Глава 4

Phaeleh - Here Comes The Sun (feat. Soundmouse)

Анабель сейчас 8 месяцев и Габриель выглядит великолепно. Она расцвела ещё больше, материнство ей к лицу. Она умна, даже слишком. Во всём подражает своему мужу, хвалит его, лелеет, балует. Она с открытым ртом слушает его рассказы и заливисто хохочет над его шутками. Она боготворит его, и это проявляется во всём: в её словах, жестах, взглядах и поступках.

Мы с ней вроде как дружим. Она всячески проявляет свою расположенность ко мне и часто прибегает за помощью и советами. Мы вместе ухаживали за её дочерью, когда она заболела, я учила её, как вводить прикорм, как делать массаж ребёнку, как развивать, мы купали малышку вместе, когда Алекс бывал в отъезде. Меня не напрягала эта дружба, я отдавала ей свой опыт бескорыстно, я любила Анабель, ведь это был ЕГО ребёнок. Алекс сам советовал Габриель почаще обращаться ко мне, он сказал ей, что я знаю всё о детях.

Анабель прекрасный ребёнок, похожий на ангела, с белокурыми волосами и небесными глазами. Анабель похожа на Габриель, а Лурдес – маленькое женственное перевоплощение Алекса. Теперь, когда ей исполнилось три года, это стало особенно заметно: Лурдес похожа на маленькую испанку, хотя испанской крови в ней осталось уже совсем немного, она такая же смуглая, как Алекс, у неё тёмные волосы и большие тёмные глаза, такие же изящные брови и маленькие пухлые губки, которые когда-то будут сводить с ума мужчин. Лурдес будущая страстная красавица, это уже проявляется в её характере, а Анабель - белокурый ангел, добрый, нежный, беззащитный. И мне хочется, да совершенно искренне хочется заботиться о ней, оберегать, защищать, так будто это мой собственный ребёнок.

Алекс в отъезде, и на этот раз он, кажется, в Китае, а может быть и нет. Его перемещения гораздо более быстры, нежели моя осведомлённость о них. Я плохо чувствую себя … вообще-то в этот период моей жизни я перманентно в отвратительном расположении духа и самочувствия, но теперь я ещё и заболела. У меня грипп и обострение хронического воспаления почек. Это плохо, но я не в том состоянии душевной активности, когда человек от страха бежит сразу же к доктору. Я, как обычно, в сотый уже, наверное, раз назначаю себе лечение сама, по уже давно известной схеме, придуманной годы назад врачом из Кишинёвской больницы. Я глотаю таблетки, горюю, и пишу диссертацию. Вернее пытаюсь тщетно на протяжении месяцев сделать некоторые расчёты, которые в бодром состоянии выполнила бы, наверное, за один вечер. Мой грипп совсем разошёлся, у меня температура, высокая, и я запрещаю детям приближаться ко мне: ничего хуже не придумаешь, чем болезнь детей тогда, когда их мать не в состоянии сосредоточиться. Принимаю жаропонижающее и заваливаюсь спать с наслаждением вытягивая зудящие ноги…

Посреди ночи просыпаюсь от невыносимой боли в пояснице, настолько невыносимой, что с трудом соображаю, где я, и что мне нужно сделать, чтобы унять эту боль. Артём по моему стону понимает, что со мной проблемы и серьёзные и вызывает emergency, они приезжают довольно быстро, и я оказываюсь в больничной палате и не просто палате, а реанимационной… Я и не представляла, что мои дела настолько плохи…

Меня усиленно лечат, и я, в принципе, неплохо себя чувствую, но лица у врачей какие-то подозрительно серые, и их диагнозы на английском ни о чём не говорят мне, или же я не слишком сильно стремлюсь вникнуть в них. На четвёртый день моей жизни в реанимации Медицинского центра при Университете Вашингтона утром, часов 7, потому что я ещё сплю, дверь в мой бокс шумно открывается, и я вижу Алекса, он в бешенстве:

- Почему ты не позвонила мне?

- Да, Алекс, привет, я тоже рада тебя видеть! - говорю я сонно.

- Ты ещё смеешь дерзить? Какого чёрта я не знаю ничего?

- А ты должен?

-Не понял?

- Я говорю, что ты не имеешь больше ко мне никакого отношения, так с чего я, скажи на милость, стану перед тобой отчитываться?!

Он так зол, что мне кажется, ещё немного, и он ударит меня.

- С того, что ты мать моего ребёнка, и это, к несчастью, я изменить не могу!

И он выходит, хлопнув дверью так, что она чуть не вылетела вместе каркасом, на котором висела.

Через час примерно Алекс возвращается с врачом, которого я раньше не видела. Врач долго изучает папку с моими анализами, осматривает меня, задаёт вопросы на русском, он оказывается русский и мне определённо нравится его грамотный, профессиональный подход. Нравится до того момента, как Алекс задаёт ему один единственный вопрос:

-Каковы прогнозы?

