Глава 8. Противоядие

Я лежала, не двигаясь, боясь спуговать эту хрупкую, невозможную реальность. Два диких зверя, уснувших, прижавшись к своей добыче, но теперь охраняющих ее покой.

Первым, как и положено медведю, проснулся Евстрат. Он не вскочил, а лишь глухо крякнул, почувствовав, что я не сплю. Его рука на моем бедре сжалась на мгновение — не грубо, а скорее проверяя, на месте ли я. Потом он медленно, чтобы не разбудить брата, высвободился, его место на матрасе тут же остыло. Он встал, потянулся, кости хрустнули, и босиком, в одних штанах, пошел к печи. Ни слова. Просто начал с утра делать свое дело — готовить еду.

Шум и запах разжигаемых дров разбудили Семена. Он повернулся ко мне, и в его зеленых, еще сонных глазах вспыхнула знакомая усмешка. Он нежно провел рукой по моему плечу, поцеловал в висок и тоже поднялся.

«Кофе будешь?» — тихо спросил он, и это прозвучало так же естественно, как если бы мы были вместе сто лет.

Я осталась лежать, укутанная в тепло двух тел, и наблюдала за ними. Евстрат, сосредоточенно помешивая кашу в чугунке. Семен, разминающий в чашке зерна для заваривания. Вчера их руки рвали на мне одежду и впивались в кожу. Сегодня эти же руки готовили мне завтрак.

Евстрат, закончив с кашей, порылся в груде своих вещей и швырнул мне в ноги свернутую в комок серую футболку. Жест был таким же брутальным, но смысл — совершенно иным. «Надень, твоя вся порвана». Я натянула ее. Ткань была грубой, но до боли теплой и пахла им — дымом и лесом.

Я села, кутаясь в простыню, и огляделась. Их дом. Аскетичный, мужской. Стены из темных бревен, на полу — огромный, простеганный медвежий полушубок, вместо ковра. Оружие на стене, медная утварь, пахнущая дымом. Ничего лишнего. Но в этом не было суровости. Была какая-то первобытная, сказочная уютность. Как в логове, где тебя любят и защищают.

Семен подал мне кружку с дымящимся кофе. Евстрат поставил передо мной миску с густой пшенной кашей.

«Ешь», — буркнул он, и в этом одном слове было больше заботы, чем в десятках сладких фраз.

И я сидела на медвежьей шкуре, в футболке одного из своих дикарей, с кофе от другого, и понимала, что бежать отсюда — величайшая глупость в моей жизни. Это и есть тот самый дом, который она искала. Тот самый покой. И эти двое — его стены и его огонь.

***

Евстрат, не говоря ни слова, взял ружье и ушел в лес, бросив на прощание на нас тяжелый взгляд. Семен проводил его глазами и повернулся ко мне.

— Пойдем к тебе. Нарублю дров, пока он на охоте.

Мы перешли через двор в мой дом. Он работал молча и эффективно, а я наблюдала, как играют мышцы на его спине. В тишине, нарушаемой лишь стуком топора, было что-то доверительное.

Когда работа была закончена, он зашел внутрь, выпил стакан воды и сел за стол, вдруг став серьезным.

— У нас с братом… есть предположение, — начал он, глядя на кружку в своих руках. — Евстрат не верит, считает это сказками. Но я думаю, что Изольда где-то здесь, в этом доме, спрятала настоящие заговоры. Не просто травы, а то, что может снять проклятие.

Я замерла, сердце заколотилось.

— Но для этого их должна найти и провести… сильная колдунья, — он поднял на меня взгляд, и в его зеленых глазах горела непоколебимая уверенность. — И я уверен, что это ты.

В моей голове все смешалось. Надежда! Спасти их, дать им нормальную жизнь! А следом — внутренний хохот: Какой блин ведьмы? Я — Виолетта Орлова, я составляю отчеты, а не заклинания! И тут же леденящая душу мысль: А если найду… мне придется уехать? Оставить их и забыть?

— Я… попробую, — тихо сказала я, и это «да» было самым сложным решением в моей жизни.

Семен улыбнулся, но в его улыбке была грусть. Он протянул руку и коснулся моей щеки.

— Ты очень горячая… Извини, что мы были… немного грубыми. Это наше звериное. Оно не всегда умеет по-другому.

