26. Кто скажет правду?

Мне казалось, что театр теней развлек Нантиль, но когда мы отправились в очередное воскресенье в церковь, глаза у третьей конкубины были заплаканные. Грум Офельен сопровождал нас, как обычно, почтительно следуя на расстоянии десяти шагов. Я попыталась расспросить Нантиль о причине ее грусти, но не преуспела. Она отмалчивалась с упорством, достойным святых мучеников на допросе у языческого царя.

— Со мной все хорошо, не беспокойся, — сказала она, когда мы подошли к храму.

— Позволь не поверить, — ответила я с некоторой досадой, — у тебя глаза красные, как эта земля под ногами, — я указала на красноватую глину, которой было в изобилии возле церкви Байи и Бреги.

Но лицо у Нантиль стало таким несчастным, что лучше было оставить дальнейшие разговоры. Если человеку угодно плакать и не искать утешения — то так тому и быть.

Пока после службы Нантиль разговаривала с женой священника, я пожертвовала храму три золотых. Вернее, купила на них две дешевые фигурки святых и четки, попросив еще несколько медяков в качестве сдачи. Потом я спустилась в низину недалеко от церкви и наломала ивовых прутьев. Офельен проводил меня взглядом, но задерживать не стал и за мной не пошел.

Теперь каждый день я проводила в библиотеке по полдня, как разрешил дракон, хотя могла бы просидеть там неделю безвылазно.

Сырость замковой библиотеки сразу привела меня в ужас, а когда я начала пересматривать книги, то обнаружила плесень даже на страницах, не говоря о поплывших чернилах и потускневших миниатюрах, но подходить с этим к хозяину Гранд-Мелюз не осмеливалась. Сейчас в библиотеке стояли широкий стол и складной стул, и за это мне следовало поблагодарить дракона, но после памятного суда милорд Гидеон не баловал меня вниманием. С тех пор он ни разу не приходил к общей трапезе, пропадая где-то вместе с братом, а когда встречал меня, коротко кивал и бросал пару-тройку ничего не значащих слов. Я старалась поменьше попадаться ему на глаза и предпочитала прятаться за угол всякий раз, когда слышала в коридоре его голос.

Иногда я думала — не привиделись ли мне те объятия на лестнице, в полутьме? И скорее всего, правы были конкубины, утверждая, что подарки — знак того, что хозяин охладел к своей очередной игрушке. Но это было к лучшему. Как говорит известная пословица — избави небеса и от королевской ненависти, и от королевской любви.

Мой пояс был почти дошит, а время проходило только в приятных занятиях — в чтении книг и рукоделии. Нантиль оказалась хорошей актрисой, и история, которую я хотела представить в театре, от этого только выигрывала.

Подобная жизнь могла бы мне даже понравиться, если бы я знала, что она будет неизменной. Но — увы. Никто не мог быть уверен ни в чем в замке Гранд-Мелюз.

Начало новой недели ознаменовалось появлением Дилана в библиотеке. Я как раз забралась по лестнице на самый верх, доставая книги с полок под потолком. Для удобства я подвернула подол, заправив его за пояс, и когда младший брат дракона резко распахнул двери и вошел, я продемонстрировала ему красные чулки от щиколоток до колена. Чулки были отголоском моей прежней жизни — штопанные на сто раз, но связанные из мягкой козьей шерсти, с вплетенными серебряными стрелками. Дилан поднял голову и усмехнулся, разглядывая их.

— Не могли бы вы отвернуться, господин? — попросила я, прижимая юбку плотнее, чтобы он не разглядел еще чего-нибудь, кроме чулок. — Вы вошли неожиданно, мне нужно спуститься, чтобы предстать перед вами в надлежащем виде.

— Это мой замок, — ответил он, даже не отводя глаз, — куда хочу — туда и иду. А тебя, значит, сослали сюда?

Прежде чем ответить, я спустилась, стараясь не позволить ему увидеть под моим платьем слишком много.

— Похоже, брат больше в тебе не нуждается, — сказал Дилан, когда я поклонилась ему. — Теперь он не берет тебя на суд.

— Вероятно, милорду больше не требуется моя помощь, — сказала я уклончиво. Истинную причину моего отстранения от судебных разбирательств я называть не желала. Если дракону угодно — пусть откровенничает со своим братом, а я лучше промолчу.

— Просто ты позоришь его перед уважаемыми людьми, — заметил Дилан и прошелся по библиотеке, заглянув в мои записи. — Не хватало еще, чтобы сплетничали, что он стал слушаться бабу.

— Вы думаете, милорда заботит, что о нем говорят? — не удержалась я от колкости.

Дилан резко развернулся, смерив меня с головы до пят. Хотя он и был очень похож на старшего брата, я не испытывала перед ним панического, животного ужаса, и вести беседу (если оскорбления с его стороны можно было назвать беседой) с ним было несравнимо проще.

— Ги совсем не заботят слухи, он привык жить так, как хочет, — сказал Дилан, прищелкнув по корешкам книги, которые я уже поставила на полках в ряд.