- Прогноз при четвёртой стадии гидронефроза неутешительный, у вас угроза отказа работы обеих почек. Я думаю, самое время начинать подготовку к трансплантации хотя бы одной.

Я в ужасе, меня будто парализовало. Алекс закрывает лицо руками и выходит, а я рыдаю. Как я могла допустить такое?

Ещё через час меня пересаживают в кресло и поднимают долго на лифте на крышу больницы. Вижу вертолёт Алекса и не понимаю, что происходит. Спрашиваю, мне отвечают:

- Мы должны Вас транспортировать в Рочестер в Клинику Мэйо.

- Зачем?

-Извините я не знаю, я просто делаю свою работу. Но вы не пугайтесь, это лучшая клиника по нефрологии в США. Мы просто проведём в вертолёте несколько часов, и вы на месте.

Рочестер, красивый город на берегу озера Онтарио. С другой стороны его простирается уже другая страна – Канада и её провинция с одноимённым названием. Рочестер выглядел восхитительно из окна вертолёта, но мне было не до красот, я сама очень злилась на себя за свою глупость и безалаберность, и мне было страшно … страшно превратиться в рухлядь в 34 года! Я видела много раз людей переживших это, они выглядят и живут словно безжизненные мумии, и в голове их только одно: заботы и тревоги о не своей, но такой нужной почке, приживётся или нет. В этот момент мои переживания по поводу расставания с Алексом показались мне вдруг такими ничтожными и бессмысленными…

Но всё оказалось не так уж и плохо. Меня осмотрели, снова провели исследования и сразу же стали лечить новыми методами. Клиника Мэйо специализируется на трудных медицинских случаях, врачи направляют сюда больных со сложными заболеваниями со всех штатов США, а также из многих стран мира, зная об их великолепной диагностике, инновационном и эффективном лечении.

У меня приятная палата, похожая больше на жилую комнату, чем на больничный бокс, большой телевизор в ней, софа для посетителей, которую также можно использовать и как кровать, потому что присутствие родственников здесь разрешается и приветствуется даже ночью. Американская медицина считает, что близкие люди помогают пациентам преодолевать стресс, а также сводят к минимуму число медицинских ошибок. Но в моём случае присутствовать некому – родители далеко, и я им не говорю о том, что болею, нет смысла тревожить их стареющие сердца, муж Артём не может оставить детей, и их школу, так что я живу в этой приятной комнате почти месяц одна. Живу и работаю, потому что время между процедурами, обследованиями и приёмом лекарств нужно чем-то заполнить.

Меня лечит доктор по имени Карлос Алаилло, аргентинец по происхождению, и он так щедро насыщает меня ультрасовременными лекарственными препаратами и процедурами, что результат не заставляет себя ждать – уже через неделю мой диагноз гораздо более оптимистичен, ещё через одну прогноз утешителен, и ещё через одну я уже уверена, что уйду отсюда своими ногами со своими же собственными почками, которые стану теперь беречь и лелеять всю оставшуюся жизнь…

Вообще, за мной так трогательно ухаживали в этой клинике, медперсонал и медбратская рать оказались такими душевными, а само это место упоительно умиротворяющим, что мне совсем не хотелось домой … Да, больница оказалась лучше моего собственного дома, и если бы не дети, я может быть и не вернулась бы туда никогда …

По правде говоря, теперь я уже с полной уверенностью могла сказать, что американская медицина действительно самая лучшая в мире и с точки зрения профессионализма медпомощи и с позиции комфорта и уровня счастья пациента.

Когда я вышла из огромных стеклянных дверей больничного холла и стала искать глазами вызванное заранее такси, я увидела чёрный Porsche. В Штатах на самом деле эта марка встречается не так уж и часто, рядовые американцы предпочитают Ford, Chrysler, Chevrolet, Dodge, но только не Porsche.

Алекс вышел из машины, сказал «Привет» забрал мою сумку, закинул в багажник и открыл мне переднюю дверь. Я села молча. После того, как мы тронулись, он сказал:

- Отвезу в аэропорт, у меня здесь ещё дела. И пожалуйста, впредь относись к своему здоровью внимательнее.

Всё. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я знала: он приехал убедиться лично, что со мной всё в порядке, хотя, скорее всего, каждое утро его ждал на столе отчёт о моих успехах в лечении. Алекс знал даже в какое время я выйду из клиники, и эта его забота обо мне, участие в моей судьбе в трудную минуту, конечно, согревали меня. Но, я не забыла, что он сказал мне. Он сказал, что жалеет, что не может изменить факт моего участия в рождении его ребёнка … Я не забыла этого, и не забуду никогда.