Глава 10

Богдан

Лифт останавливается на женском этаже, а я шумно выдыхаю сквозь крепко стиснутые зубы, услышав очередное выбешивающее от увязавшегося за мной Измайлова:

— Слушай, ты бы хоть в душ сходил сперва и переоделся, а то от тебя прям воняет подвалами. Не боишься, что не то что твоя красотуля, но вообще все девчонки сбегут от тебя? — ржёт, как конь, над собственной тупой шуткой.

Красотулей в этом дебильном трёпе моя ведьма становится около двух с половиной минут назад, когда я обещаю ему прописать в бубен за его предыдущую, более простую вариацию в виде «красавицы». И он, кстати, тут рядом со мной не один. Помимо Лёхи, на входе в подземелье меня дожидается и младший братец. Зачем? Захар сам не спешит делиться, а лично я не спрашиваю. Тупо игнорирую его, куда больше занятый заполоняющим рассудок раздражением от болтливости третьего из нас. Реально бы прописал ему, тем самым заставив наконец-то заткнуться, но ведь именно Измайлов нас вчера выручает, вовремя умыкнув Владу, пока её не обнаруживает охрана во время незапланированного обхода. Вот и терплю. Жалею уже о том, что проявил столько доброты. Но всё же терплю. К тому же, пока мы тащимся коридорами до лифта, капитан баскетбольной команды делится не только своими плоскими шутками, но и инфой о том, как директриса вчера в принципе весь день злобствовала, не только нам с Владой досталось. Ещё рассказывает о том, что новая система видеонаблюдения — более усовершенствованная, с этой не выйдет справиться так легко, как в предыдущий раз. Предки учли и расщедрились на знатный апгрейд всей системы охраны в школе.

Честно говоря, большую часть из всего этого я тупо пропускаю мимо ушей.

Внутри бьётся лишь одна яркая и чёткая мысль…

Я должен увидеть свою ведьму.

И поскорее…

Прошли сутки, как я видел её в последний раз…

Если ещё хотя бы одну минуту придётся вновь ждать, меня задушит этим ожиданием.

— Или тебе реально настолько не терпится? — продолжает подшучивать Измайлов.

Я и на этот раз не отвечаю. Только уже не потому, что вязну в собственных мыслях. Створы лифта разъезжаются в стороны, а у меня буквально весь воздух вышибает из лёгких. Я даже забываю, что собирался вышагнуть из кабины, ступив в коридор. Просто потому, что на другом его конце — моя ведьма. Ведьма, на которую я, бросив всего один взгляд, тупо висну в моменте. Россыпь мелких веснушек подобно золотой пыли покрывает не только хорошенькое личико, но и большую часть её ладной хрупкой фигурки. Я ещё позавчера это заметил, но тогда не было возможности рассмотреть так подробно. Сейчас же, когда Влада совсем без одежды и прикрыться ей вовсе нечем, невозможно не оценить, какая же у неё светлая, особенно на контрасте с моей смуглой, кожа. Почти белая, как снег. Тем ярче кажутся рыжие волосы, ниспадающие блестящими волнами по плечам в оттенках осеннего заката. В этих прядках будто таится огонь. Манящий и обжигающий одновременно. И пусть ведьма, увидев меня, сама застывает на долю мгновения, этот огонь всё равно словно дразнится и пляшет, вынуждая поскорее сократить остающуюся между нами дистанцию, запустить ладонь в её волосы, сомкнув те в кулаке, а затем чуть потянуть вниз, призывая смотреть всегда исключительно на меня. Прижимая её к себе так плотно и близко, чтоб никогда больше не расставаться. Чтоб эта дикая жажда, пронзающая в данный момент всё нутро глухой требующей болью нужды в ней, больше не чувствовалась так мучительно и остро, одна на двоих становилась.

Не знаю, сколько я так зависаю, забывая даже про пацанов, но в реальность возвращает врезавшееся в мозг скрипучее и визгливое:

— Богданова, ты, кажется, этажом ошиблась. Здесь некому оценить твой вид.

