Глава 10. Обряд

Полная луна висела над полем, заливая его холодным, серебристым светом. Каждая травинка отбрасывала четкую тень, и мир казался вырезанным из черного бархата и призрачного серебра. В центре поля я расстелила старое домотканое полотно, принесенное из дома Изольды.

Братья стояли поодаль, два темных, напряженных силуэта. Семен смотрел на меня с надеждой и трепетом. Евстрат — с молчаливым вызовом, будто ждал, что вот сейчас все рухнет, и его худшие опасения подтвердятся.

Я закрыла глаза, стараясь не думать ни о чем, кроме того знания, что пришло ко мне. Я не произносила слов. Я просто… направляла чувство. Чувство связи, благодарности, той дикой, всепоглощающей любви, что выросла во мне к этим двум мужчинам. Я представляла тот самый черный клубок в своей груди и мысленно, не спеша, начала его распутывать, посылая всю высвобождающуюся энергию им.

Воздух вокруг нас начал вибрировать. Беззвучно, но кожей я чувствовала легкое дрожание. Луна светила ярче, ее свет стал почти осязаемым, густым, как молоко.

— Идите, — прошептала я, не открывая глаз.

Они подошли. Я почувствовала их тепло по бокам. Их руки легли на мои плечи, и по моему телу пробежал разряд такой силы, что я едва не вскрикнула. Магия ли это была, или просто сила нашего притяжения, я не знала.

Я открыла глаза и посмотрела на них. Их лица в лунном свете были прекрасны и пугающи. В глазах Семена плясали зеленые искры. Взгляд Евстрата был темным пламенем.

— Теперь, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, низким и уверенным. — Мы должны стать одним целым.

Я скинула с себя платье и опустилась на полотно. Холодный воздух обжег кожу, но внутри меня полыхало пламя. Они, не сговариваясь, последовали за мной, их тела в лунном свете казались высеченными из мрамора.

Этот секс не был похож ни на один предыдущий. В нем не было яростной борьбы Евстрата или искусной нежности Семена. Это был… ритуал. Медленный, целенаправленный, пронизанный какой-то древней, нечеловеческой силой.

Семен вошел в меня первым, его движения были глубокими и выверенными, будто он вбивал колышек в саму землю, закрепляя нашу связь. Я обняла его, а мои руки потянулись к Евстрату, который стоял на коленях рядом. Я притянула его к себе, и его губы захватили мой сосок в жгучем, почти болезненном поцелуе.

Они менялись, двигаясь во мне и вокруг меня, как две стороны одного целого. В их прикосновениях была вся нежность мира и вся его дикая, животная мощь. Луна светила прямо на нас, на наше сплетенное тело, и мне казалось, что ее свет впитывается в кожу, проникает в самую глубь, выжигая все темное и чужое.

Я не помню, кто был где в тот миг, когда все достигло пика. Я чувствовала их обоих, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон с моим. И когда волна наслаждения накрыла меня, она была не просто физической. Это был взрыв света. Я закричала, и мой крик был подхвачен их низкими, сдавленными рыками.

Мы замерли, все трое, объятые одной судорогой освобождения. И в эту секунду я увидела это — тонкую, темную дымку, что поднялась от наших тел и рассеялась в лунном свете, как тает дым.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание.

Я лежала, раскинувшись, чувствуя, как их семя, теплое и живое, стекает по моим бедрам, смешиваясь с потом и лунной пылью. Они лежали рядом, прикасаясь ко мне, и в их прикосновениях не было ни зверя, ни проклятия. Была только… легкость.

Евстрат первым нарушил тишину. Он перевернулся на спину и уставился в небо.

— Ушло, — прошептал он, и в его голосе было недоверие. — Черт побери… оно ушло.

Семен приподнялся на локоть и посмотрел на меня. Его глаза были чистыми, без тени той вечной грусти, что таилась в их глубине.

— Виолетта… — только и смог выдохнуть он.

Я ничего не сказала. Я просто улыбнулась, глядя на луну, и почувствовала, как по моим щекам текут слезы. Слезы облегчения. Слезы счастья.

Проклятие было снято. Но самый главный вопрос — что будет с нами дальше — все еще висел в холодном ночном воздухе.

