Глава 20

Влада

Знаете это чувство, когда вам чего-то очень сильно хочется, но вы не готовы к последствиям своего желания? Именно оно одолевает меня с Богданом на постоянной основе. Я доверяю ему, но это всё равно не избавляет от страха. Я хочу его, хочу, чтобы он прикасался ко мне, но не уверена, что готова идти до конца. Знаю, что это довольно глупо. Я ведь и предложение его приняла. На безымянном пальце десятками граней сверкает кольцо. А я даже ответить ничего не смогла на его фактически просьбу. И это дамокловым мечом теперь лежит между нами.

Нет, Богдан не обиделся, не отстранился, не стал настаивать или как-то злиться, но напряжение между нами теперь можно осязать физически, мне кажется. Мы как две одинаково заряженные частицы, сталкиваемся и отталкиваемся тут же друг от друга.

Всё это выливается в безумные сны. Как будто бы я опять на даче, но без родителей. Вокруг темно. Единственный источник света — полная луна в небе. Благодаря этому я могу видеть огромную фигуру, застывшего в проёме ликана. Он весь какой-то несуразный. У него удлинённое тело, чуть сгорбившееся, на огромных руках сверкают когти, а вместо ног — лапы. Весь в шерсти, что серебрится в лучах ночного светила. Он стоит на задних лапах подобно человеку, но звуки, что от него доносятся, больше похожи на звериные. Он глубоко и с шумом втягивает в себя затхлый воздух заброшенного помещения, посреди которого стою я. Мне страшно даже дышать, не только шевелиться. А он поводит носом, будто не видит меня, но чувствует.

"Влада, — слышится в голове его хриплый шёпот. — Где ты, моя Влада?"

Меня трясёт от одного звучания этого голоса. А это его «моя Влада» доводит до тихой истерики. Потому что я знаю, мне не сбежать от него. Куда ни пойду, он всюду меня найдёт. Что хуже всего, часть меня и сама тянется к нему. Откликается на этот зов.

"Влада… Где ты, моя Влада?"

Я накрываю уши ладонями, чтобы больше не слышать его, но голос и тогда звучит так же громко и отчётливо. Потому что исходит он не откуда-то снаружи, а изнутри. Живёт во мне. Хоть и не мне принадлежит.

"Приди ко мне. Моя Влада. Приди ко мне".

Собственное имя эхом отдаётся в моей голове, бьёт молоточками в висках на бесконечном повторе и ни на миг не думает затихать. Схватившись за голову, я катаюсь по полу, чувствуя, как в теле с хрустом ломается каждая косточка. Но даже эта боль — ничто по сравнению с тем шёпотом, от которого не получается избавиться.

"Оставь меня. Оставь меня. Оставь меня", — повторяю то и дело, в попытке обрести контроль над собой, своими мыслями и телом.

— Тише, ведьма, тише, — вдруг слышится совсем рядом.

На этот раз голос иной, звучит ласковым прибоем, что накатывает на песчаный берег в утренние часы. От него веет прохладой и спокойствием. Тишиной. Чуждый шёпот и впрямь замолкает, исчезает, развеивается вместе с сонным маревом. А я осознаю себя на полу лесной сторожки в руках Богдана. Он крепко прижимает меня к себе и вливает в рот очередной невкусный отвар. Невольно машу рукой, чтобы убрал его от меня. В голове ещё пульсирует, и я чувствую раздражение от того, что никак не получается избавиться от этого ноющего неприятного чувства.

— Нет, ведьма, ты должна выпить его. Пей.

Богдан снова проставляет ко рту кружку с дурно пахнущим напитком.

Едва давлю в себе желание послать его и избавиться от содержимого желудка. До чего же противное варево. Воспринимается хуже, чем накануне.

— Не могу. Тошнит, — отворачиваюсь, стараясь дышать ртом, а не носом.

Помогает слабо. Да и Богдан стоит на своём.

— Знаю, что невкусный, — аккуратно поворачивает моё лицо обратно к себе. — Но нужно ещё хотя бы немного. Немного, хорошо?

Кривлюсь, но послушно делаю ещё пару глотков. И почти задыхаюсь от нового позыва тошноты. Ко всему прочему в теле продолжает ныть каждая косточка. Будто кто-то всадил в них штыри и теперь выворачивает на свой лад. До ужаса больно.

