Глава 14

Богдан

— Почему её сыну опять всё самое лучшее, а моему остаётся довольствоваться только тем, что останется после? — режут слух визгливые нотки в причитающем женском голосе.

Торможу посреди коридора, так и не дохожу до высоких двустворчатых дверей, ведущих в кабинет. Они приоткрыты, так что даже с расстояния в пятьдесят шагов всё слышно, как если бы мать Захара сейчас приседала на ухо не отцу, а мне самому.

— Ты и сама знаешь, почему, Таяна.

Голос старшего Вяземского звучит мрачно и заметно устало. Но это совсем не сдерживает собеседницу от очередной порции нытья.

— Конечно, он же сын твоей драгоценной официальной жены. Первой. Всегда и во всём, — ехидничает женщина. — А я кто? Так, всего лишь твоя жалкая подстилка. Куда уж мне до великой и распрекрасной Елены Вяземской. И если уж ты сам не считаешься с нами, с чего бы всему миру в таком случае считаться?

Я не вижу их лиц, но как наяву представляю, насколько кислой становится физиономия отца. Хотя вряд ли та, с кем он разговаривает в этот момент, выглядит более презентабельно. Неспроста ж ядом исходит.

— Он мой первенец, Таяна. Разумеется, я обязан отдавать предпочтение старшему сыну в вопросах, касающихся наследия нашей семьи. Такова традиция. Вовсе не… — запинается отец и заканчивает уже с отчётливой неприязнью: — Что ты там наговорила только что.

— А что я наговорила? — возмущается в ответ вторая жена отца. — Я фактически то же самое и сказала, что и ты. Только немного другими словами. Они куда реалистичнее и правдивее, Влад. Елена — твоя официальная жена. И как бы близко я к тебе ни находилась, именно ей все привилегии, по факту я просто никто в этом доме. Даже хуже, чем любовница.

Лично я бы на его месте давно застрелился. Всё проще, чем жить, вечно наматывая эту лапшу на уши. Но отец лишь шумно вздыхает.

— Ты пришла только об этом поговорить? — озвучивает всё также устало и мрачно. — Или у тебя есть что-то ещё, кроме совершенно неуместных претензий? — продолжает отец, и в его голосе проскальзывает сталь.

Таяна на мгновение затихает, словно подбирая слова. Я чувствую, как напряжённо становится в воздухе — будто перед грозой.

— У меня есть предложение, — наконец произносит она, и в её голосе появляется что-то новое, помимо привычной язвительности. — Предложение, которое может… сделает моё положение более терпимым.

Отец молчит, но я отчётливо слышу, как он выпрямляется в кресле, слишком характерно скрипит пружина.

— И что же это за предложение? — спрашивает он, и в его голосе впервые за весь разговор появляется интерес.

— Мы могли бы создать что-то своё, независимое от Елены и её драгоценного первенца. Что-то, что принадлежало бы только нам. Вернее, мне и моему сыну.

В кабинете повисает тяжёлая пауза. Я представляю, как отец задумчиво потирает переносицу, как всегда делает, когда обдумывает что-то серьёзное.

— И как же ты себе это представляешь? — спрашивает он, наконец, и в его голосе больше нет усталости — только настороженность.

Ещё бы. Эта змея всегда поначалу мягко стелет, зато потом более чем жёстко спится. И какую бы привязанность ни испытывал Владислав Вяземский, наивным он точно никогда не был.

— Очень просто, — отвечает Таяна. — Мы могли бы создать новую компанию. Подразделение, которое будет работать отдельно от основного бизнеса. Новое месторождение, например? То, которое ещё не числится в активах вашего рода. Где Захар мог бы проявить себя не как второй сын, а как самостоятельный предприниматель.

— И чем же он займётся, как самостоятельный предприниматель? — в голосе отца звучит скептицизм. — Парню едва восемнадцать. Он школьник, Таяна, если ты вдруг забыла.

— Выпускник, — важным тоном поправляет она. — А ты мог бы его научить. Сейчас самый возраст. Дай ему шанс доказать, что он достоин большего, чем быть просто запасным наследником.

Воцаряется новая пауза. И на этот раз отец не спешит заполнять её.

— Ну, или тогда разведись с ней, — устаёт ждать нужный ей вердикт вторая жена.

— Есть то, чего сложно достичь. А есть невозможное, Таяна. Ты просишь невозможного. Такого не будет.

Я бы не удивился, если бы сейчас реально грянул гром. И не грянул он лишь потому, что меня откровенно задалбывает торчать посреди коридора в ожидании, когда эти двое закончат обсуждать всю эту хрень с делением активов, которые в любом случае делить никто не станет. И вторая жена моего отца в своё время прекрасно знала, на что подписывается, хотя время от времени до сих пор делает вид, что это не так. Наверное, чтоб держать всех в тонусе. Ну а я… Я топаю по коридору, преодолевая оставшиеся до дверей кабинета пятьдесят шагов, с такой громкостью, словно у меня имеется запасная пара башмаков. Нехитрый манёвр срабатывает. Мать моего младшего братца, как ошпаренная вылетает из кабинета, не желая задерживаться напротив меня хоть на одно мгновение дольше необходимого.