***

Три дня. Семьдесят два часа напряженного ожидания. Мы сознательно не прикасались друг к другу, и каждый восход солнца был для нас маленькой победой. Ни шерсти, ни когтей, ни того дикого, неконтролируемого блеска в глазах, что предвещал превращение.

На четвертое утро, когда стало окончательно ясно, что проклятие отступило, нас будто прорвало.

Евстрат, всегда такой сдержанный, первый не выдержал. Он подошел ко мне, взял мое лицо в свои огромные, шершавые ладони и пристально посмотрел в глаза, будто ища там последние остатки тьмы. Не найдя их, он громко, по-медвежьи выдохнул и прижал меня к своей груди так крепко, что хрустнули ребра. Это было объятие, в котором смешались облегчение, благодарность и вся та боль, что он носил в себе годами.

Семен подхватил меня из его объятий, закружил и расцеловал — нежно, страстно, без тени былой тревоги. Мы смеялись, как сумасшедшие, трое взрослых людей, прыгающих посреди избы от счастья.

Но веселье так же внезапно и угасло, сменившись тяжелой, неловкой тишиной. Мы стояли, глядя друг на друга, и в воздухе повис тот самый, невысказанный вопрос.

— И что теперь? — тихо спросил Семен, его взгляд скользнул по моему собранному чемодану у двери. — Ты… уедешь? Продашь дом?

Я посмотрела на них — на Семена с его ясными, теперь по-настоящему свободными глазами, на Евстрата, который старался казаться невозмутимым, но по напряжению его плеч я видела, что он ждет удара.

— Дом я продавать передумала, — сказала я, и они оба сделали крошечный, почти незаметный вдох надежды. — Но… мне нужно вернуться. В Москву. На работу.

Они кивнули. Слишком быстро. Слишком бодро.

— Конечно, — сказал Семен, стараясь улыбнуться. — Ты свободна.

— Да, — хрипло поддержал Евстрат, глядя куда-то в пол. — Мы… мы теперь тоже свободны. Можем жить, где хотим. Спасибо тебе за это.

Их фальшивая радость резала по живому. Они пытались быть благородными, отпустить меня с миром, но вся их поза кричала об одном: они были спасены и вновь брошены.

Я медленно подошла к своему чемодану. Щелкнули застежки. Внутри лежала моя прошлая жизнь — строгие костюмы, папки с документами, дорогая косметика. Я взяла одну из туфель на каблуке, которая так безнадежно утонула в грязи в мой первый день.

И вдруг меня осенило. Я огляделась. Старые бревенчатые стены, пучки трав под потолком, запах дыма и хвои. Я вспомнила поле под луной, силу, что текла сквозь меня. Я посмотрела на этих двух мужчин — таких разных, таких сильных, таких моих.

Прабабка Изольда завещала мне не просто дом. Она завещала мне их. Мою судьбу. Мое наследие. И мою настоящую, дикую, ни на что не похожую любовь.

Я с силой захлопнула крышку чемодана. Звук был таким громким, что они оба вздрогнули.

— К черту все это! — громко сказала я.

Они удивленно смотрели на меня. Я развернулась и налетела на них с такой силой, что мы едва не рухнули на пол.

— Я никуда не поеду! — я кричала, смеясь и плача одновременно, зарываясь лицом то в грудь Семену, то в плечо Евстрата. — Я хочу остаться! С вами! Здесь!

Наступила секунда ошеломленной тишины. А потом нас захлестнула буря.

Евстрат издал какой-то сдавленный, хриплый звук, подхватил меня на руки и прижал так, что кости затрещали. Семен не отставал, осыпая мое лицо, шею, плечи поцелуями, шепча на ухо что-то бессвязное и нежное. Они понесли меня, не выпуская из объятий, прочь из сеней, обратно в дом.

На этот раз в нашей близости не было магии проклятия. В ней была магия выбора. Моего выбора. Их выбора. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый стон был клятвой. Клятвой остаться.

И позже, когда мы лежали втроем, заплетенные в один клубок, я прошептала в тишину, уже не сомневаясь ни на секунду:

— Я остаюсь.