На глазах скапливаются слёзы. В душе растёт злость. Хочется ломать и крушить. Или с собой что-то сделать. Лишь бы уже избавиться от этого чувства. Но Богдан держит крепко, и мне остаётся только царапать пол ногтями под скрежет сцепленных зубов.

— Тише, ведьма, тише, скоро полегчает. Обязательно полегчает.

Вот только время идёт, а легче не становится. Правда и хуже — тоже. И это нисколечко не радует. По-моему, так ещё более невыносимо. Я будто застряла в петле из бесконечных пыток. В висках пульсирует всё быстрее, как перед взрывом.

— Когда я перестаю владеть собой, помогает, если сосредоточиться на чём-либо. На какой-нибудь эмоции, например. Нужно держаться за неё, как за якорь.

Сомневаюсь, что это поможет. Потому что сейчас я только ненавидеть могу. В частности того, кто это со мной сотворил. Будь он тысячу раз проклят.

— Давай, ведьма. Посмотри на меня, — не сдаётся Богдан.

И я заставляю себя сделать, как он сказал. Его лицо расплывается, мне не сразу удаётся сфокусироваться на нём. А когда удаётся, я вижу его мягкую улыбку и встревоженный взгляд, из-за чего теперь тянет поплакать и пожаловаться на всё подряд.

— Вот так, умница. Смотри на меня. Только на меня.

И я смотрю. В очередной раз поражаясь, какие же у него красивые необычные глаза. В приглушённом свете комнаты кажутся вовсе почти чёрными. Длинные ресницы отбрасывают тень на скулы. На них едва заметно проступает редкая щетина. Она мягкая и приятно щекочет подушечки. Я провожу по ней пальцами снова и снова, концентрируясь на этом действии. Злость отступает. Ей на смену приходит нежность. Она выплёскивается из меня, и я не в силах её контролировать. Мне хочется делиться ею. Я и делюсь. Усевшись ровнее, подаюсь вперёд и улыбаюсь, когда ладони Богдана скользят по моей спине ниже для поддержки, притягивают ближе.

— Я смотрю, — шепчу.

— Хорошо, — улыбается Богдан. — Смотри. Не отводи свои красивые глазки. Смотри на меня.

Вместо ответа я обнимаю ладошками его лицо и провожу большими пальчиками по уголку его собственных глаз. Растущая во мне к нему нежность уже буквально топит мой мозг, затмевая боль.

— Я люблю тебя. Я так люблю тебя, — шепчу, склоняясь ближе к нему.

Богдан шумно выдыхает, а его объятия становятся крепче.

— Не сильнее, чем я тебя, моя ведьма.

Его дыхание обжигает губы. Словно язычки пламени, горячие и жалящие, танцуют по ним. Этот жар становится практически нестерпимым, когда их накрывают губы Богдана. Но всего на мгновение. Они же приносят облегчение. И ещё большую жажду. Она ощущается особенно острой, когда Богдан усиливает напор. Буквально впечатывает в себя, выбивая воздух из лёгких. Но он мне и не нужен. У меня есть он. Тот, кто с радостью делится своим. Я спускаюсь ладошками к его плечам, прижимаясь к нему максимально плотно. Не отпущу. Больше никогда.

— Ведьма…

Голос Богдана хриплый, приглушённый, полный того же желания. Я упиваюсь им. И вкусом его губ. После выпитого отвара, во рту присутствует горечь, но даже так они кажутся самыми вкусными на свете. Сжимаю пальцами его каменные плечи, впиваюсь ноготками глубже в кожу. Богдан сильнее вдавливает меня в себя, и меня ведёт с этой его несдержанности больше, чем со всего остального.

Он такой горячий. Горячее любой печки. Даже воздух в бане не был таким обжигающим, как Богдан сейчас. Его жар пропитывает насквозь, заражает, в одночасье поднимает температуру моего собственного тела выше установленного предела. Чувствую себя, как при сильной лихорадке. Тело ломит, в голове каша и постоянно бросает в дрожь.

Поцелуй обрывается, но прежде чем я успеваю возмутиться, губы Богдана касаются моей шеи, и я с довольным вздохом отвожу голову в сторону, наслаждаясь каждым последующим поцелуем, что он дарит мне.