Что сказать…

Не у неё одной лютая неприязнь к ближнему, тут у нас всё взаимно.

Будь моя воля, меня бы тут вообще не было. Ни сегодня, ни вообще. Но из дома приходит весть о том, что бабушка заболела, и я ведусь, как малолетка, примчавшись по первому зову. А по факту, если у моей бабули и есть какое-либо воспаление, так только её хитрости. Которой она самым коварным образом пользуется, чтобы я забил на всё, и поскорее приехал в родовое поместье, покинув школу.

И вот я здесь…

А моя ведьма остаётся там.

Между нами теперь почти шесть сотен километров, и я с трудом представляю себе, что может быть хуже, чем это удушающее чувство пустоты, разрастающейся внутри меня с каждым уходящим мгновением без моей ведьмы всё шире и шире.

За последнюю неделю я слишком привыкаю к тому, что она всегда рядом. А если и не совсем, достаточно лишь несколько шагов преодолеть или руку протянуть, и я смогу ощутить тепло её изящных пальчиков на своей шее, плече или лице, вдохнуть ненавязчивый запах фруктового шампуня, хранящийся в её рыжих волосах. С тех пор, как я немного принудительно переселяю её в мою комнату, мы ведь реально почти не расстаёмся. И если поначалу я делаю это для того, чтобы иметь возможность приглядывать за ней, то потом… потом меня просто вставляет. Засыпать вместе с ней. Просыпаться. Быть с ней. Дышать ею.

Кажется, я слишком влип…

Погряз по уши.

Или даже хуже…

Похрен.

Я даже сейчас, оказавшись среди чопорного интерьера отцовского кабинета, словно и не в нём нахожусь. Смотрю на главу нашей семьи, остановившись перед тяжёлым письменным столом из тёмного дерева, а в голове её смех, её голос, её волнистые локоны, разметавшиеся по подушке.

— Думаю, ты уже знаешь, зачем я тебя позвал, — как обычно, не утруждает себя лишними любезностями отец, переходя сразу к делу.

Хотя продолжать как раз не спешит. Зато сканирует меня долгим пристальным взглядом, с удобством откинувшись на высокую спинку своего кожаного кресла.

— Вообще-то прежде я считал, что меня позвала бабушка, — не упускаю шанс прокомментировать выбранную им вариацию общения.

Тому, вполне ожидаемо, не нравится. Но никаких нравоучений с его стороны по этому поводу не следует. Зато следует на другой счёт:

— В этом году мы с твоей мамой посетим Рождественский бал в вашей школе. Думаю, тебе стоит знать об этом заранее.

— Намёк на то, что следует подготовиться?

— Именно так.

Невольно усмехаюсь. Но ничего не говорю больше. Не даю ему повод, ведь уже знаю, к чему он клонит. Хотя повод отцу, если уж на то пошло, особо и не требуется. Не дождавшись от меня столь нужной ему реакции, он продолжает давить на меня дальше. И не только взглядом.

— Градские тоже будут.

— И? — отзываюсь лениво.

— И никто из нас не хотел бы покинуть этот ваш бал разочарованным. Особенно, родители Марго. Ты ведь понимаешь, о чём я? — щурится отец.

Усмехаюсь. И заявляю без малейшего зазрения совести:

— Нет.

Вру, конечно. Я не настолько тупой. Хотя в последнее время всё чаще кажется, лучше б таким и был.

— А по-моему, ты очень даже всё прекрасно понимаешь, — не ведётся и отец. — Помирись с Маргаритой. И прекрати страдать ерундой. Ты уже не в том возрасте. Пора взрослеть и учиться брать на себя ответственность.

Очередная усмешка так и не сходит с моей физиономии. Хотя я очень стараюсь изображать что-то другое, когда интересуюсь встречно:

— С каких пор оплодотворение богатенькой наследницы приравнивается к умению брать на себя ответственность?

Знаю ли я, насколько взбешу его тем самым?

Естественно!

Знает и он.

Только поэтому стол не кроит пополам. Он почти целый остаётся. По нему лишь трещина расходится под тяжестью удара кулака обладателя незамутнённой чистокровной силы.

— Я тут решаю, кто и к чему что тут приравнивать будет!

Его голос полон скрытой угрозы. Вибрирует чистейшей яростью. Тысячью незримых игл впивается под кожу, вынуждая сердце стучать чаще. Когда мне было пять, я реально едва держался, чтоб не сходить под себя от страха и благоговения перед этой мощью, когда отец начинал терять самообладание и выходил из себя.

Но мне давно не пять.

А он уже не настолько радикально превосходит меня по силе.