— Предоставим ему и дальше так жить, господин, — поддакнула я.

— А ты совсем не проста, — Дилан подошел к моему столу и взял перо, которым я недавно записывала названия книг. — А мой брат слишком беспечен. Он даже не верит предсказаниям Мелюзины. Хотя она открыто предупреждает его об опасности.

— Если только это и вправду была Мелюзина, — ответила я.

— Кому же надо было кричать ночью? — он покрутил перо и намеренно сломал его, а потом бросил на стол.

Глупая выходка рассердила меня, и я сухо спросила:

— Вы так беспокоитесь о брате, господин?

— Беспокоюсь, — он оперся о полку, продолжая поглядывать на меня оценивающе.

— Тогда почему вы не с ним, когда он уединяется по субботам? — поинтересовалась я невинно. — Вы уверены, что с вашим братом все в порядке?

Дилан криво усмехнулся:

— Уверен. Его субботние уединения — не то, из-за чего надо переживать.

— То — это крик Мелюзины?

— Именно, — подтвердил он. — Догадливая девочка.

— Но почему вы боитесь ее крика, если ваши отец и дед умерли без этого предупреждения?

— Кто тебе сказал такую чушь? — фыркнул он. — Когда умер отец, Мелюзина трижды с криком облетела замок. Об этом написано в истории нашего рода.

Он говорил уверенно, но совсем иное, чем милорд Гидеон. Я нахмурилась, обдумывая несоответствие. Хотя, дракон мог умышленно скрыть этот факт, чтобы не началась паника. Да, он мог…

— Не затруднило бы вас показать мне эту книгу, господин? — спросила я как можно вежливее, чтобы ненароком не разозлить Дилана. — Было бы очень интересно прочитать об этом.

Он снова фыркнул:

— Понятия не имею, где она. Зачем мне это знать? Я — рыцарь, а не писарь. И зашел-то сюда только чтобы проследить за тобой. Вдруг что-нибудь украдешь.

Пришлось стиснуть зубы и снести и это оскорбление. Я улыбнулась, словно услышала замечательную шутку, и сказала:

— Украсть здесь возможно только книгу. Но ее вряд ли удастся спрятать под подушкой. Посмотрите, самая маленькая размером с мой локоть.

Он усмехнулся, и я неожиданно для себя самой спросила:

— Каким был воскресный пирог вашей бабушки? Говорят, он был вкуснее новогоднего пудинга?

— Воскресный пирог? — Дилан удивился — брови его взлетели, и он даже сделал шаг по направлению ко мне, как будто не расслышал.

— Да, воскресный пирог, который миледи Эуралия готовила для вашего брата, — повторила я.

— Ничего особенного, — сказал он медленно. — Сладкий и пустой, никакой сытости.

— Но вам он очень нравился, как мне рассказали.

— Второй раз слышу от тебя несусветную чушь, — бросил он презрительно. — Я его терпеть не мог и никогда не ел. А брат не мог отказать любимой бабушке, — он как-то особенно выделил голосом последние слова. — Не мог отказать и всегда съедал. Что до меня, то я с детства предпочитал мясо. Сладости — не еда для истинного рыцаря.

Наверное, Фрида что-то перепутала. Или Дилан не хотел признаваться, что его выпороли из-за кражи куска пирога. Я благоразумно не стала продолжать эту тему, да и Дилану, кажется, наскучил разговор со мной. Он вышел, ничего не говоря, а я вернулась к своему списку.

Работа продвигалась не особенно быстро, но все больше меня занимала книга, о которой упоминал Дилан. История драконьего рода. Наверняка, там написано много увлекательного. На второй день я обнаружила фолиант размером полтора локтя на локоть, и едва смогла стащить его с полки — такой он был тяжелый. На нем серебряным тиснением было нанесено изображение Мелюзины — полуженщины-полузмеи, и я немедленно поняла — это та самая книга! Рисунок был порядком поистерт, а страницы местами покрывала плесень, но чернила использовались хорошие, и текст читался отлично.

Я читала ее, позабыв обо всем и улетев в события давних лет. Но к моему разочарованию, на ее страницах были записаны истории жизней обитателей Гранд-Мелюз уже после постройки замка. Я не нашла ни одного упоминания о крике Мелюзины, и записи обрывались на рождении наследника у милорда Гвидо, которого я определила, как деда нынешнего милорда, судя по датам.

О самой прародительнице написали крайне мало. Я нашла всего пару абзацев. Один — краткое упоминание трагичной семейной жизни дамы Мелюзины и милорда Раймонда, а второй — о родителях Мелюзины. Этот кусочек я перечитала несколько раз:

«Мать Мелюзины звалась Прессиной, она вышла замуж за Элинаса, короля Альбы. Она родила ему трех дочерей, но однажды он увидел, как она купает их, и прогнал детей вместе с матерью, и не пожелал больше знать».

Я долго сидела неподвижно, обдумывая прочитанное. Прогнал из-за купания? Разве такое возможно?