— Да было бы что оценивать.

— Ну и видок… Фу!

— Богданова, прикройся, пока никого не стошнило.

Выкрики сопровождает громкий ехидный смех тех, кто выходит за ней следом из душевых. И не обязательно быть гением, чтоб понимать, как так вообще выходит.

— Вот так и ходи, убогая, пусть все видят, какая ты уродина.

Ещё никогда в жизни мне не припекало, как припекает в эту секунду. В лёгких будто атомный взрыв происходит, весь воздух вокруг куда-то испаряется, пока я тороплюсь пересечь коридор. Стащить с себя футболку на ходу — скорее инстинктивное желание хоть как-то смягчить столь заметную в облике миниатюрной фигурки уязвимость, нежели что-то реально осознанное. Я натягиваю пропахшую насквозь мной тёмную ткань на хрупкие плечи и тихо ненавижу весь этот мир за то, сколько отчаяния вижу в синих глазах, когда Влада вздрагивает от первого же соприкосновения. Так и не говорю ей ничего, просто подхватываю её на руки и уношу. Беру направление к её комнате, затылком ощущая множество взглядов всех тех куриц, что затыкаются вместе с моим появлением.

Хотя нет, кое-что я всё же произношу:

— Никто нахрен не покинет этаж, пока я не разрешу.

Ни к кому конкретному не обращаюсь. И без того каждый из присутствующих прекрасно осведомлён, чем грозит любая попытка ослушаться. Может, девчонок я и не бью, но превратить чью-то жизнь в ад могу и не тронув даже пальцем. Вот и Захар вместе с Лёхой шумно выдыхают, прекрасно уловив всю глубину моего резко ставшим паршивым настроения. Хотя мне пока не до них.

— Откроешь? — интересуюсь мягко у ведьмы, тщательно сдерживая всю рвущуюся наружу ярость, едва подхожу к её двери.

Кода доступа у меня нет. Упущение, кстати. Но это упущение легко себя изживает, как только подрагивающие пальчики моей ведьмы вводят комбинацию цифр, а ещё через миг раздаётся нужный щелчок. Комбинацию я с лёгкостью запоминаю. Дверь в комнату Влады открыта и закрыта практически бесшумно, а мы наконец остаёмся вдвоём, отрезанные ото всех остальных.

Небольшая комната идентична моей, разве что здесь гораздо чище, нет раскиданных повсюду вещей, учебные принадлежности сложены стопочкой на краю стоящего у окна стола, на стуле лежит собранная для выхода сумка, постель у правой стены аккуратно застелена. На неё я и усаживаю свою ведьму. Она тут же оттягивает надетую на ней футболку ниже. На меня совсем не смотрит.

— Ты в порядке? — ловлю маленькую ладошку, опустившись перед девушкой на корточки.

Знаю, что сейчас прям как Измайлов. Тупее вопроса и не придумаешь. Но и ничего умнее в голову не приходит. Я не имею ни малейшего понятия, как утешить её, но и оставить, как есть, тоже не могу.

Ведьма тихо выдыхает.

— В порядке. Не стоило вмешиваться. Я и сама способна за себя постоять, — отвечает хмуро.

Через паузу вовсе поднимается на ноги и идёт к шкафу. Не сказать, кстати, что она так уж и не права. По той части, где в этой школе каждый обязан уметь постоять за себя сам, иначе рано или поздно, но совсем несладко придётся. Вот только вряд ли я думаю о чём-то таком в тот момент, когда впервые вижу её сегодня. Но то про себя.

Ну а вслух:

— Кто ж спорит? — провожаю взглядом стройные ножки, прежде чем выпрямляюсь. — Я и не собирался. Просто не захотел, чтоб на мою красоту пялились все, кому не лень, — усмехаюсь следом, складывая руки на груди, вместе с тем осознавая, что в одной моей футболке на нагое тело ведьма ещё соблазнительнее выглядит, чем без одежды.

Что сказать, в сравнении с предыдущими сутками, моя крыша едет с неё ещё активнее.

