38. Черная змея

Добравшись до своей спальни, я первым делом припрятала пергаменты с записями — часть вернула в папку, а часть положила под матрас — запоздалая мера, но лучше поздно, чем совсем поздно. Взять книгу по географии мира, выдав ее за молитвослов, в присутствии Фриды не составило труда — служанка все равно была неграмотна, но потом мне потребовалось зайти в кухню, и тут Фрида насторожилась.

— Понимаете, — объясняла я, проверяя коробки и глиняные кувшинчики с приправами, специями, мукой и прочими кулинарными необходимостями, — для ритуала нужно что-то самое белое, самое чистое, самое нежное, самое сладкое, что есть на свете. Ведь небеса чисты и сладки, верно?

— А, да… — выдохнула Фрида, наблюдая за мной, расширив глаза.

— И что подойдет лучше, чем сахар? — продолжала болтать я, насыпая в большую миску сахар — белый, смолотый едва ли не в пудру. — Тот, чье сердце черно, возьмет его — и сахар почернеет.

— Почернеет?!

— Конечно. Ведь черное сердце делает черным все, к чему прикасается, — я сказала это грозно, со значением, окончательно напугав Фриду, она зашептала молитву, пылко поцеловала крест, висевший у нее на шее, и это позволило мне незаметно прихватить еще кое-что с кухонных полок.

Мы вернулись в зал, где нас ждали обитатели Гранд-Мелюз во главе с хозяином — все молчаливые, угрюмые, глаза у женщин были заплаканными, но сейчас никто не лил слез.

— Помогите освободить стол, пожалуйста, — попросила я голосом монашки, и слуги тут же бросились убирать блюда с остатками угощения, бокалы, столовые приборы.

Появился священник — заспанный, испуганный, с корзиной освященного песка. Преподобный отец перепугался еще больше, когда узнал, что произошло, и понял, что от него потребуется.

— Просто воскурите ладан и прочтите нам последование к изгнанию злых сил, — заговорила я с ним осторожно и ласково, как с ребенком. — По вашей молитве небеса явят свою волю, и тот, в чьем сердце тайно живет ядовитая змея, покажет черную сущность.

Священник бросил на жаровню зерна ладана, и комнату заволокли пары душистого дыма. Во время чтения молитвы я прошла вдоль стола, насыпая на столешницу песок — одинаковыми горками, разравнивая вершину. Конкубины, сэр Нимберт, грум и брат дракона следили за мной настороженно, но никто не осмелился задавать вопросов или прерывать. Сам дракон сидел в кресле, подперев голову, и, несмотря на бледность, выглядел вполне неплохо. Я мысленно поздравила себя, что вовремя распознала опасность. Иначе кое-кто спал бы сейчас вечным сном — холодный, бездвижный и… никем не любимый.

— Надо полить песок святой водой, — объявила я. — Отойдите подальше, я буду читать особую молитву.

Мне не пришлось повторять — никто не пожелал находиться поблизости, когда я раскрыла книгу и, нахмурив брови, начала шепотом читать рассказ о Третьем море и его обитателях. Одновременно я поливала песок из небольшого стеклянного пузырька. Обойдя стол, я торжественно закрыла книгу и сказала:

— Пусть каждый подойдет к одной из песочных горок.

Помедлив, сэр Нимберт и Нантиль подошли к столу, заняв места, следом за ними поспешил Дилан, потом подтянулись Офельен и старшие конкубины.

— Сдается мне, что мы участвуем в неком фарсе, — сказал Дилан с издевкой. — Но если это тебя позабавит, Ги, пусть так и будет.

— Позабавит, — ответил дракон.

— Если только она не начнет творить колдовство, — сказала Ингунда вполголоса.

— Я не использую ваших методов, госпожа, — ответила я мягко, доставая сахар. — А вы выдаете себя с головой, пытаясь во всем разглядеть черную магию.

Ингунда прикусила язык, а снова обошла стол, зачерпывая серебряной ложкой сахар и насыпая его на песочные горки.

- Теперь нам нужны свечи или лучинки, — попросила я, занимая место рядом с Арнегундой, которая тут же опасливо посторонилась. — Пусть каждый поднесет огонь к песку.