Я потупила взгляд, сгорая от стыда. Скажи ему! Скажи, что эти грубые руки и властные прикосновения были лучшим, что случалось с тобой! Но слова застряли в горле. Я лишь молча покачала головой, давая понять, что не в обиде.

— Семен… а каково это? Превращаться?

Он вздохнул, и его взгляд ушел в себя.

— Сначала это как… будто все кости ломают, а мышцы выворачивают наизнанку. А потом… ты перестаешь быть собой. Ты — это боль, ярость, голод. И ты не можешь это контролировать. Это самое страшное.

Мне стало до слез жаль их обоих. Эти сильные мужчины были пленниками в собственных телах.

— А что… — голос мой дрогнул. — Что, если противоядие не найти? И если я… мне придется уехать?

Лицо Семена стало каменным.

— Когда Изольда вышла замуж за другого и перестала быть с нашим прадедом… он потерял контроль окончательно. Превращался в рандомные моменты, средь бела дня. Дичал на глазах у жены и дочерей. В итоге он ушел. В глушь. В землянку. Оставил все. Познав ту самую и потеряв ее… это хуже смерти. Это медленное безумие.

У меня перехватило дыхание. Это был не просто намек. Это был смертный приговор, который она вынесла им обоим, если уйдет.

Семен встал, подошел и обнял меня. Его объятия были крепкими и нежными.

— Мне пора. Нужно помочь брату. — Он поцеловал меня в лоб, долго и тепло, а потом вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине старого дома, но теперь он был наполнен страшной правдой. Они не просто хотели меня. Они в прямом смысле нуждались во мне, чтобы выжить.

Я достала телефон. Батарея была на нуле, но я успела.

Написала короткое сообщение своему заму в Москве: «Неожиданные обстоятельства. Прошу оформить мне еще один месяц отпуска за свой счет. Подробности позже. Орлова».

Я положила телефон на стол. Решение было принято. Я не знала, ведьма я или нет. Но я должна была остаться. Хотя бы попробовать их спасти.

Решение было принято. Смс отправлено. Теперь словам должны были последовать дела.

Я начала с того, что просто обошла свой новый — или, вернее, очень старый — дом, вглядываясь в каждый угол. Раньше я видела здесь лишь пыль и хлам. Теперь же каждый предмет был потенциальной уликой, ключом.

Из глубоких недр сундука я извлекла несколько потрёпанных тетрадей в клеенчатых переплетах. Блокноты? Дневники? Страницы были испещрены тем же причудливым почерком, что и в гримуаре, — смесью старорусского и непонятных символов. «Абракадабра», — с досадой подумала я, проводя пальцем по загадочным схемам, похожим на переплетение корней и звёзд. Я, Виолетта Орлова, могла сходу разобраться в сложнейшем финансовом отчёте, а здесь чувствовала себя полной невеждой.

Потом пошли амулеты. Я аккуратно разложила их на столе: сплетённые из кожи и конских волос, инкрустированные когтями и клыками. Они были тяжёлыми и холодными на ощупь, будто вобравшими в себя вековой холод сибирских ночей.

И, конечно, травы. Пучки и пучки, висящие под потолком. Я встала на табурет и сняла несколько. Одна пахла мёдом и солнцем, другая — горькой полынью, третья — чем-то вовсе незнакомым, пьянящим и опасным. Я достала ноутбук, открыла браузер и начала гуглить: «Зверобой магические свойства… полынь в обрядах… можжевельник очищение…»

Но инерция московской жизни быстро наткнулась на сибирскую реальность. Модем упорно показывал нулевые палочки. Мобильный интернет, поймав одну-две волны, тут же тратил последние проценты батареи на загрузку криво отображаемых страниц. Через полчаса экран погас, оставив меня наедине с тишиной, травами и непонятными письменами.

Я сошла с табурета, вся в пыли, и выдохнула. Усталость накатывала, смешанная с лёгким отчаянием. Я ничего не понимала.

Но время у меня есть, — напомнила я себе. Целый месяц.

И эта мысль странным образом успокоила. Я не должна была найти ответ за один день. Я должна была начать искать.

А пока… Пока нужно было жить. Я прибрала разложенные сокровища в сундук, подошла к окну. Сумерки уже начинали густеть, окрашивая небо в сиреневый цвет. Скоро они вернутся.

И от этой мысли по телу разлилось знакомое, томное тепло, смывая усталость и тревоги. Вечер. Ночь. Они.