Так бы прямо сейчас её и…

— Перестань! — вдруг выдаёт она на повышенных тонах, резко распахивая дверцу шкафа.

— Перестать? — переспрашиваю.

— Так говорить. Я не твоя, — вытаскивает с полки трусы.

А лучше бы просто футболку сняла и ко мне обратно повернулась. Хотя и при таком раскладе по моим губам всё равно невольно расползается новая усмешка.

— А что, у кого-то есть возражения на этот счёт?

— Да! У меня! У меня полно возражений! Которые ты не желаешь слушать!

Ведьма шумно выдыхает и нервными движениями натягивает бельё на свои аппетитные бёдра. Я успеваю заметить, как простая белая хлопковая ткань обтягивает ягодицы, прежде чем футболка вновь скрывает их от меня.

— Я серьёзно, Богдан, — оборачивается ко мне, одаривая усталым взглядом. — Хватит со мной играть. Мне не нужны неприятности. А ты — это одна сплошная большая неприятность. Или почему они, — машет рукой на дверь, — по-твоему, привязались ко мне? Всё из-за тебя!

Тут вся моя напускная весёлость окончательно исчезает.

— Вчера у тебя другое мнение на этот счёт было, когда ты сама ко мне пришла, — отзываюсь угрюмо. — И возражений уж точно никаких не было.

— Я пришла, потому что тебя не должны были там запирать, — продолжает она истерить. — Пришла убедиться, что с тобой всё хорошо. Я бы к любому другому проявила такое же беспокойство, окажись он на твоём месте. Не в тебе дело. Просто я сама по себе такая вот сердобольная дура.

А у меня опять мозг в один миг закипает. В следующий — дверца шкафа с шумом захлопывается, когда я вдавливаю в неё кулак, упираясь им рядом с головой вжатой в деревянную поверхность ведьмы.

— К любому другому, так, да? — цежу сквозь зубы пополам с рвущимся рыком.

— Да!

Уж лучше бы она сейчас меня снова ударила. Но всего одно это её слово бьёт по мозгам куда хлеще, чем способна её маленькая ладошка.

— Потому что ты просто дура, так, да? — повторяю вместе с очередным рыком.

— Да!

По дверце шкафа разрастается трещина, с такой силой давлю кулаком, начиная терять над собой контроль.

— Богдан… — тут же испуганно реагирует на мои действия Влада, косясь на повреждённое полотно.

— Что, Богдан? — отзываюсь мрачно. — Давай, ты же такая смелая, независимая и сердобольная дура, и дело вовсе не во мне. Ещё раз мне всю эту дичь повтори, давай, опять наври мне, ведьма, — продолжаю всё с тем же рвущимся из глубины грудной клетки рыком. — Приходила убедиться, что со мной всё хорошо? Так плохо всё со мной. Как видишь. Трындец, как плохо, ведьма. И раз уж ты у нас так беспокоишься обо всех подряд, давай ещё немного побеспокойся и обо мне. Сделай так, чтоб мне уже наконец хорошо настало. Тогда быть может я и правда оставлю тебя ненадолго в покое.

Рыжие локоны и правда поцелованы закатным солнцем, если рассматривать вблизи. Они ощущаются мягкими, почти шёлковыми, когда я запускаю в них руку, поочередно собирая прядь за прядью, смыкая те в кулаке.

— Ты это на что намекаешь? — вновь на раз-два выходит из себя ведьма.

— Я тебе ни на что не намекаю. Я всегда прямо говорю. Это ты у нас любитель сперва одну пластинку включать, потом другую, а потом всё по новой.

— Я? — гневно сужает она свои красивые глазки. — Да я вообще ничего не включаю! Это ты, — тычет пальцем в мою грудь, — прилип ко мне, как банный лист, и не желаешь слышать моё «нет»! Свалился на мою голову, а я теперь виновата во всех грехах! Всё, хватит! — толкает меня от себя. — Убирайся из моей комнаты! — указывает на дверь. — И держись от меня как можно дальше! Видеть тебя больше не желаю!