— И что должно произойти? — не выдержала Ингунда. Руки у нее заметно дрожали.

— Небеса явят нам свою волю, — ответила я и первой поднесла свечу к песку.

Он вспыхнул синим пламенем, и кто-то испуганно вскрикнул. Но я осталась спокойной, наблюдая, как пламя охватило сахар, заставляя его превращаться в золотистую карамель.

Вслед за мной свои горки подожгли Офельен и Нантиль, потом сэр Нимберт и Дилан, последними — старшие конкубины, причем Арнегунда всхлипывала и стонала, и смотрела с видом мученицы.

Песок загорелся у всех, сахар становился золотистым, слуги подходили ближе, чтобы понять, в чем же смысл этого действа.

— Дешевые фокусы, — сказал Дилан. — Стоило ради этого…

Фрида завизжала, как безумная, а следом за ней завопила Арнегунда и схватила Ингунду за руку.

— Что это?.. — прошептала старшая конкубина.

Сахар на песке, возле которого стоял Дилан, покрылся червями — черными, крохотными, они множились, покрывая белоснежную крупу, и вдруг из центра горки выметнулась змея — толстая, ребристая, с безглазой разинутой пастью. Она ползла и ползла, извивалась, и было удивительно, как такое большое существо могло поместиться в двух горстях песка.

— Это змея! Змея! — закричал священник, уронив молитвослов, а слуги загомонили, как стая чаек, увидевших падаль на берегу.

Даже дракон привстал, чтобы лучше рассмотреть черное чудовище, которое уже поползло по столешнице, а Дилан отступил от стола на шаг, другой, и лицо его стало злобным и растерянным.

— Это знак небес, — сказала я громко, чтобы услышали все. — Покайтесь, господин!

Он с трудом оторвался от созерцания черной змеи и перевел взгляд на меня. Губы его шевельнулись, но слов я не услышала, а в следующее мгновение брат дракона выхватил кинжал и бросился ко мне.

Никто не успел остановить его, да и находились мы друг от друга на расстоянии пяти шагов, не больше. Я заметила, как мелькнул серебряным ужом клинок, и подумала, что все быстро закончилось. Но удара не последовало. Вернее, удар был, но меня не достиг, потому что между мной и Диланом встал дракон. Я смотрела в спину милорду Гидеону, заслонившего меня, и боялась дышать. Кто-то из женщин дико закричал, а потом стало тихо.

— Вот зачем ты это сделал? — спросил дракон, и голос звучал скучающе и устало. — Нет, не трогайте его… Чего тебе не хватало?

— Чего не хватало? — сипло спросил Дилан. — Спроси лучше — а что у меня было? Что было?!

— Не трогать! — прикрикнул Гидеон на кого-то невидимого мне. — Если хотел все, то ты сглупил, братец, — он глянул на меня через плечо, и я испуганно уцепилась за рубашку на его спине. — Надо было бить наверняка, — продолжал он, подмигнув мне, но вышло это совсем не весело. — Стрелой в башку — это не страшно. Я тогда отделался синяком, да и только. И с ядом ты оплошал…

— Надо было убить твою ведьму, тогда все бы получилось, — прошипел Дилан еле слышно.

Дракон повернулся к нему — не резко, но так, что я еще сильнее вцепилась в его одежду, желая удержать от необдуманного поступка.

— Убирайся, — сказал дракон. — Я не буду тебя наказывать, но и видеть в своем доме больше не желаю.

— Это и мой дом, — сказал Дилан, и я осмелилась выглянуть из-за драконова плеча.

Дилан держал в правой руке окровавленный кинжал — вполне человеческая алая кровь капала с клинка. Я ахнула, но дракон удержал меня, схватив за руку, и не позволил выйти из-за его спины.

— Это уже не твой дом, — сказал он Дилану и поторопил: — Иди-иди, пока я не передумал и не свернул тебе шею.

Брат дракона отступил, пятясь, и не выпуская из руки кинжал, хотя никто не собирался на него нападать — наоборот, расступились, давая дорогу, а потом развернулся и побежал. Майлз сорвался было за ним, но Гидеон остановил его:

— Пусть уходит. Не удерживайте и не запрещайте взять все, что он хочет.