— Вот и реши тогда передать всё Захару. И шахты свои алмазные, и всё наследие Вяземских вместе со всем вашим фамильным кладбищем и чердачным хламом, который кроме вас самих никому особо-то и не сдался в этом мире. Марго тоже ему передай, вместе со всем прилагающимся к ней приданым и её важными родственничками, которые тебе так приглянулись, — предлагаю альтернативой. — А от меня отвали, наконец. Я не буду плясать под вашу пластинку. Я тебе это уже двадцать раз говорил, отец. И в двадцать первый повторю, если всё равно не доходит.

Хозяин кабинета продолжает с хрустом сжимать кулак. И сверлить меня злобным взглядом. Но мне ж не пять. Я не ведусь.

Разворачиваюсь на выход из кабинета.

Жаль, не ухожу.

— Если ты продолжаешь так упорствовать из-за той новенькой в вашем классе, с которой ты сидишь за одной партой, то советую вспомнить, что какая-то там простушка тебе не ровня. Развлекайся, конечно, тут я тебе не стану запрещать. Но и о том, кто ты, тоже не забывай, — доносится мне в спину.

Торможу. На автопилоте.

— Мы оба знаем, что “какие-то там простушки” не учатся в этой школе, — бросаю встречно, хотя не оборачиваюсь.

Не смотрю на него больше, потому что не хочу выдать, насколько меня задевает даже само упоминание ведьмы.

— Продолжишь в том же духе, и её правда там не будет.

Мозг вскипает за мгновение. Стоит лишь представить, что кроется за прозвучавшим. И теперь оставаться на месте даётся намного сложнее. Но я делаю над собой усилие.

— Я — не моя мать. На меня угрозы не действуют.

Вот теперь точно ухожу. От греха подальше.

И почти не удивляюсь, когда из-за первого же поворота мне навстречу выходит бабушка. Сиреневое платье в мелкий цветочек чуть ниже колен подчёркивает её северную и светлую внешность, которую унаследовал Захар. Вместе с очаровательными ямочками, что появляются на её щеках, когда она улыбается мне.

— Ты приехал, мой мальчик, — разводит руки в стороны в приглашении обнять её.

— Конечно, я приехал, у тебя же температура сорок и давление упало ниже плинтуса, — ехидничаю беззлобно и обнимаю её.

В голубых глазах отражается хитрый блеск, когда она отстраняется и мы снова встречаемся взглядами.

— Подумала, тебе стоит знать, что здесь затевается, — беззаботно ведёт плечиком, поправляя съехавший платок.

— Могла бы просто позвонить.

— Не люблю я эти ваши демоновы телефоны, сам знаешь. Стара я уже для них. Ладно, идём ко мне в гостиную, накормлю тебя с дороги, а ты мне расскажешь, что там за девочка у тебя такая, из-за которой у твоего отца очередное несварение.

Наравне со сказанным берёт меня под руку и тянет в сторону лестницы.

— Только если ты поделишься со мной всеми подробностями его несварения, — улыбаюсь, следуя за этой маленькой командиршей.

Она одаривает меня лукавой ухмылкой и важно кивает.

— Девки ваши с ума посходили к Новому году. Ещё немного и либо друг друга отравят, либо отца вашего.

— Ставлю на второе, — усмехаюсь.

— Бесстыдник, — журит меня бабушка ответно, но по-доброму.

— Я ж не сказал, что он сразу преставится, — оправдываюсь. — Вряд ли успели изобрести хоть один яд, который его возьмёт.

По коридору разносится её заливистый смех. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж и сворачиваем в правое крыло, где находятся её комнаты. В гостиной меня и правда ждёт накрытый стол с моими любимыми блюдами и вазочкой с шоколадом.

— Пока твоей матери нет дома, угощайся, — подмигивает мне, привычно усаживаясь поближе к окну, оставляя мне место возле камина.

— А где она, кстати? Она мне так и не сказала, когда я ей звонил по приезду.

— Да кто ж её знает? Сбежала сразу, как Таянка пришла с очередной претензией. Говорю же, новогоднее обострение у обеих. Надоели, как горька редька.

— А вот воспитала бы в своём единственном и неповторимом сыне моногамность, тогда бы и терпеть их всех не пришлось, — по привычке хватаю ближайшую шоколадку, ныкая её в карман.

Только на этот раз не для себя. Для ведьмы.

— А я что? Вы ж, мужики, всё знаете лучше женщин, в том числе и как сыновей своих воспитывать. Так что все претензии к твоему покойному деду, — подсовывает мне ещё несколько штук шоколадок.

— А я думал, про покойных или хорошо или никак, — подначиваю её, охотно забирая угощение.

— Вот кому никак, те пусть и молчат, — не ведётся бабуля, давая сигнал стоящей в стороне служащей.

Молодая брюнетка в форменном платье тут же спешит убрать с главного блюда крышку.

