39. Любовь или верность

Я долго думала, прежде чем ответить. Я все еще держала дракона за руку, и чувствовала, как медленно и сильно бьется под его кожей кровь. Он ждал, и в алькове повисло тяжелое, почти тягостное молчание.

— Нет, милорд, — сказала я, наконец. — Теперь — нет.

— Но раньше — ненавидела? — выдохнул он.

— Раньше — да. Потому что считала вас, драконов, виновниками всех наших несчастий.

— А теперь?

Мне опять пришлось собраться с мыслями. Можно было отложить разговор на завтра, на потом, вообще не разговаривать об этом, но сегодняшняя ночь и в самом деле получилось ночью откровений, и я чувствовала, что не вправе промолчать, когда и так сказала слишком много.

— Теперь я думаю, что виновники наших несчастий — мы сами, — произнесла я, глядя дракону в глаза. — Мы слишком возгордились, начали забывать, что всем обязаны милости небес. Мы стали жадными, боязливыми, злобными, возненавидели друг друга, и вы — существа с каменными сердцами, были посланы нам для испытаний. Чтобы мы сплотились против вас, обрели смелость и… — тут я осеклась.

— И убили нас, — закончил за меня дракон.

— В этом не будет необходимости, — ответила я краснея, потому что он верно угадал мои мысли. — Вы сами уничтожите друг друга. В вас все пороки возведены в абсолют. Ваш брат — тому примером.

— И у людей братья убивают братьев, — возразил Гидеон.

— Но люди способны любить, — отвечает Виенн. — Это их и спасает. Ваши домочадцы… Все они желали вам зла, но ради чего? Ради любви. Нантиль и Офельен… сэр Нимберт хотел вашей смерти ради счастья дочери… Ингунда действовала из-за любви к сестре, и только господин Дилан жаждал власти, богатства, женщин… Может быть, именно поэтому люди еще способны рождать детей — потому что не разучились любить. А вы, драконы? Зачем вам дети, если нет любви?

— Ты считаешь, я не способен на любовь? — спросил он, и в его глазах зажегся огонь.

Этот огонь притягивал, сковывал, лишал воли, и я не могла отвести взгляда, только прошептала:

— А что — способен?

— Виенн… — пальцы его вновь оплели мое запястье — медленно, но неотвратимо. — Ты же не дала мне возможности это доказать… Доказать свою любовь…

Его шепот сковывал волю еще сильнее, чем взгляд, и только с неимоверным усилием, призвав на помощь всю волю и здравый смысл, я вскочила, отбегая в сторону. Впрочем, он не пытался меня удержать — или был еще слаб после отравления, или не захотел. Я вцепилась в спинку кресла, приходя в себя, и на смену жалости, которую я только что испытывала к дракону, приходил самый настоящий гнев.

— Виенн… — позвал Гидеон, но я остановила его словесные излияния движением руки — так же, как останавливал он своих слуг.

— Никогда не повторяйте ничего подобного, — сказала я резко. — Это грех перед небесами. Вы — женатый человек! О какой любви вы говорите? О той, которой наградили своих конкубин? Неужели не понимаете, что такая любовь унижает женщину!

— Чем может унизить любовь? — он приподнялся на локте, но увидев, что я приготовилась к бегству, не двинулся с места, только заговорил еще сладкоречивее: — Ты же видишь, как меня к тебе тянет, если бы ты дала мне себя, я стал бы самым счастливым на свете. Особенно теперь, когда ты спасла меня, и я разведусь… Ведь я думаю только о тебе, Виенн, я тянусь только к тебе. Неужели тебя бы унизила моя любовь?

— Не передергивай! — от злости и волнения я забыла про уважительное «вы». — То, о чем ты говоришь — это совсем не любовь! Что ты знаешь о любви? Любовь — это не «дай, дай, дай»! Любовь — это «на, на, на»! Если хочешь только брать — это страсть, а любовь всегда жертвенна. Чем ты готов пожертвовать ради своей любви? Отдашь деньги, душевные силы, здоровье? А палец отдашь? А второй, третий? А руку до локтя? А жизнью пожертвуешь?[Здесь приводятся слова кого-то из современных православных старцев, но автор, к огромному своему стыду, не помнит его имени] Вот это и есть любовь, но тебе не понять!

Гидеон смотрел на меня внимательно и долго, а потом сказал:

— Мне казалось, между нами что-то появилось. Что-то есть. Тебя тянет ко мне точно так же, как меня к тебе. Мы очень похожи…

— Мы совершенно разные, — быстро ответила я.

— Нет, похожи, — возразил он. — Иногда мне кажется, что ты — как моя прародительница. Такая же исступленная в возмездии — ты разоблачала моего брата с такой же горячностью и безрассудством, как и Мелюзина, которая наказала отца за обиду матери, и такая же отчаянная и щедрая в любви, как когда Мелюзина позабыла об осторожности, отдавшись человеку. Мне кажется, ты можешь любить отчаянно и щедро, просто боишься показать свои чувства. Не бойся, драконы тоже умеют любить. Я готов был взять тебя тысячу раз, но не хочу причинять тебе боль. Сначала думал, это потому, что ты — моя игрушка, мое развлечение. Но теперь знаю, это потому…

— Не говори ничего! — закричала я, бросаясь к двери. — Не желаю этого слышать!