Я улыбнулась, впервые за весь этот долгий, насыщенный день, почувствовав не тяжесть долга, а лёгкое, пьянящее предвкушение. Сейчас я приму душ (благо, воду в рукомойнике Семен уже принёс утром), надену что-нибудь… а может, и не надену ничего особенного. Главное — быть готовой к ним.

К своим дикарям. К новой ночи, полной тайн, которые были куда приятнее и желаннее, чем все эти пыльные книги.

***

Сумерки сгустились в полночь, когда я переступила порог их избы. Я смыла с себя пыль веков и трудового дня, и теперь кожа пахла только чистотой и легкими нотами своего парфюма, привезенного из Москвы, — каплей цивилизации в этом диком мире.

Они обернулись. Евстрат, чинивший упряжь, и Семен, перебиравший травы у стола. В воздухе повисла та самая, знакомая, густая тишина, но теперь в ней не было вызова — было ожидание.

Я ничего не сказала. Просто скинула куртку, а затем, не спеша, стянула свитер и джинсы, оставаясь в тонкой шелковой сорочке. Потом и она упала на пол. Я стояла перед ними полностью голая, освещенная лишь дрожащим светом камина, чувствуя на своей коже их взгляды — не властные, а… благодарные.

Первым подошел Семен. Он прильнул губами к моей шее, его поцелуи были медленными, сладкими, как мед. Его пальцы скользнули к моей груди, лаская и закручивая соски, пока от каждого прикосновения по всему телу не бежали разряды тока. Я закинула голову со стоном.

И тут к моей спине прижался Евстрат. Его руки, шершавые и тяжелые, легли на мои бедра, а потом одна из них грубовато, но без прежней ярости, скользнула между моих ног. Он не входил в меня, а ласкал, его пальцы находили нужные точки с удивительной точностью, контрастирующей с его силой.

— На шкуру, — хрипло прошипел он мне в ухо.

Они уложили меня на теплый, простеганный медвежий полушубок перед камином. Огонь рисовал танцующие тени на наших телах. Они стояли на коленях надо мной, два бога из плоти и крови, и их руки, губы и языки исследовали каждую частичку меня. Семен опустился между моих раздвинутых ног, а Евстрат приподнял мою голову, направляя свое напряжение к моим губам.

Не было борьбы, не было дележа. Был лишь ритм, волна, на которой я покачивалась, как в колыбели. Пальцы Семена входили в меня, его язык выписывал круги на клиторе, а в это время я принимала в рот Евстрата, чувствуя, как его мощное тело содрогается от наслаждения. Их руки сжимали мою грудь, ласкали бедра, и я была центром их вселенной, источником их тепла и покоя.

Я кончила впервые тихо и глубоко, с долгим выдохом, все тело выгнувшись в арке. Но они не остановились. Они перевернули меня на живот, и я почувствовала ладонь Евстрата на своей ягодице — не болезненный шлепок, а властное, одобряющее прикосновение. И снова начался танец, теперь сзади, глубже, медленнее. Семен вошел в меня, а Евстрат, стоя на коленях передо мной, целовал меня, его пальцы вплетались в мои волосы.

Второй оргазм накрыл меня с такой силой, что мир померк, и я закричала, и мой крик слился с их низкими, сдавленными стонами. Они кончили почти одновременно, и я почувствовала, как их семя, горячее и живое, наполняет меня, и это было финальным аккордом, скрепляющим наш союз.

Мы лежали потом, сплетенные втроем на шкуре, потные, уставшие и безмерно счастливые. Огонь в камине освещал наши тела. Моя рука лежала на мощной спине Евстрата, чувствуя биение его сердца. Ладонь Семена нежно гладила мой живот.

— Красивая, — прошептал Семен, целуя мое плечо.

— Сильная, — негромко добавил Евстрат, и его пальцы провели по моему бедру.

И тогда они сказали это снова, хором, их голоса слились в один, идущий из самой глубины их существ:

— Наша.

И в этот раз я не испугалась и не усомнилась. Я прижалась к ним крепче, закрыла глаза и мысленно ответила: Да. Ваша. И впервые за долгое время почувствовала, что наконец-то нашла не просто место, а тот самый дом, где тебя любят, хотят и защищают — всем сердцем, всей душой и всей своей дикой, звериной силой.