— Сходи, попроси у поваров ещё немного пирожных для моего внука, — велит бабушка, а как только работница покидает комнату, впивается в меня пытливым взором. — Ну же, рассказывай уже, а то я скоро лопну от любопытства. Что там за девочка такая, что даже твоего отца проняло? Красивая?

По моим губам сама собой ползёт улыбка.

— Очень, — сознаюсь. — Её зовут Влада. Богданова Влада.

Со стороны бабушки доносится недоверчивый смешок.

— Богданова? — уточняет и тянется к блюду, чтобы переложить мне на тарелку мясное рагу.

— Ага, она родилась уже сразу для меня, — подтверждаю.

— Прям уж для тебя? — хмыкает довольно.

— Для кого ж ещё? — отзываюсь напоказ важным тоном. — Ты когда с ней познакомишься, тоже со мной согласишься. Вот увидишь.

— Да? И какая она? Эта твоя Богданова Влада. Наверное, она и впрямь очень особенная, раз смогла растопить сердце моего упрямого внука, — подталкивает ко мне полную еды тарелку.

Мне два раза намекать не надо. После постных школьных рыбных похлёбок приготовленное как самый настоящий праздник для моего желудка и вкусовых рецепторов. Уплетаю за милую душу.

— Она его не топила. Она мне мозг взорвала, — признаюсь и в этом. — Настоящая ведьма.

В голубом взоре старшей из нас поселяется веселье.

— Даже так?

— Что, не веришь? А я нисколько не преувеличиваю! И вообще, если мы с ней сюда жить переедем, уверяю, вторая жена моего отца, не то что его, сама себя отравит. Все твои проблемы мигом закончатся, — подмигиваю, прежде чем продолжить уплетать тушёное мясо.

— Вот теперь я точно хочу с ней познакомиться, — соглашается со мной бабушка, глядя на меня с умилением.

— Отец сказал, они с мамой на Рождественский бал собираются к нам в школу. Приезжай вместе с ними, — предлагаю встречно.

Очень быстро моя тарелка пустеет, и я тянусь за добавкой.

— А что? Вот возьму и приеду. Разомну косточки. Покажу вашей молодёжи, как надо развлекаться. А то вы сейчас, кроме вливания в себя алкоголя, и не можете ничего, тьфу!

— Вот я попросил бы не обобщать, — улыбаюсь.

— Плут! — журит меня бабуля. — А с отцом и его планами что собираешься делать?

— А почему я должен что-то делать?

— Ты же понимаешь, что он не позволит тебе просто так сменить невесту?

— Да что он мне сделает? Ну поорет, разобьёт парочку стаканов или стульев. Как надоест психовать, переключится на своего другого, более послушного и умного сына, — пожимаю плечами.

— Ох, я бы на твоём месте не была так в этом уверена, внук, — качает головой бабушка с озабоченным видом. — Лучше бы вы объединились с братом. Вдвоём проще противостоять диктатуре, чем поодиночке.

— У тебя этот рецепт на все времена действует, да? Моё примирение с братом, — смотрю на неё в ответ, не скрывая своего скептицизма по этому поводу.

Она ж реально минимум раз пять в год заводит эту тему. Каждый год. С тех пор, как нам исполнилось по десять.

— Вы же братья. Если ваши матери не любят друг друга, это не значит, что и вы должны следовать их примеру.

— Проблема вовсе не в наших матерях, ба. В тот день, когда он перестанет вечно выслуживаться и заискивать в поисках одобрения нашего отца, быть может и будет смысл вернуться к этому разговору. До тех пор бесполезно. Я не стану поворачиваться спиной к тому, кто в неё с радостью воткнёт нож, лишь бы только заслужить папочкину похвалу и стать сыном года. А ещё я терпеть не могу, ко…

Не договариваю. Голос обрывается сам собой. Пустота внутри меня, наполненная тоской по моей ведьме, вдруг становится слишком острой и нестерпимой. Едва удаётся оставаться на месте.

Или не удаётся?

Меня так и подмывает подскочить на ноги и…

И что?

Что я должен сделать?

Требуется не так уж и много времени, чтобы осознать. И первым делом я набираю собственный номер, которым пользуюсь в стенах школы. Обычно гаджет спрятан в комнате, в тайнике в шкафу. Но ведьма на вызов никак не реагирует. Хотя отбой как раз недавно стукнул, то есть она должна быть именно в комнате, и не может не услышать.

Но не слышит.

По какой-то причине.

И это выносит мне мозг похлеще предыдущего.

Вторая попытка дозвона посвящена уже тому, о ком прежде разговариваю с бабулей. Но гудки идут и идут, а Захар тоже не берёт трубку.

Теперь я напрягаюсь ещё больше!

— Вот же… — ругаюсь, угрюмо глядя на бесполезный аппарат связи в своей руке.

Звоню снова. Теперь уже Измайлову. Но у того телефон и вовсе выключен. А поселившееся внутри ощущение чего-то удушающего и неминуемого лишь усиливается. Усиливается до такой степени, что я реально не могу больше оставаться на месте.