— Я умолкаю, не убегай, — попросил он, и я остановилась возле порога, держась за дверную ручку. — Почему ты бежишь, Виенн? Ведь я ничего не сделал.

«А я бегу вовсе не от тебя», — ответила я ему мысленно, но вслух ничего не сказала.

— Не убегай, я не скажу больше не слова, — продолжал дракон. — Пока не скажу. Сегодня. Может быть, не скажу и завтра. Но буду ждать, что однажды ты выслушаешь меня и не убежишь.

Он и правда не сказал больше ни слова о любви, и я не смогла оставить его — когда он уснул, устроилась в кресле, и просидела всю ночь, читая книгу. Дракон спал безмятежно, как ребенок, и утром поднялся здоровым и крепким, как прежде.

Прошло несколько дней — мы пережили очередную субботу, проводили из замка конкубин, сэра Нимберта и грума, а Дилан исчез наутро после памятной ночи, не взяв с собой ничего. Я видела, что дракон грустит, но по молчаливой договоренности мы избегали говорить о тех, кто предал. И о любви мы тоже не говорили. Играли в шахматы, беседовали во время завтраков и обедов, и один раз даже прогулялись по цветнику, и хотя я все время ловила пристальный драконий взгляд, к словам, а тем более к делам Гидеон не переходил.

В среду прилетел голубь с письмом, и мальчишка-паж принес его дракону. На письме была красная королевская печать, и я отвернулась, делая вид, что занята куклами для театра. Дракон прочитал письмо и окликнул меня.

— Мне надо съездить в столицу. Будет слушание по разводу, Маризанда подала встречное прошение, требует суда. Но король разведет меня, что бы ни затеяла эта настырная баба. Что скажешь?

— Не могу ничего сказать, потому как ваш развод — ваше личное дело, — быстро ответила я.

— Я бы взял тебя с собой, в столицу, — продолжал он, — но не хочу показывать тебя королю. Драконы жадны до чужих сокровищ, а я не стану делить мое сокровище ни с кем, — он скомкал легкий папирус, на котором было написано королевское послание, и растер его в крошку.

Упоминание о сокровище уязвили меня еще больше, и я с обидой сказала:

— Я не вещь, пусть даже вы сравниваете с чем-то драгоценным.

— Тебя это так задевает?

— Никогда с этим не смирюсь.

— Тогда просто поверь мне. Не смирись, просто поверь.

Он уехал в этот же день, назначив управительницей Фриду и лично приказав ей заботиться обо мне. Мы провожали его всем замком, и теперь я стояла в первом ряду. Дракон уезжал на черном жеребце и оборачивался и оборачивался, и махал рукой. Когда караван готов был скрыться за поворотом дороги, и Гидеон оглянулся в последний раз, я попрощалась с ним на восточный манер — приложила руку ко лбу, к сердцу, а потом протянула руку по направлению к уезжавшим. Я читала об этом в записках одного путешественника, который сравнивал обычаи народов востока и запада, и наизусть заучила слова: «Их обычай прощаться прекраснее, он похож на песню, мы как будто отдаем свои думы и сердце в подарок тому, кого провожаем, отдаем свою любовь».

Как вдруг вороной жеребец встал на дыбы, и вот уже развернулся и помчался к замку, а всадник усердно подхлестывал его.

— Что-то случилось? — переполошилась Фрида. — Почему он возвращается?!

Я тоже была испугана и не понимала, что происходит. Вороной конь промчался по мосту, как вихрь, и вот уже дракон натягивает поводья и спрыгивает на землю.

— Что это значит? — спросил он у меня. — Почему ты так попрощалась со мной?

— Милорд… — я хлопала глазами, не зная, что ответить.

— Все возвращаемся в замок! — скомандовала Фрида, понукая слуг, и за пару минут мы с драконом остались во дворе одни.

— Почему вы вернулись? — сказала я с упреком. — Говорят, это дурной знак — возвращаться!

— С каких это пор монашенка стала суеверной? — он смешливо прищурил глаза. — Так что ты хотела сказать мне?

— Ничего, милорд, — я пожала плечами. — Вы точно сумасшедший… Вы вернулись, чтобы спросить об этом?

— Нет, скажи! скажи! — настаивал он.

— Так прощаются на востоке, — объяснила я. — Это значит: мои мысли и сердце с тобой, я буду помнить о тебе и молиться о твоем благополучии.

— Молиться? Если прикасаются к сердцу, это означает не молитвы, а любовь, — возразил он.

— Ни разу о таком не слышала, — поспешно ответила я.

— Обманщица, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня.

Я успела увернуться от поцелуя, но от объятий уже не скрылась, и дракон обнял меня за талию, прижавшись губами к моему виску.