На мне его рубашка, что он отдал мне после бани, едва застёгнутая на тройку пуговиц, и их едва ли можно назвать полноценным прикрытием. Богдану они точно не помеха. Он приспускает белую ткань с плеч и под мой тихий выдох прокладывает цепочку из поцелуев до самых ключиц. Рубашка ползёт ниже, оголяет грудь. Прикосновения переходят грань дозволенного, но едва ли кто-то из нас об этом помнит. Внутри закручивается огненный шторм, который всё сложнее контролировать. С каждым новым прикосновением Богдана он растёт и ширится во мне, пока не выплёскивается в виде стона. Первого, но не последнего.

Губы Богдана вальсируют от одной груди к другой, и я распутно подставляю их для него, позабыв о всяких приличиях. Плевать на них. Плевать на всё, только бы он не останавливался.

Новый стон сопровождает треск ткани и стук оторванных пуговиц по полу. Ещё через миг я и сама тоже оказываюсь уложена на него. Богдан нависает сверху, вновь поочерёдно ласкает мою грудь, пока я, сдерживая последующие стоны, кусаю собственные губы. И чем ниже смещаются его губы, тем сильнее я сжимаю зубы. Во рту разливается привкус крови, она же смягчает пересушенное горло. Хотя ещё через миг дышать всё равно становится проблематично. Сразу, как только очередной поцелуй Богдана приходится мне между ног.

Меня подбрасывает на месте. Порыв отодвинуться возникает сам по себе. Но руки Богдана тут же сжимают мои бёдра, вынуждая остаться на месте. Следует новый поцелуй, пока я, задыхаясь от неловкости и желания, пытаюсь собрать мозг в кучу. Не собирается. Эмоции зашкаливают, рвут на части все попытки разума перехватить контроль. Да и к чёрту его!

Поцелуи продолжаются, а вместе с ним растёт и моё удовольствие. Выходит на какой-то новый уровень, о котором я не знала прежде. Растёт, распускается пышным цветком. Лепестки опадают в реки-вены, разносятся по всему телу, заражая его.

— Богдан, — срывается с губ едва слышным шёпотом в особенно острый момент.

Поцелуй обрывается. Но лишь на мгновение, за которое Богдан подаётся вперёд, вновь нависая надо мной. И вновь целуя. Жадно, глубоко, выпивая досуха весь кислород в лёгких. Наполняя их своим.

— Скажи мне «да», ведьма. Скажи, что можно, — шепчет он между поцелуями.

Ни черта не понимаю, о чём он. Но это и не важно. Я бы всё равно ни за что не сказала ему сейчас «нет». Пусть продолжает. Не останавливается.

— Да…

Тысячу раз «да».

За сказанным следует тихий выдох и новый поцелуй, головокружительней прежнего.

— Ведьма… Чёрт…

Богдан говорит что-то ещё, не разбираю. Слишком громко долбит в ушах пульс, скрадывая все звуки. Да и зачем слушать, когда можно чувствовать? Например то, как его руки скользят по моему телу с такой уверенностью, будто знают каждый изгиб наизусть. Как если бы они принадлежали ему всегда. Я и сама ему принадлежу. Полностью. Вся. Без остатка. Это даже не факт. Аксиома. Непреложная истина. Истина, которая становится неизменной и необратимой в тот момент, когда он медленно, мучительно медленно проникает в меня, растягивая мгновения в мою личную бесконечность. Я выгибаюсь ему навстречу, впиваюсь ногтями в его спину, оставляя метки глубокими росчерками. Мои стоны становятся всё громче, протяжнее, теряются в его поцелуях.

Каждое движение — удар по натянутым струнам моего тела. Этот ритм становится всё быстрее, глубже, безжалостнее и чаще. Я теряю связь с реальностью, растворяюсь в ощущениях. Мои пальцы судорожно хватаются за его плечи, лишь бы удержаться в этом чувственном водовороте. Внутри всё сжимается в тугой узел, который вот-вот задушит меня. Очень уж не хватает сейчас кислорода. Я задыхаюсь. Жадно хватаю ртом воздух. Дышу. Умираю. Оживаю. И всё по-новой.

— Богдан… Богдан… — шепчу его имя.