— Вы ранены… — сказала Ингунда, делая шаг к дракону.

Но Гидеон вскинул руку, останавливая конкубину:

- Не подходи. Тебе и твоей сестре даю неделю, чтобы забрали тряпье и уехали к родителям. Не желаю видеть ни тебя, ни ее. Возьмете по мере серебра каждая — на приданое, если захотите выйти замуж.

Ингунда отскочила, будто он ее ударил, и побежала вон, как несколько минут назад убежал Дилан. За ней последовала Арнегунда, всхлипывая и оглядываясь на дракона — будто ждала, что тот передумает. Но тот не передумал — не окликнул, не позвал, даже не посмотрел в ту сторону.

Я наконец-то вырвалась и обежала его. На левом предплечье рубашка была порезана и белую ткань пятнала кровь. До этого момента я умудрялась сохранять хладнокровие, но сейчас словно лишилась ума и заметалась по залу в поисках бинтов и мазей, которых здесь, конечно же, не могло быть:

— Милорд ранен! Позовите лекаря!.. — я натыкалась то на одного слугу, то на другого, пока меня не поймала Фрида и не встряхнула, приводя в чувство.

— Поосторожней, мозги ей не стряхни, — велел дракон, направляясь к выходу. — Недурная штука, они еще понадобятся, — он на ходу снял рубашку, скомкал и прижал к раненой левой руке.

— А что с сэром Нимбертом? — спросил Майлз.

— Пусть тоже уходит, — бросил дракон. — Рассчитайте его на три года вперед. И грума тоже. И его бабу, я ее не держу.

— А что делать со змеей? — тихонько спросила меня Фрида.

Но мне уже не было дела до фокусов. Милорд Гидеон ушел, и никто не отправился за ним.

— Лучше бы вы оставили его в покое, — угадала Фрида мое желание броситься следом. Она продолжала держать меня поперек талии и повела к креслу, приговаривая на ходу: — Милорд привык быть один, а теперь ему тем более не надо мешать. А вы присядьте, госпожа, я принесу вам холодной родниковой воды, вы не в себе маленько.

Да, ему надо побыть одному… Я послушно села на лавку и послушно пригубила бокал — холодный, запотевший в руках служанки. Было бы смешно бежать с утешениями к взрослому мужчине, воину, дракону к тому же. «Сердца драконов — как нижний жернов», — так говорит Писание. Смешно думать, что нижний жернов может страдать. Во всяком случае, не слишком долго. И не очень сильно. Так, легкое чувство досады, что доверился не тем…

Со стола убирали песок и сахар. Змею опасливо смели веником, и она развалилась на кусочки — легкие, пористые внутри.

Доверился не тем, полюбил не тех…

Ах! Я закрыла лицо руками, мысленно обозвав себя дурочкой. Зачем беспокоиться о сердце дракона? Разве драконы способны любить?

— Шли бы вы отдыхать, госпожа, — сказала Фрида необычайно сердечно. — Столько всего произошло — сейчас на полгода пересудов будет. А вам надо в постель — и хорошо выспаться.

Совет был хорош, и я отправилась в змеиную комнату. И в самом деле, лучше было бы послушаться Фриду и лечь спать, предоставив утру и солнцу снять тяжесть с сердца, но я остановилась напротив спальни дракона, как заколдованная. За дверью было тихо, хотя я была уверена, что дракон там.

Я вспомнила, как он топтался в коридоре, когда приезжала миледи Маризанда и швырнула мое кольцо в ров. Тогда он хотел и не осмеливался войти. Я видела это, и тайком смеялась, но не спросила причину такого поведения. А теперь я точно так же бродила по коридору, желая и не осмеливаясь войти. Нуждается ли он в моем присутствии? Точно нет. Скорее всего, нет. О! откуда я знаю — нуждается или хочет побыть один?

И я решилась — приоткрыла двери и осторожно заглянула внутрь.

— Входи, чего крадешься, как мышь? — раздался голос дракона.

Милорд Гидеон сидел в кресле, у стола, прижимая к левой руке скомканную рубашку. Я не заметила гнева или сильного раздражения, но все равно решила молчать, пока он не заговорит со мной снова. Если захочет заговорить.

