Глава 9. Шрамы

Дни текли, сливаясь в одно золотисто-страстное полотно. Утро начиналось с поисков в пыльных фолиантах, день прерывался то нежными ласками Семена в сенях, то внезапной, властной страстью с Евстратом у горячей печи. Ночь же принадлежала им обоим, где я была центром их вселенной, мостом между двумя берегами одной реки.

Но даже в этом единстве оставалась пропасть. Семен был понятен. Его ухаживания, его слова, его взгляды — я читала их как открытую книгу. Евстрат же оставался загадкой, пугающей и манящей стихией. Его молчание было громче любого слова.

И вот однажды Семену пришлось уехать в райцентр — купить гвоздей и соли, которых не оказалось в деревне. Мы остались одни. Я сидела на лавке, пытаясь расшифровать очередной завиток в блокноте Изольды, а он точил нож у печи. Тишина между нами была густой, напряженной.

— Евстрат… — начала я, не поднимая глаз, боясь спугнуть момент. — А у тебя… были дети?

Звук точильного камня резко прекратился. Я почувствовала, как его взгляд впился в меня.

— Нет, — отрубил он. — Не сложилось.

— А жена… ты ее любил?

Он тяжело вздохнул. Я уже ждала грубого окрика, но вместо этого он отложил нож и медленно повернулся ко мне.

— Любил, — его голос был низким и ровным, будто он рассказывал что-то о погоде. — Ленку. Красивейшая в селе была. С юности за ней бегал. Женился. Думал, жизнь удалась.

Он замолчал, глядя в огонь.

— А потом… это началось. Ночью в груди будто угли горячие. В лесу зверем становился. А к жене… подойти не мог. Не помогала она. Не та… кровь. Уходил ночами, чтоб ее не напугать. А она думала… ну, что все бабы думают. Что другая есть. Плакала. Ругались. Жили, как кошка с собакой.

Я слушала, затаив дыхание. Он говорил так, будто вытаскивал из себя занозу, сидевшую там годами.

— А однажды… не выдержала. Выбежала за мной в лес, в темноту. А я… я как раз. Лапы, клыки, все. Испугался за нее, зашипел, отшатнулся… а когтем — по лицу.

Он сжал кулак, его костяшки побелели.

— Шрам остался. От виска до подбородка. Она не кричала. Стояла, смотрела на меня… с таким ужасом и… брезгливостью. Сказала: «Я никому не скажу. Но жить с тобой не буду. Ты животное».

Он снова замолчал. В избе было слышно, как трещит полено в печи.

— Ушла. Через год замуж вышла. За пасечника. Детей родила. — Он горько усмехнулся. — А я… я по ночам под ее окнами ходил. В зверином облике. Ревновал. Хотел ее нового мужа… загрызть. Глупость. Детство.

— А сейчас? — прошептала я.

— Сейчас? — Он перевел на меня свой тяжелый взгляд, и в нем не было ни злобы, ни боли. Была лишь усталая, древняя покорность судьбе. — Сейчас я рад, что у нее все хорошо. Она была права. Она заслуживала нормальной жизни. А я… — он развел руками, указывая на избу, на лес за окном. — Я теперь здесь. Сначала один. А теперь… вот.

Это «вот» повисло в воздухе, и в нем было все: и я, и Семен, и наша странная троица, и надежда, которой он, возможно, уже и не смел себе позволить.

И тут, от этой щемящей жалости и нежности, в голове молнией сверкнула дикая, невозможная мысль: «А я… я ведь знаю его секрет. Я могу его усмирить. Я могла бы… подарить ему ребенка. И Семену. Стать для них тем, кем та женщина не смогла…»

Мысль была такой огромной, такой всепоглощающей и пугающей, что у меня перехватило дыхание. Я мысленно увидела себя с животом, а их — с горящими, счастливыми глазами.

И тут же, словно от ледяного душа, меня бросило в дрожь. Что со мной происходит? Я всегда была карьеристкой, планировала жизнь на пять лет вперед, а не фантазировала о том, чтобы рожать детей в сибирской глухомани от двух мужчин-оборотней! Это была не ее жизнь. Это была какая-то сказка, красивая и ужасная одновременно.