Как молитву, как заклинание, как ту же непреложную истину и аксиому. Мой ставший самым первым в жизни мужчина рычит сквозь зубы в ответ, его движения становятся яростнее, отчаяннее. Я чувствую, как подступающая волна удовольствия накатывает всё выше, готовясь поглотить меня целиком. И вот она накрывает нас обоих. Мои ногти снова царапают его спину, мои ноги обвивают его талию, не давая отстраниться. Он и не собирается. Мы двигаемся в унисон, растворяясь друг в друге. Оргазм накрывает с головой, заставляя кричать. Богдан следует за мной, его хриплый гортанный стон — последний звук в этом океане страсти. Дальше уже ничего не существует. Требуется какое-то время, чтобы вернуться с небес на грешную землю. Несколько бесконечных мгновений мы пытаемся отдышаться. Его тяжёлое дыхание смешивается с моим, наши тела всё ещё соединены. Я чувствую, как бьётся его сердце — в унисон с моим. И крепче обнимаю Богдана, прижимаюсь к нему всем телом. Пальцы скользят по его влажным плечам в попытке быть к нему ещё ближе. Хотя куда уж ближе, и без того ни единого просвета больше нет между нами. Но мне и того мало. Я притягиваю Богдана к себе ближе, сама по-новой врезаюсь губами в его губы, прикусывая их, получаю в ответ не менее жалящие и сладкие поцелуи, окончательно теряясь в моменте, совершенно не соображая больше, что творю. В висках бьётся лишь одна мысль.

Я не хочу, чтобы это всё заканчивалось.

Ни сейчас. Ни потом. Никогда.

Богдан

Чувство надвигающейся опасности зашкаливает. Запойной сиреной воет. В тугой узел скручивает нутро. Оно же выталкивает из состояния сна. Тогда же до меня доходит, что чутьё на этот раз подвело. Опасность не надвигается. Она уже здесь. В лице моего отца, развалившегося на непонятно откуда взявшемся стуле, установленном напротив. Его массивная фигура кажется особенно здоровой на фоне небольших размеров сторожки. Хотя реально напрягает не сам визит непрошеного гостя. То, каким именно образом старший Вяземский его преподносит.

— Наконец-то, а то я сам уже чуть не уснул, — произносит в качестве приветствия, едва я открываю глаза.

В его голосе нет угрозы — только холодная уверенность. Смотрю на него. Но вовсе не его вижу. Всё моё внимание приковывает арбалет, который он напоказ лениво перекладывает с одного колена на другое. Теперь болт с серебряным наконечником нацелен в моём направлении.

Нет, не в моём. Хуже.

Я же не один.

Ведьма мирно сопит у меня под боком. Ресницы — изогнутые, тёмные и густые, бросают тень на её чуть бледные щёки. Распухшие от моих жадных несдержанных поцелуев губы слегка приоткрыты, и я вижу, как едва заметно поднимается и опускается её грудь в такт дыханию.

Вот где реальная угроза.

Она настолько очевидна, что всё внутри меня натягивается, как та же убийственно тугая тетива, которая вот-вот лопнет. Тяжёлая конструкция из тёмного дерева с металлическими вставками, отполированная до зеркального блеска, тускло поблескивает в полумраке комнаты, а я усаживаюсь, получше закрывая спящую девушку своей рубашкой, служащей ей прикрытием. Одеяла тут нет. Импровизированной постелью, расположенной прямо на полу, для нас служит медвежья шкура, которую я нахожу ночью за печью. Помимо неё, повсюду разбросаны наши шмотки. Пока я, наконец, дорвавшись, как одержимый наслаждался своей ведьмой большую часть ночи, откровенно плевать было, что творится вокруг. Зато теперь, при виде всего этого аж зудит под кожей, настолько мешающим становится присутствие отца.

Выставить бы его.

Но, очевидно, придётся проявить немного смирения.

Впрочем, это не мешает заметить:

— Что ты здесь делаешь? Разве у тебя нет каких-нибудь более архиважных дел? — смотрю на него исподлобья.

А он на это усмехается мрачно. И не менее мрачно произносит:

— Есть, — соглашается. — Но решил сперва поохотиться. Не выношу, когда зверьё борзеет и шастает по округе, тебе ли не знать?

На самом деле никакой не вопрос. Констатация факта. Этот факт подтверждает и то, как смердит кровью от его охотничьих сапог, достающих ему чуть выше уровня голени. В целом, чтобы выйти на охоту и начать убивать, Владиславу Вяземскому вовсе не обязательно рядиться, как какой-нибудь английский аристократ, но мой отец, сколько я его помню, всегда чистоплюй и не любитель марать руки. Хотя в этот раз он явно увлекается, судя по тому, что улавливаю в воздухе, помимо смердящей вони от его обуви. Вся округа пропитана той же кровью. Кровь волчья. И убитый волк — не в единственном числе. Даже не пара. Не меньше дюжины. А то и того больше.