— Ба, передай маме, что не смог её дождаться, надо срочно вернуться в школу. Пусть не обижается. Увидимся на Рождественском балу, — бросаю, чмокнув её на прощание в щёку, прежде чем оставить.

Если она и собирается возразить каким-либо образом, этого я уже не вижу. Если честно, я понятия не имею, что это за ощущение такое внезапное у меня возникает, прежде я никогда ничего подобного не испытывал, но ничего хорошего оно в себе точно не несёт. Своим инстинктам я привык доверять, они меня редко подводят.

А до школы почти шестьсот километров.

Поскорее бы добраться!..

Влада

Тишина. Она бьёт по нервам, заставляя плотнее кутаться в одеяло Богдана. От него исходит едва уловимый аромат его геля для душа, и, если закрыть глаза, легко представить, что его владелец рядом. Просто вышел ненадолго из комнаты.

На часах почти десять. Скоро отбой. Но Богдана всё нет. И не будет этой ночью. Его срочно вызвали домой. А я осталась одна.

Мне казалось, я привыкла уже к такому. К одиночеству. Но за последнюю неделю, что я живу с маньячелло, оказывается, успеваю отвыкнуть от подобного.

Ещё бы! Ведь куда бы я ни пошла, он повсюду следует за мной. Комната, душ, столовая, класс, библиотека… Всегда вместе. Открывая глаза, я вижу его сонный прищур и нахальную усмешку. Слышу хриплое «Доброе утро, ведьма». И улыбаюсь. Засыпая, Богдан крепко обнимает меня, прижимая к себе и шумно дышит. Я упиваюсь этими моментами нашей близости.

Я никогда ему не скажу, но мне нравится с ним засыпать и просыпаться. Знать, что он рядом. Чувствовать каждой клеточкой тела и души.

Неделя. Всего какая-то жалкая неделя отравила мой мозг настолько, что едва теперь получится заснуть одной. Вот и кутаюсь в одеяло с планшетом в руках. Буду читать историю, пока не вырубит. Я всегда под неё легко и быстро засыпаю. Самый скучный и бестолковый предмет, на мой взгляд. Вот какая разница, что там было тысячу лет назад? Было и прошло, о будущем думать надо.

Стук в дверь заставляет напрячься.

Кого там принесло на ночь глядя?

Захар или Лёшка что-то забыли? Они за мной весь вечер таскались по пятам. Присматривали в отсутствие Богдана. И постоянно смешили. Сперва в библиотеке, а после и в комнате. Ушли час назад.

В любом случае стук повторяется, и я иду открывать. Вот только на пороге не Захар, и не Лёшка. Один из сегодняшних дежурных по этажу.

— Чего так долго? — возмущается парень с порога.

— А что случилось?

— Тебя медсестра ищет, ты, кажется, к ней зайти забыла этим вечером.

Не то, чтоб забыла, а посчитала не нужным. Раны окончательно затянулись, повязка больше не требуется. А шрамы… от них никуда не денешься. Вот и решила, что обойдусь утренним осмотром. Кто ж знал, что она такая дотошная?

— Сейчас схожу, спасибо, — благодарю дежурного и захлопываю дверь.

Осматриваю комнату в поисках школьных вещей, но в итоге выбираю остаться в спортивных штанах Богдана и его футболке. Ещё и свитер накидываю сверху. Тоже его. Тот самый, новогодний. Я вообще обнаглела, если так подумать, постоянно тырю у него одежду во внеучебное время. Но мне нравится. Богдану вдвойне.

Жаль, телефон приходится оставить в комнате. Богдан отдал мне его перед отъездом, велев быть всегда на связи. Но я же ненадолго. И вот чего этой медсестре реально не ждалось утра? Понятно, что нарушением комендантского часа поход к ней считаться не может, но всё равно. Не понравилось мне в карцере ночевать.

Медсестра и впрямь меня ждёт. Я привычно ложусь на кушетку и позволяю ей меня осмотреть.

— Не болит? — уточняет она, нажимая на края ран.

— Нет, — качаю головой. — Всё хорошо.

— Отлично. Тогда повязку убираем, а мазь заменяем на другую. Ходить ко мне тоже больше не надо. Дам тебе баночку, будешь сама наносить её на шрамы. Только не пропускай. Утром и вечером. Это ускорит регенерацию.

— Угу.

Медсестра отходит к столу, что-то отметить в моей карточке, а я усаживаюсь на кушетке, оправляя одежду.

— Я могу идти?

— Да, конечно, — отзывается женщина, более не глядя в мою сторону. — Хотя нет, подожди, — окликает меня уже на пороге.

Оборачиваюсь, посылая ей вопросительный взгляд.

— Ты без очков в последние дни. Как твоё зрение?