Я резко, почти испуганно, прогнала эту мысль, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было слишком. Слишком серьезно, слишком страшно, слишком… навсегда.

Чтобы скрыть смятение, я встала, подошла к нему и, не говоря ни слова, просто обняла. Прижалась щекой к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Он на мгновение замер, а потом его руки, медленно и неуверенно, обняли меня в ответ. Это был самый нежный жест, на который он был способен.

И в тот момент я поняла, что спасать нужно не только от проклятия. Спасать нужно от одиночества, от памяти о прошлой боли, от веры в то, что ты — чудовище.

Я буду их спасать. Обоих. Но мысль о детях… я припрятала ее в самый дальний и темный уголок сознания, испугавшись ее силы и той бездны перемен, которую она сулила.

***

Эти недели были самыми счастливыми в моей жизни. Мы сплелись втроем в одно целое, и я наконец-то перестала чувствовать себя гостьей в их мире. Я стала его частью.

Мы часами пропадали в лесу. Семен, смеясь, сажал меня себе на плечи, чтобы я рвала дикие яблоки, а я вцеплялась в его волосы и кричала от восторга, как девчонка. Евстрат, молча и сосредоточенно, носил меня на спине через болотистые низины. Я обнимала его за шею, прижималась щекой к его твердой лопатке и чувствовала, как под кожей играют его мышцы. Он никогда не комментировал эти моменты, но и не отстранялся. Его молчаливое принятие значило для меня больше десятка сладких фраз.

Они учили меня читать лес. Показывали съедобные коренья, учили по ветру угадывать погоду, по следу — зверя. И с каждым днем моя старая, московская кожа слезала с меня, как змеиная, обнажая что-то новое, дикое и настоящее. Мы были близки. Не только телами, но и душами.

И именно в этот момент, когда я почти забыла, зачем приехала, меня настигло озарение.

Я сидела на том самом поле с фотографии Изольды. Солнце садилось, и золотой свет лился сквозь метелки трав. Я не шептала заклинаний. Я просто сидела с закрытыми глазами, пытаясь почувствовать эхо прабабки в своей крови.

И вдруг меня наполнило. Не голос, а… знание. Ясное и холодное. Я будто увидела его — тугой, черный, болезненный клубок, сплетенный из страсти, боли и ошибки Изольды. И я поняла. Поняла, как его распутать.

Нужно было провести обряд. Здесь, на этом поле, в полнолуние. А закончить его… Сексом. Но не просто страстью, а магическим актом. Печатью. Символом того, что мы втроем добровольно выбираем друг друга, разрывая петлю проклятия.

Семену я сказала первым. Его лицо озарила надежда, но в зеленых глазах тут же мелькнула тень.

— Значит… после обряда мы будем свободны? По-настоящему? — спросил он.

И я услышала невысказанное: «А ты? Ты останешься с нами свободной?»

С Евстратом было сложнее. Он слушал, скрестив руки, его взгляд был тяжелым и недоверчивым.

— И все? — хрипло бросил он, когда я закончила. — Секс под луной, и все как рукой снимет? Слишком просто для векового проклятия.

В его голосе была не просто грубость. Была боль.

«Ты просто хочешь красивый финал, — прорычал он, и его слова впились в меня, как кинжалы. — Уехать с чистой совестью. Сделать одолжение дикарям и вернуться к своей нормальной жизни».

Я видела, как он сжимает кулаки. Он не верил в заклинание. Он верил в то, что видел: мой отпуск таял на глазах. И он, тот, кого уже однажды бросили, был готов скорее остаться в аду, но со мной, чем попасть в рай один.

Но сквозь стиснутые зубы, сдавленно, он все же выдавил:

— Ладно. Попробуем.

Они согласились. Но в ту же секунду в нашей избе стало нечем дышать. Вместо радости в воздухе повис тяжелый, давящий страх. Страх перед свободой, которая пахла прощанием. И леденящий ужас от того, что это прощание может стать для нас единственно возможной свободой.