Трещина в дверце ползёт глубже, а в местах соприкосновения, куда она прикладывается пальчиком к моей груди, будто раскалённые угли прижимают. Титанических усилий мне стоит не перехватить тоненькое запястье, позволив ей и дальше касаться меня, как только вздумается. Но это единственная граница, которую я ставлю себе. Во всём остальном я себя не ограничиваю.

— Со слухом у меня всё в порядке. Просто это твоё «нет» тоже полная хрень, — выдыхаю шумно ей в губы.

— Что?.. — возмущённо реагирует ведьма. — Да ты!..

Что именно там я, уже никто из нас не узнает. Все последующие невысказанные возражения застревают в горле ведьмы, когда я целую её. Впиваюсь в её мягкие губы требовательно, жадно и может быть даже немного грубо. До тех пор, пока она не сдаётся. И отвечает. Знакомо робко, неуверенно, словно до сих пор опасается признаться самой себе в этом желании отвечать мне взаимностью. Её тонкие ладошки, ещё совсем недавно старающиеся ударить и оттолкнуть, поднимаются выше, цепляются за мои плечи, пока я прижимаю всю её к себе ближе, стремясь к ещё более тесному контакту.

Как же я её хочу…

Хочу, чтоб вся она была моя.

И только моя…

Потому и целую её снова и снова. До истерзанных губ. До тихого, едва уловимого стона. И сбившегося с ритма сердцебиения, который теперь воспринимаю, как если б тот был исключительно мой.

— Даже не представляешь, как меня вставляет это твоё «нет», — шепчу ей тихо-тихо.

На этот раз тоже не позволяю ответить. Опять затыкаю ей рот поцелуем. Жаль, на этот раз не так долго, как хочется. Требуется пауза, чтобы возродившаяся в теле буря чуть поутихла, иначе, если продолжу в том же духе, точно наврежу ей. Сама ведьма тоже едва ли остаётся реально в адеквате. Тяжело дышит, глядя на меня расширенными глазами. Смотрю в них, и понимаю…

Я точно пропал.

В ней.

Совсем.

И не хочу возвращаться.

Хотя то ничуть не мешает мне поинтересоваться:

— Пошлёшь меня ещё разочек, м?

Раскрасневшиеся щёчки заливаются ещё большим румянцем. Не настаиваю. Обнимаю ладонями хорошенькое личико и легко целую, на этот раз в нос.

— Я там попросил кое-кого меня подождать, сейчас быстренько сгоняю к ним, а потом вернусь к тебе. Ты пока тут ещё немножечко постой и подумай над своим поведением. Можешь заодно сочинить новую теорию о том, как сильно ты не хочешь меня.

Стыдливый румянец на хорошеньком личике вмиг превращается в гневный, а стоит мне развернуться и действительно выйти из комнаты, как вместе с яростным криком в дверь прилетает что-то тяжёлое, явно только в последний момент не угодившее мне в затылок.

Коридор…

Коридор встречает меня тишиной и пустотой. Но стоит чуть прислушаться, понимаю, что все просто заныкались по углам. Покинуть этаж никто реально не рискует. Знают же, что легко каждого потом вычислю. Я их и сейчас вычисляю. Направляюсь прямиком к одной из дверей в конце коридора, около которой дежурит Захар. Измайлов держится чуть поодаль. А я, при взгляде на него, невольно задумываюсь о том, как много он сам успел разглядеть в моей ведьме, прежде чем я на неё свою футболку надел. И он, кстати, каким-то образом это очень быстро и чётко понимает. Примирительно приподнимает ладони и жмётся ещё ближе к окну. Но не Захар. Младший братец лишь ухмыляется с умным видом, когда я прохожу мимо него, и бросает мне в спину едким советом:

— Ты только не забывай, что девчонок не бьёшь.

— Говоришь так, словно минуту назад и сам стал девчонкой, поэтому такую смелость обрёл, — огрызаюсь.