— Когда же ты подаришь мне свою любовь, сестра Виенн? — услышала я драконий шепот.

— Едва ли это произойдет, милорд, — ответила я тоже шепотом, а голова кружилась, как после хороводного танца.

— Хотя бы пообещай, что подумаешь над этим, — попросил он.

Дракон — просил. Я вдруг почувствовала себя глупо, безмерно счастливой, но сказала:

— Могу пообещать вам только мою верность.

— Верность, — он хмыкнул. — Почему только ее?

— Потому что вы заслуживаете верности, но едва ли заслуживаете любви, — ответила я, освобождаясь из стального кольца его рук.

— Обидно, — сказал он, отпуская меня. — Но ладно, согласен и на верность, раз ты такая жаднючая.

— Вернитесь до субботы, милорд, чтобы я могла выполнить свое обещание и позаботиться о вас.

— Могу пообещать, что в субботу утром я буду у твоих ног, — сказал он, передразнивая меня

Я засмеялась, чтобы скрыть неловкость:

— Лучше будьте в своей спальне, милорд. Я приготовлю вам ванну.

— Значит, до субботы. Но хоть один поцелуйчик-то можно?.. — он снова потянулся ко мне.

— Милорд, — попыталась я сделать грозное лицо, — Не грешите! Вспомните о небесах!

— Виенн, хоть сейчас позабудь про небеса… — почти простонал он, но я была неумолима.

Он так и не смог поцеловать меня еще раз и обозвал жадиной, после чего вскочил в седло и послал коня галопом следом за караваном.

Обитатели Гранд-Мелюз в отсутствие хозяина чувствовали себя свободно, и под сводами замка то и дело раздавались пение и смех слуг. Но мне было совсем не весело. Я ловила себя на том, что каждый час выглядываю в окно, высматривая возвращение каравана, хотя дракон обещал вернуться только через несколько дней. Но окна замка манили меня, и проходя мимо я все равно бросала взгляд на кромку осеннего леса, излучину реки и изгиб дороги, круто уходящий влево. Наверное, именно поэтому я первая заметила всадников, которые неторопливо вели коней к Гранд-Мелюз. В первую секунду сердце мое радостно подпрыгнуло — я увидела черного коня и решила, что дракон возвращается, но сразу же поняла, что ошиблась. Всадником оказался не милорд Гидеон — и выглядел он иначе, и одет был совсем по-другому.

Оперевшись на подоконник, я разглядывала гостей — тот, которого я приняла за Гидеона красовался в алом плаще и в шапке с алыми перьями. Но перья были диковинные — не стрелой, а каскадом, они колыхались на ветру, как пламя.

Вдруг колокола оглушительно зазвенели, а к воротам бросились слуги — мажордом, поспешно застегивающий парадный камзол, Фрида, повязывавшая белоснежный фартук… Кто-то из пажей тащил вслед за ними поднос с кувшинами и кубками, второй паж нес корзину с бриошами. Наверное, очень важные люди? Нехорошее предчувствие охватило меня, и я не помчалась навстречу прибывшим, а тихонько прокралась в свою комнату. Кто бы там ни приехал — в отсутствие хозяина слуги сами разберутся, как принять гостей.

Я откупорила чернильницу и принялась восполнять страницы хроник замка Гранд-Мелюз, переписывая то, что узнала от Гидеона о его предках, но мое спокойствие было нарушено всего-то через четверть часа.

В коридоре раздались шаги, умоляющий голос Фриды и совсем незнакомый голос — сильный, низкий, глубокий, с подрыкивающими нотками… Я не успела двинуться с места, как дверь в мою спальню распахнулась и на пороге оказался мужчина в алом плаще и шапке с алыми перьями. Широко расставив ноги и уперев кулаки в бедра, он рассматривал меня темными блестящими глазами и показывал в улыбке белоснежные зубы. Чем-то неуловимо похожий на милорда Гидеона, но выше, крепче и… страшнее. Отложив перо, я медленно поднялась из-за стола, чувствуя во всем теле досадную негибкость, и на всякий случай поклонилась гостю, опустившись в глубоком поклоне на одно колено.

— Это она? — спросил мужчина в алом плаще и расхохотался. — На вид так совсем не страшная. И на ведьму не похожа. Что ты там наболтал?

— Если бы ведьмы были похожи на ведьм, — раздался знакомый голос из коридора, и в комнату, прислонившись плечом к косяку, заглянул Дилан, — тогда жизнь была бы слишком легкой, ваше величество. (3303c)

— Ну зачем ты испортил все веселье? — упрекнул его мужчина в алом плаще. — Мы же договорились, что не скажем, что я король.

— Простите, но я уже сказал, — ответил Дилан без тени раскаяния, глядя на меня темно и с насмешкой.

Пол поплыл под моими ногами, но я опустила глаза и еще раз поклонилась. Король. Король Рихард. Грозный повелитель драконов. А до субботы было еще два дня.