Ах, я бы дорого дала, чтобы проникнуть в тайный смысл этого текста. Только есть ли здесь тайный смысл? Я подосадовала на хрониста точно так же, как и Фрида — почему же они не пишут то, что больше всего интересует?

Но факт оставался фактом — в семейной хронике драконов не было ничего о пророческом крике Мелюзины. Или же это оказалась не та книга. Возможно, существовало еще одно описание родословной?

В тот же вечер я спросила у Фриды, которая принесла мне ужин в комнату, кто в замке служил семейству маркграфа дольше всех.

— Дольше меня, пожалуй, только сэр Нимберт, — принялась вспоминать она, — когда меня приняли, уже был оруженосцем у покойного маркграфа. Еще тетушка Сабель, она была камеристкой у миледи Эуралии, но потом ее сослали к вышивальщицам, а теперь она помогает прачкам — почти ничего не видит, бедная… А! И старый Юге, он служил у милорда Гвидо, прадеда нашего милорда. Но Юге уже из ума выжил, его оставили в замке из милости — якобы, он помогает на конюшнях. Но он даже собственного имени не помнит, а у лошади перепутает перед с задом, — она хихикнула и спохватилась: — А почему вы интересуетесь, госпожа?

— Нашла книгу о предках милорда, — спокойно объяснила я, — но многие страницы пусты. Хорошо было бы расспросить кого-то из тех, кто помнит прошлые времена, и записать их рассказы.

Фрида неодобрительно покачала головой:

— Слишком уж вы ученая, — сказала она почти обвиняющее, — не лезли бы вы в прошлые дела. Тут в теперешних бы разобраться.

Но любопытство не отпускало меня, и я дала себе слово при первой же возможности порасспросить тетушку Сабель и старого Юге о криках дракайны Мелюзины. Если в хрониках об этом ничего не написано, откуда взялись слухи о криках, предвещающих смерть?..

В четверг дракон с братом отбыли в гости к кому-то из соседей, и в замке снова послышались смех и шутки, как было всегда, когда дракон уезжал. Люди чувствовали себя легче и свободнее, а тут еще заявились бродячие менестрели — настоящий праздник! Старшие конкубины устроили посиделки в большом зале — с миндальными пирожными, музыкой и песнями. Нантиль было разрешено присутствовать, а меня не позвали. Страшно хотелось послушать новые песенки, но бросать вызов Ингунде я не собиралась. Что ж, у меня найдется не менее интересное занятие. Фрида тоже ушла в большой зал, поэтому я просидела в библиотеке до позднего вечера, и вернулась к себе в комнату, когда начали слипаться глаза.

В замке было тихо, и только в большом зале одиноко бренчала лютня — кто-то наигрывал печальную мелодию. Потом струны жалобно тренькнули и замолчали.

Я зашла в спальню, заперла дверь и поставила светильник на стол, стягивая покрывало с головы. Только что я закрыла книгу со «Скорбными элегиями» великого поэта древности — Назона, который за свои вольнолюбивые стихи был изгнан из столицы, и все еще пребывала под впечатлением. Строки стихов были наполнены печалью человека, лишившегося в одночасье родины, родных людей и дома, и вынужденного жить на краю земли, как нищий, несмотря на свое благородное происхождение. Как же все это было созвучно моему сердцу. Закрывая книгу, я чуть не плакала, и до сих пор строки давно умершего изгнанника звучали в моей памяти: «Здесь я лежу — тот певец, что нежные страсти прославил. Дар мой меня погубил».[Здесь приведен фрагмент эпитафии Овидия (Публия Овидия Назона)]

Я пошла к кровати, на ходу развязывая узел платка, и остановилась, как вкопанная, забыв опустить руки.

На постели сидел милорд Гидеон.

Вернее, полулежал, оперевшись на локоть. Он гладил подушку, лаская ее ладонью, и словно не замечал моего присутствия.

Сердце мое понеслось вскачь, и дышать стало тяжело, потому что грудь сдавило до сердечной боли. Я сделала шаг назад, еще шаг — и налетела на стол. Светильник чуть не упал, я успела подхватить его в последний момент.

Дракон поднял голову и посмотрел на меня. Черные глаза были затуманены и утратили звездный блеск, но от этого не стали более человечными. Наверное, я испугалась бы меньше, обнаружив на одеяле гадюку, подброшенную Ингундой.

— Что вы здесь делаете, милорд? — спросила я, стараясь говорить ровно, хотя это удавалось с огромным трудом.

Не отвечая, он приподнял подушку, заглядывая под нее, а потом откинул угол одеяла. Я ощутила слабость в коленях. Неужели кто-то из слуг (Фрида?) нашел мой пояс с зашитыми монетами, и донес? Дракон молчал, и я призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не выказать страха, и отчаянно пожалела, что заперла дверь.

— Вы что-то ищите, милорд? — спросила я вежливо и бочком двинулась к выходу.

Он несколько раз кивнул и усмехнулся.

— Да, ищу, — сказал он. — Тебя.