Вопрос настолько неожиданный, что я невольно зависаю. По большей части из-за того, что очки мне Богдан вернул, как только я переехала к нему, а вот пользоваться я ими так снова и не стала. Один раз попыталась, но меня весь день не оставлял дискомфорт, и по итогу я их обратно сняла. С доски плохо видно, но у меня есть планшет и Богдан, которые восполняют этот недочёт. Зато так глаза не болят.

— Очки другие надо. В этих уже дискомфортно.

— Хм… Давай тогда ещё и зрение проверим, да?

— Ладно, — пожимаю плечами.

Она отводит меня в соседний кабинет, где на стене висит давно опостылевшая мне таблица с буквами. Усаживает на стул, и я привычно принимаюсь читать строчки на плакате. От верхней до самой нижней, какую получается разглядеть. А потом ещё долго сижу, поражаясь себе. Потому что прежде я ниже четвёртой прочесть ничего не могла. А сейчас… сейчас я вполне различаю аж шестую.

— Не понимаю, — тру глаза растерянно и снова и снова вчитываюсь в буквы на плакате.

И да, я их реально вижу!

Вижу!

Немного расплывчато, приходится щуриться, но какая разница?!

Я вижу!

С ума сойти!

— Сильный стресс, бывает, ухудшает здоровье, а бывает пробуждает нашу мозговую деятельность. В любом случае, я рада, что твоё зрение улучшилось. Если тенденция сохранится, то со временем твоё зрение придёт в норму.

— Вы правда думаете, что такое возможно? — не верю.

— Вполне. Выпишу тебе упражнения для глаз, помогающие сохранять зрение. Поделаешь их, а в следующую пятницу опять придёшь, проверим, как помогает.

— Ладно, — соглашаюсь.

Да и то больше на автомате. Я всё ещё обескуражена и то и дело кошусь на плакат. Не верится. Но вот оно. Моё зрение действительно улучшилось. Жаль, родители этого не видят. Они столько бились, чтобы сохранить мне его, а оказалось им для этого нужно было погибнуть.

Так, Влада, ну-ка соберись! Не время раскисать!

Но, блин, я реально вижу!

— Чертовщина какая-то…

— Ничего особенного. Иногда организму нужно встряхнуться, чтобы задействовать скрытые резервы силы. Знаешь, что-то вроде второго дыхания.

— Или я становлюсь мутантом, после ранения, — хмыкаю, поднимаясь со стула.

— Тоже неплохо, глядишь, к зрению ещё что положительное добавится, — поддерживает мою шутку медсестра.

— Главное, не начать оборачиваться в полнолуние каким-нибудь монстром.

Женщина коротко смеётся.

— Хорошо в таком случае, что в этой школе есть отдельные камеры. Посадим тебя туда, чтобы никому не навредила.

Я тоже смеюсь. Но недолго. Задумываюсь над её словами полнее.

— А зачем вообще они здесь нужны? — интересуюсь.

Не жду, что она честно ответит, но всё же жду. Замечаю, как слегка вздрагивают её руки, в моменте когда она перелистывает страницу моей карточки. Но голос при этом полон спокойствия и мягкости.

— На месте этой школы был когда-то военный штаб. Подвал сохранился со старых времён. Видимо, в них держали пленников.

— И вы решили, что они отлично подойдут для дрессировки непослушных учеников?

— Я тоже считаю это варварством, но, знаешь… Это работает. Мало, кому хочется возвращаться в тёмное закрытое пространство. Так что обычно одной ночи хватает, чтобы ученик взялся за ум и больше не нарушал дисциплину. Разве что Богдан. Он у нас стабильно там ночевал до твоего появления.

Морщусь при упоминании маньячелло.

— Ты на него положительно влияешь, — продолжает разглагольствовать медсестра, не замечая моей реакции, продолжая что-то записывать в тетради. — На него уже неделю никаких жалоб не поступает ни от кого из учителей. Ни прогулов, ни драк, ни побегов. Примерный ученик прям, — хмыкает. — Наверное, поэтому директор позволила вам проживать вместе в одной комнате. У тебя получилось усмирить самого непослушного и своенравного ученика нашей школы. Кстати…

Она отрывается от своей писанины и смотрит на меня теперь уже куда строже.

— Мне стоит пригласить гинеколога? — выдаёт следом.

— Зачем? — смотрю на неё округлившимися от шока глазами.

— Чтобы ваша связь обошлась без последствий.

Мне резко становится душно от такой откровенности.

— Не надо! — отказываюсь, отступая к выходу. — Никаких последствий не будет!

— Уверена? Всё же лучше перестраховаться, я считаю.

— Нет. Не лучше. В смысле я уверена. Последствий не будет.

— Хм… — придирчиво оглядывает меня женщина. — Ну, смотри. Потом не говори, что тебе нужно в клинику на аборт. Впрочем, старший Вяземский тебя в этом случае сам туда скорее отвезёт, — хмурится. — Я серьёзно, Влада, будь осторожнее. Я понимаю, гормоны, всё такое, но не забывай о себе и своём будущем. Не нужна тебе ранняя беременность. Тем более, от Богдана Вяземского.