Отобрав у дракона заляпанную рубашку, я налила в умывальный таз воды и нашла мягкую ветошку, чтобы смыть кровь. Рана была не особенно глубокая — почти царапина. Пока я промывала рану и ходила за бинтами, царапина и вовсе затянулась, оставив подсохшую кровяную корочку.

— Видишь, обошелся бы и без помощи, — сказал дракон. — Я же говорил — заживает, как на собаке.

Он сидел голый до пояса, и в неровном свете оплывшей свечи его полунагота казалась вызывающей, почти бесстыдной, хотя я видела его и в ванне, и едва прикрытым простыней. Это волновало, это возбуждало, и хотя я старалась поменьше смотреть на мускулистые драконьи плечи и руки, но упорно возвращалась взглядом к его телу.

— Ты молчаливая, — заметил дракон, пока я смазывала царапину целебной мазью. — Фонтан красноречия иссяк?

— Я боюсь утомить вас.

— Не бойся, — разрешил он. — Что это за фокус ты устроила? Думала, я не поверю, что это Дилан пытался меня прикончить? Я же не совсем дурак, так… всего лишь чуть-уть. А что за змея?

— Вы правы — всего лишь фокус, — призналась я. — Смешиваете сахар с толченым содовым камнем, а песок поливаете прозрачным крепким вином. Всем насыпала сахару, а вашему брату — сахар и соду. Я прочитала об этом в книге по алхимии, забавный опыт. Несколько раз развлекала сестер в монастыре, они всегда пугались чуть не до обморока.

— Отличная шутка, — признал дракон. — Только прекрати меня мазать этой дрянью, — он повел плечом, уклоняясь, — я же сказал, все и так заживет.

— Вы получили рану из-за меня, как я могу не позаботиться о вас? — сказала я, но сразу же убрала баночку с мазью, чтобы не раздражать его.

— Это лишнее, — он поднялся, потянулся, хрустнув суставами, скинул сапоги и упал на постель. — Проклятая отрава… Такое чувство, будто сожрал отвратительно старую и невкусную корову. Но ты меня спасла. Как Нимберт в свое время.

Он помрачнел и замолчал. Стараясь ступать неслышно, я поправила свечу, убрала со стола, подкинула в жаровню щепок. Мое великолепное платье все так же нежно шуршало, и я подумала, что это странно — прислуживать дракону в обличие принцессы. Но в Гранд-Мелюз было много странностей. Кто знает — не войдет ли Виенн в историю этого замка, как очередная тайна?

— Постарайтесь уснуть, — посоветовала я, подходя к постели, чтобы пощупать лоб дракону. Он уже не был таким холодным, как после отравления, но я все равно укрыла дракона, подтыкая одеяло, чтобы было теплее.

— Жаль, раны, нанесенные предательством, не заживают так же быстро, как раны после ножа, — грустно усмехнулся он.

— У людей и от ножа заживают долго, — коротко ответила я.

— Это очень тяжело, когда предают самые близкие, — сказал дракон, внимательно наблюдая за мной.

Я села на краешек кровати и взяла его за руку, как взял он, когда мы были в зале, и сказала:

— Я вас понимаю, милорд.

— Откуда? — его рука перехватила мои пальцы, сжала, погладила, но я освободилась и снова сжала его руку между своих ладоней.

— Поверьте, я знаю об этом не понаслышке, — заверила я его. — Сама пережила предательство отца и брата.

— И поэтому оказалась в монастыре?

— Да, поэтому. А потом мать-настоятельница продала меня вам. Это тоже предательство. Но ничего, все оказалось неприятным, но не смертельным. И вы тоже это переживете.

— Они все меня ненавидели, прятали ненависть за маской преданности, — сказал он тихо, и я поняла, что это признание далось ему нелегко.

— Они всего лишь боялись, милорд. А вы, при всем своем уме, совершенно не разбираетесь в человеческих душах, — а про себя я добавила: «Возможно, потому, что у драконов нет души».

— Может, ты и права, — согласился он задумчиво, а потом спросил: — Ты тоже меня ненавидишь, Виенн?