— Стая-то тебе чем помешала?

— Именно. Ничем. Чего нельзя сказать о другом.

А вот теперь угроза чувствуется не только в том, что именно он держит в руках. Эта угроза незримой свинцовой пылью оседает в воздухе, сжимая пространство. Тяжёлый взгляд отца падает на мою ведьму. И я невольно придвигаю её к себе ближе. Стараюсь при этом контролировать собственное сердцебиение, но пульс всё равно долбит гораздо чаще и громче, чем стоило бы, предательски выдавая мои истинные эмоции. Особенно, как только Влада начинает возиться и что-то невнятно бормотать во сне.

Пальцы невольно тянутся к её лицу. Провожу по щеке — кожа горячая, но такая мягкая. Заправляю прядь волос за ухо, и она слегка улыбается, словно чувствуя моё прикосновение.

Нельзя допустить, чтобы она проснулась. Нельзя, чтобы моя ведьма увидела этот арбалет, направленный прямиком на неё.

Но то про себя. Вслух:

— А, так это показательное выступление — на самом деле предупреждение, — тяну напоказ лениво и вяло.

— Последнее, — подтверждает мой собеседник.

Усмехаюсь. Неохотно, но всё же отстраняюсь от Влады. Тянусь к штанам, валяющимся неподалёку.

— И что, пристрелишь мою любимую девушку у меня на глазах, как тех же несчастных волчат, у которых против тебя не было ни шанса? — натягиваю на себя штаны. — Серьёзно?

Мне даже почти реально интересно, что он ответит.

И отец не разочаровывает.

— Нет, конечно, — зеркалит он мою усмешку.

— Что-то не похоже, — возвращаю всё своё внимание к ведьме.

Её личико излучает сплошную безмятежность. Чего не сказать обо мне, как только отец опускает арбалет ниже и достаёт из нагрудного кармана жилета миниатюрный стеклянный пузырёк. Он сделан из тёмного стекла и надёжно герметичен, поэтому не удаётся понять, что внутри. Родитель тоже не спешит облегчать мне задачу.

— А так? — интересуется, продемонстрировав склянку.

— Что это? — хмурюсь, начиная ощущать себя дебилом.

Лучше бы он и дальше нам тут болтом с серебряным наконечником угрожал. Тогда я бы хоть понимал, что следует делать.

А так…

А так хрень какая-то вырисовывается. Всё больше растёт и крепнет внутри чувство грядущей подставы. Не стал бы Владислав Вяземский шастать по лесу в моих поисках тупо для того, чтобы поговорить. И наличие непонятной склянки это лишь подтверждает.

— Помнишь, я говорил тебе: когда прыгаешь слишком высоко, можно и упасть, свернуть себе шею, — как мысли мои озвучивает отец, а через короткую паузу припечатывает, не скрывая превосходства: — Ты упал, Богдан. И уже не поднимешься, если я не протяну тебе руку.

А, так вот как это всё называется!

Протянуть мне руку “помощи”…

— Что это значит? — переспрашиваю угрюмо.

Зуд под кожей, начавшийся с первой минуты, едва я обнаруживаю его присутствие здесь, лишь усиливается. Становится практически нестерпимым. Сжимаю кулаки. Смотрю на него, уже не тая пробуждающейся агрессии. Тем более, что отвечать он не спешит. Сперва демонстративно неспешно крутит между пальцев склянку из тёмного стекла с деревянной крышкой.

— Как ночка прошла? — наконец, озвучивает и тут же добавляет спешно брезгливо: — И нет, я не о том, чем вы двое тут занимались на этой шкуре.

Кривится, как если б ему десяток лимонов в глотку запихнули. Но я пропускаю мимо. Куда больше занимает основное:

— Говори прямо.

Он и говорит.

— Ладно, если ты так и не освоил некоторые уроки, хотя я плачу достаточно за твоё обучение в этой твоей школе, я поясню. Это противоядие. От смертельного яда.

Становится ли более понятно?..