Мне становится только душнее.

— Да не будет её. Мы просто ночуем вместе. Ничего такого не делаем, — признаюсь через силу.

На лице медсестры проступает искреннее удивление. А я уже настолько униженно себя ощущаю от этой темы разговора, что банально сбегаю из смотровой.

Нафиг!

Как вообще разговор о моём здоровье перетёк в эту белиберду? Жуть, как стыдно! К тому же, у нас с Богданом и правда ещё ничего не было. Ну, кроме поцелуев. Он будто чувствует, что я пока не готова настолько сближаться с ним, и ни на чём не настаивает. Это особенно подкупает, учитывая, как сложно у него обычно с выдержкой. Поэтому рассуждения о возможной беременности приводят в настоящее смятение. Почти повергают в панику. Хочется закрыться где-нибудь и не выходить наружу, пока мир не исчезнет. Да я теперь вообще не подпущу Богдана к себе! Никого! Только мужа, и только после свадьбы. Чтобы наверняка.

Ужасный вечер.

Мало того, что в одиночестве ночевать приходится, так ещё и с такими жуткими мыслями.

Вот точно, вернусь, запрусь и не выйду из комнаты, пока Богдан не вернётся. От греха подальше.

Это ж надо было сказать такое!

Кошмар!

Щёки до сих пор жжёт от удушья. Всё тело горит от смущения. Накрываю лицо ладонями, но даже их прохлада не способна остудить меня сейчас. Хорошо, в это время в коридорах уже отключён свет, а коридоры пусты, иначе даже не знаю, как бы я себя чувствовала под прицелом кучи глаз.

До лифта дохожу на автопилоте. Нажимаю кнопку вызова и тихо выдыхаю в ожидании, когда кабина ко мне спустится. Наконец, двери начинают разъезжаться. Я собираюсь шагнуть внутрь, когда за спиной слышатся быстрые шаги. Я оборачиваюсь, посмотреть, кто там ещё такой поздний, но вместо этого тихонько вскрикиваю, когда на мою голову опускается мешок. Кто-то затягивает на шее петлю, и я понимаю, что это обувной мешок. Он пахнет вспотевшими кроссовками, заставляя дышать через раз. Тот, кто накинул его на меня, толкает меня внутрь кабинки, а следом я чувствую, как лифт начинает движение вверх. Мычу, пытаясь выбраться из захвата, пинаюсь ногами, цепляю пальцами за петлю на шее. Но всё бесполезно. Неизвестный силён и выдерживает дистанцию. Будто не первый раз проделывает нечто подобное и отлично знает, как ведут себя жертвы в таких ситуациях. Скорее всего, парень.

Злость сменяется паникой. Что ему нужно от меня? Куда мы едем? Что он будет делать потом?

Вокруг тихо, как в гробу. Лишь моё громкое и шумное дыхание нарушает это спокойствие.

Мне хочется кричать, но горло сдавливает не только видимая удавка, но и невидимая, не позволяя издавать ни единого звука.

Лифт тормозит, и мой мучитель резко тянет меня за собой на выход. Я спотыкаюсь на выходе, но кое-как удерживаюсь на ногах.

Через плотную брезентовую ткань ничего не видно. Лишь изредка мелькают светлые зоны. Мы проходим длинный коридор общежития. По крайней мере, по ощущениям это он. Выходим на лестницу и поднимаемся вверх.

Едва заметно скрипят не смазанные петли какой-то двери. Я жду, что меня запрут в какой-нибудь каморке, но на деле мы оказываемся на улице. По телу бьёт морозный ветер, пробирая до костей. Пусть на мне надет тёплый свитер, но от декабрьского северного холода он спасает слабо. Хлопковые спортивные штаны — вообще никак. Я околеваю в считанные мгновения. В следующие забываю обо всём, когда слышу тихие, но многочисленные смешки. Они доносятся отовсюду и принадлежат и парням, и девушкам. Но так как они не произносят ни единого слова, понять, кто именно здесь присутствует, мне не удаётся. Остаётся только догадываться. Да и то перестаёт быть важным, когда слышится свист, а затем на меня со всех сторон обрушивается ледяная вода. Мигом впитывается в одежду и застывает на холоде кристаллами льда. Всё это сопровождают новые смешки.

Но я и тогда молчу. Уже не от того, что паника не позволяет произнести ни слова. Не хочу показывать своей слабости. Наоборот, выпрямляю плечи и спокойно стою, жду, что ещё они придумают.

Давайте, удивите меня, жалкие крысы!

Конечно, им не по нраву моё поведение. Они ждут зрелищ. Чтобы я ползала и умоляла их остановиться, прекратить это безумие.

Ни за что!

Воцаряется тишина. В ней чувствуется непонимание, быстро перерастающее в злобу. Зверушка не поддаётся дрессировке. Значит, что? Правильно. Надо избавиться от такой зверушки.

