жгучий и неумолимый. — Вся моя.

И только тогда, удовлетворившись осмотром, он вошел в меня. Не с одного толчка, а медленно, неумолимо, заставляя почувствовать каждый сантиметр своего продвижения, каждую пульсацию. Его руки остались на моих бедрах, сжимая их, не давая пошевелиться, пока он не заполнил меня до предела.

Его ритм был яростным и властным. Он не просто занимался сексом, он утверждал свое господство над каждым дюймом моего тела. Я была его вещью, его территорией, и он помечал ее собой с каждой минутой. И в этом тотальном подчинении, в этой животной простоте, я нашла невероятную, освобождающую силу. Мое тело взорвалось оргазмом, немым и сокрушительным, и он, почувствовав мои конвульсии, издал низкий, торжествующий рык, прежде чем излиться в меня.

Он вышел так же резко, как и вошел, но не сразу отпустил. Его ладони, еще секунду назад сковывавшие мои бедра, разжались, и одна из них легла на мою поясницу — тяжело, почти по-хозяйски, будто проверяя, не трясусь ли я. Затем он встал с тихим кряхтением, поправил одежду, и его тень снова накрыла меня.

Я лежала на полу, разгоряченная, разомленная, не в силах пошевелиться. Он стоял надомной, и я чувствовала его взгляд — пристальный, изучающий. Не как на женщину, а как на… свою вещь, за которой нужен уход.

— Мясо ешь, — его голос прозвучал так же грубо, но теперь в нем проскальзывала не просто констатация, а приказ, продиктованный заботой. Он кивнул на тушку зайца. — Худющая. Ветром сдует.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моим оголенным бедрам, и он резко, почти сердито, накрыл их сброшенной моей же кофтой, что валялась рядом. Жест был не нежным, а практичным, будто он укутывал ценный, но хрупкий груз от непогоды.

— И печь топить не забывай, — добавил он уже от двери, бросая последний взгляд на ту самую дверцу, которую только что починил. — Знобить тебя будет.

И только тогда он развернулся и вышел, грузно ступая по половицам. Дверь захлопнулась, а я осталась лежать на ковре, закутанная в свою же одежду, с запахом его кожи и дыма в ноздрях, с памятью о его грубых руках на своем теле. И с огнем, что он разжег во мне — огнем, который грел куда лучше любой печки. В его словах не было ни одного ласкового слова, но в этой суровой, практичной заботе было больше настоящего тепла, чем в десятках сладких фраз. Он не просто взял то, что хотел. Он обеспечивал. И по-своему — оберегал.

***

Я осталась сидеть на полу, прислонившись к теплой печи. Все мое существо гудело от пережитого. Два мужчины. Два таких разных оргазма. Немыслимое, греховное, порочное двойное наслаждение.

«Блин, — пронеслось в голове, — надо сваливать. Пока они друг друга не перебили. Пока я не сошла с ума».

Но тело кричало обратное. Оно было благодарным, усталым и до краев наполненным жизнью. «Как же не хочется...»

В эту ночь я легла спать одна, но чувствовала себя... защищенной. Насыщенной. Я утонула в пуховой перине, и сон накрыл меня мгновенно. Он был глубоким и безмятежным.

И впервые за все время, что я здесь, ночь за окном была абсолютно, оглушительно тихой. Никакого воя. Только мертвая, благоговейная тишина.