Догадки, разумеется, имеются. Но одна другой хуже. Ни одна из них мне не нравится. А я и сам не запоминаю, в какой момент подскакиваю на ноги, оказавшись аккурат между ним и спящей Владой. А он даже плечом не ведёт. Только скалится, весь из себя такой довольный моей реакцией. Наслаждается.

— Смертельный яд, о котором идёт речь — астралит. Это некротоксин, убивающий жертву так долго и медленно, что в первые двадцать четыре часа и не понять, что она отравлена, — продолжает снисходительным тоном отец. — Помнишь, как он действует? Необратимо истощает свою жертву до тех пор, пока у неё не остаётся сил, не то что пошевелиться, сделать даже один-единственный вдох. Иммунитет к астралиту есть только у чистокровных. Но эта твоя “любимая девушка” не является таковой, верно?

Склянка спрятана в его сжавшемся кулаке. А у меня перед глазами аж темнеет. Кровь отливает от лица. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с такой бешеной силой, словно пытается вырваться из грудной клетки. В висках пульсирует, каждый удар отзывается острой болью. Адреналин захлёстывает волнами, превращая внутренности в кипящий котёл. Пальцы непроизвольно вновь сжимаются в кулаки, впиваются в ладони до боли. Хочется заорать, но голос застревает где-то в горле, превращаясь в хриплый сип.

— Ты… — единственное, что я в силах выдавить.

В голове атомный взрыв. Всё разносит. Нет ничего живого.

— Она до сих пор не проснулась. И уж точно не из-за того, что ты такой неутомимый, заездил бедняжку. А ведь наш разговор не такой уж и тихий. Как думаешь, в чём тогда причина? — заканчивает с сарказмом.

В том, что ты грёбаный мудак, а не отец!

Чудовище. Мразь. Ублюдок.

В ушах начинает шуметь.

— Ты отравил её, — хриплю, делая шаг вперёд.

Отец ухмыляется.

И это даже хуже, чем если б он сейчас отпустил какой-нибудь привычный его скотской натуре ублюдский комментарий. Потому что ничего не делает Владислав Вяземский только в одном случае — когда уже победил. Больше нет никакой необходимости прикладывать какие-либо усилия. Всё. Готово. Просто наблюдай и получай удовольствие от того, как проигрывают и загибаются все остальные.

Когда?..

Когда он это сделал?!

Когда он отравил мою ведьму?

Пока я, как последний лох, дрых тут и не учуял момент, когда в сторожке нас стало больше не двое? Или раньше? Когда они беседовали в директорском кабинете? Или ещё раньше? Во время нашего совместного разговора в общем зале, но я не заметил? А может, подослал кого-то, и всё случилось ещё перед началом бала?

Вопросы, которые останутся без ответа…

Вопросы, которые нет смысла задавать.

Да я и не способен сейчас в этом направлении адекватно мыслить.

Время замедляется. Вижу, как его кулак в очередной раз сжимается вокруг склянки. Вижу, как его глаза блестят от довольства собой.

Не успеваю подумать. Не успеваю просчитать.

Рвусь вперёд, как выпущенный снаряд из катапульты.

Удар прилетает в челюсть. Слышится хруст смещающихся костей. Его голова дёргается в сторону. Арбалет с грохотом валится на пол. Как и сам отец вместе со стулом. Но недолго он там пребывает.

— Дурак! — рычит сквозь зубы, тут же бросаясь на меня.

Наши кулаки встречаются в воздухе. Удар — как столкновение двух миров. Неизбежное. Сокрушительное. Безвозвратное.

Но плевать на последствия.

Хуже уже не будет.

Бью в живот. Пропускаю удар в рёбра.

В голове туман. В глазах звёзды. Но я не чувствую боли. Чувствую только ярость. Вся реальность укрыта этой жгучей пеленой.

Он сильнее. Быстрее. Опытнее.

Но мне и на это плевать.

Ловлю его кулак. Тот, в котором противоядие. Перехватываю запястье. Кручу. Выворачиваю.

Хруст. Его крик. Пузырёк летит через комнату.

Гадство!

Двух мгновений, за которые я отвлекаюсь, переполненных страхом за то, что склянка разобьётся при падении, отцу хватает, чтобы закончить нашу кратковременную хватку. Склянка с грохотом падает на пол, катится, оставляя за собой едва заметный след. А я уже схвачен за горло, пригвождён к стене, словно бабочка к картону. Воздух исчезает из лёгких, будто его никогда и не было. Горло сжимается в спазме, перед глазами пляшут чёрные точки.