Нет, я не самоубийца, и мне по-настоящему страшно в глубине души. Но они этого не увидят. А ещё я возвращаюсь мыслями в ночь смерти родителей. Что мне после этого какие-то дети? Даже когда меня подводят к краю крыши. Теперь я точно знаю, что это она. Их куртки шуршат поблизости, в то время, как я в свитере Богдана ёжусь от порывов холодного ветра. И если честно, всё надеюсь, что он явится сюда сейчас и спасёт меня. Но правда в том, что ему неизвестно ни о чём таком. И время будто застывает в моменте, пока десяток пар глаз наблюдают за мной, стоящей на краю.

Если мы находимся, как я считаю, на крыше общежития, то падать с шестого этажа будет больно. Но они же не настолько отмороженные?

Настолько!

Я понимаю это, когда не дождавшись от меня нужной реакции, кто-то с яростью крикнув толкает меня в спину, отчего я заваливаюсь вперёд и лечу вниз. Слышу крики других учеников, которые ругают не сдержавшую эмоций девицу, но не различаю ни единого знакомого голоса. Отвлекаюсь на боль в лодыжке. Она пронзает насквозь, заставляет со стоном скрючиться на полу. Я даже не сразу понимаю, что моё падение закончилось, не успев начаться. На каком-то выступе, похожем на балконный. Возможно, что это и есть он. По крайней мере, иного объяснения не вижу. Подтянув себя на руках, я хватаюсь за лодыжку, а затем стаскиваю с головы мешок. Он, махнув на прощание своим верёвочным концом, уносится вместе с резким порывом ветра в сторону, постепенно улетая вниз.

Я действительно на выступе балкона, откуда открывается завораживающий вид на густую лесную чащу. Зелёные сосны красиво контрастируют со снежными сугробами, делая картинку более живописной. На небе сияют звёзды и ярко светит полумесяц.

— Эй, ты, Богданова, давай руку, я тебя вытащу, — кричит какой-то парень сверху.

На него шикают, заставляя заткнуться. Явно боятся, что я кого-то узнаю и выдам Богдану. Их же носители утягивают предложившего мне помощь подальше от края.

— Совсем спятил? — слышу их разговор на пониженных тонах.

— Не оставлять же её там? Одно дело посмеяться, другое — вот это.

— Да вот тебе не всё равно? Или думаешь, Вяземский тебе спасибо скажет за это? Нихрена! Наоборот, ты будешь первым на ком он отыграется.

Я не знаю их. Они точно не из моего класса. И я не слышала их на этаже Богдана. Незнакомые голоса. Они ещё немного спорят, после чего стихают. Я остаюсь одна. Но ненадолго. Через несколько минут слышатся ещё одни шаги. Я запрокидываю голову вверх в надежде, что кто-то всё же вернулся помочь и тут же захлёбываюсь опрокинутой на меня водой. Водой, воняющей помоями. Даже знать не хочу, где они её достали в такое время суток.

— Убогой и еда такая же, — хохочут девчонки.

Их я тоже не знаю.

Скидываю с себя овощные очистки и отбрасываю подальше от себя. Да толку? От запаха это не избавит.

Глаза печёт от непролитых слёз. Всё то, что я прятала в себе от чужого взора, теперь рвётся наружу в неконтролируемых рыданиях. В довесок лодыжку жжёт от боли. Кажется, я её сломала. Или сильно растянула при падении. Не знаю. Всё, что я знаю и хочу, чтобы им всем воздалось по заслугам. Чтобы вернулся Богдан и наказал их. И меня отсюда забрал обратно в свою комнату.

Ко мне больше никто не возвращается. Я жмусь ближе к стене, подтягиваю ноги под себя, чтобы хоть как-то спастись от ветра, но менее холодно не становится. Приходится ещё руки убрать под свитер.

Богдан, где же ты…

Глупо его ждать, знаю. Он вернётся в школу не раньше утра. Скорее всего, ближе к обеду. Тогда же и меня спохватятся. И найдут здесь уже мой хладный трупик.

С губ срывается смешок.

Ничего смешного в ситуации нет, но, кажется, я просто достигла предела своих страхов. Когда уже становится всё равно. По стене мне не забраться, самой допрыгнуть до верха тоже не получится, слишком высоко, да и нога хромая не даст хорошенечко оттолкнуться. Вниз спускаться тем более не вариант. Вот и продолжаю жаться к стене, плотнее кутаясь в мокрый свитер, от которого вместо запаха Богдана теперь тянет жуткой тухлятиной.

Постепенно от холода я перестаю чувствовать руки и ноги. Как и сам холод. Прикрыв глаза, стараюсь ни о чём не думать, просто жду. Тот же Захар или Лёшка точно заметят моё отсутствие на завтраке. Так что мне нужно как-то умудриться продержаться до этого времени.

Жаль, проще сказать, чем сделать. Сама не замечаю, в какой момент отключаюсь от реальности, удержаться в которой нет больше сил…