— Ну а теперь, если тебе полегчало, обсудим условия, при которых я отдам тебе противоядие для твоей девушки.

Естественно, у него условия. Уверен, целый, мать его, список условий. Условий, которые сделают меня маленьким послушным рабом.

Вот и…

— Да пош… — давлю из себя.

Но и только. В этот момент ведьма вдруг тихо стонет. Собирается перевернуться на бок, но у неё не выходит. А на лбу проступает испарина. Пока возится, упавшие рыжие кудряшки путаются у неё на лице, но она их не убирает. И это вынуждает меня замереть, переосмысливая всё то, что недавно сообщает отец.

Нет, я не настолько тупой, чтобы не уяснить с первого раза.

Но и…

У меня настолько мало времени остаётся?!

Как давно она отравлена?!

Почему я не заметил? Почему не почувствовал?

Осознание придавливает хлеще рухнувшей на голову многоэтажки. Я больше не сопротивляюсь. Даже когда отец, заметив изменения во мне, отпускает, больше не держит за горло.

— Давно пора, — ворчит.

— Что ты хочешь? — произношу в свою очередь я глухо.

Он улыбается. Медленно. Зловеще.

Не торопится озвучивать мой приговор.

Да и зачем его озвучивать?

Я уже и так предельно дотошно знаю, чего он хочет взамен. Я слышу это, едва оказываюсь рядом со своей ведьмой:

— Ты перестанешь общаться с этой девушкой. Восстановишь отношения с Маргаритой. Принесёшь извинения Градским за собственное поведение. И вспомнишь обо всех своих обязанностях наследника нашего рода. Вернёшься к ним.

В груди разрастается чёрная дыра злого отчаяния.

— Иначе?

— Иначе твоя возлюбленная умрёт. Не сегодня, так в любой другой ближайший день. По твоей вине, сын. Из-за твоего упрямства.

Каждая клеточка моего тела вопит от ярости и бессилия. Кровь стучит в висках, словно молот по наковальне. В груди жжёт так, будто туда залили расплавленный металл. Я склоняюсь ближе к девушке, смотрю на неё, и внутри всё переворачивается. Её бледное лицо, влажные от пота кудри, беспомощный вид — всё это рвёт меня на части.

Стоит представить, как она и вовсе не проснётся…

Готов предать себя, свои принципы, свою гордость?

Предать и её тоже…

Лишь бы только спасти, защитить.

Не думаю. Мысли и сомнения ничем не помогают. Промедление тоже обходится дорого.

— Я тебя услышал, — выдавливаю из себя. — Пусть будет, как ты хочешь.

Каждое слово словно вырывают из меня раскалёнными клещами. Каждое слово — как нож в собственное сердце. Не только вонзают. Напитывают тем же ядом. Проворачивают с особой жестокостью и садизмом. Бесчисленное количество раз. И каждый раз — как в первый.

Не становится легче и после того, как отец, удовлетворённый моей вынужденной капитуляцией, передаёт склянку с противоядием. Она холодная. Будто только-только из морозилки. Стоит открыть крышку, пахнет ромашкой и ещё какой-то химозной дрянью. Вливаю в девичье горло всё до последней капли. Несколько из них остаются на её бледных губах. Смотрю на них, давлю в себе желание слизать каждую. Или хотя бы прижаться своими губами.

Нет, не сейчас.

Сперва…

— Всё? Доволен? Получил, что хотел? — язвлю, косясь на отца, стоящего чуть поодаль, отвернувшегося к окну. — Можешь возвращаться домой. Я завтра приеду. Сделаю всё, что пообещал.

— Ты не понял. Не завтра, Богдан. Ты идёшь со мной сейчас же. Никаких напутственных объяснений у тебя с твоей драгоценной возлюбленной не будет. Вставай, или наша сделка отменяется.

Вот уж и правда ублюдок!

— Я не оставлю её совсем одну в этой глуши.

— За это не стоит беспокоиться. За ней присмотрят.

Верю ли я ему?

Какой бы сволочью ни был мой отец, но он не имеет привычки лгать. Так что верю или нет, а приходится.

Я всё-таки прижимаюсь к девичьим губам. На прощание. И очень надеюсь, что моя ведьма меня когда-нибудь простит за всё это.

А если и нет, зато она будет в порядке…