Ну а для остальных, немного погодя, следует совсем другая интонация вместе с первым и последним от меня им предупреждением:

— Тот, кто обидит Богданову ещё хоть раз, будет иметь дело со мной. Даже если это вышло случайно. Или даже если она сама нарвалась. Похрен. Разбираться, кто прав, а кто виноват, не буду. Косяки будут за вами. Всеми. И отвечать тоже будете все вместе.

Возможно, слегка перебарщиваю. Не в озвученном обещании. В той степени тяжести, которую сопровождают сказанные слова, потому что резко побледневших лиц становится больше обычного.

Похрен.

Возвращаюсь к своей ведьме. Ведьме, которая заперлась так, что самому не открыть. И которая на мой стук тоже уже вполне ожидаемо не открывает.

Зараза!

Влада

Злость клокочет изнутри, затмевая все доводы рассудка. Закручивается в настоящий огненный шторм. Он рвётся из меня наружу, едва получается сдерживать. Не становится легче и после, когда Богдан уходит от меня.

Зря я, конечно, срываюсь на него. Не он же виноват в дурости отдельно взятых личностей. Но просто как вспомню, в каком виде он меня застал… И он, и Захар с Лёшей. В какой шок все трое впали при виде меня… Хочется опять кричать и крушить всё вокруг. В первую очередь саму себя побить. Что позволила такому произойти. Спровоцировала. Вот и не открываю Богдану, когда он возвращается. Так проще. На уроки тоже снова не иду. По крайней мере, не на первый. Вместо него отправляюсь на медосмотр.

— О, Владочка, как ты сегодня? — принимается ворковать медсестра, завидев меня на своём пороге. — Ничего не болит?

— Нет. Только со слухом что-то. Звуки кажутся слишком громкими. Даже чужой шёпот.

— Хм… Давай-ка проверим.

Следующие пять минут она разговаривает со мной громко, тихо и шёпотом, меняя тональность в самых неожиданных местах нашей беседы. Но для меня её голос звучит одинаково громко. Громче, чем час назад в женском общежитии.

— Разве так бывает? — сжимаю пальцами виски.

— Голова болит? — тут же реагирует медсестра.

— Нет. Но состояние такое, будто я долго ничего не слышала, а теперь вдруг резко начала.

— Такое бывает после стресса. ты вчера сильно перенервничала из-за наказания Богдана. Вот и вылилось. Ничего, это вскоре пройдёт.

Хорошо бы, а то я так скоро точно с головной болью слягу.

— Как в остальном? Раны не кровят?

— Нет. Они почти затянулись.

— Но повязку пока не убирай, хорошо? — велит женщина. — Мазь особая, не только заживлению ран помогает, но и рассасыванию шрамов. А то ты у нас молодая, красивая, зачем тебе такие следы на теле, да? — улыбается ободряюще.

Отвечаю ей тем же, оставляя при себе, что я не хочу особо от них избавляться. Они — напоминание о родителях. Последнее. Совсем не хочется этого лишаться.

Никогда не думала, что буду так скучать по ним.

До их гибели они воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и в чём-то даже помехой, а теперь я бы всё на свете отдала, чтобы меня за что-нибудь наказали и закрыли дома. Зато так бы я была рядом с ними.

— Влада, что с тобой, девочка? — сочувственно произносит медсестра.

Лишь тогда я понимаю, что плачу.

Вот же…

— Простите. Это… бывает. Накатывает иногда. Не обращайте внимания.

— Ну что ты, я всё понимаю. Лишаться родителей всегда больно. Я своих лишилась примерно в твоём возрасте, так что прекрасно осознаю твои чувства. И хотела бы я сказать, что в будущем станет легче, но не станет, увы. Ты просто научишься с этим жить. Как и многие из нас. И если хочется поплакать, лучше плачь. Не держи это в себе.

Она ещё много чего говорит, а я и впрямь плачу.

Дурацкий день. Дурацкая школа. Всё вокруг дурацкое. Чужое. Ненужное. Не вызывает во мне ничего, кроме желания сбежать отсюда. Но вместо этого я утираю слёзы, умываюсь в ближайшем туалете и иду завтракать.

Все учащиеся давно разбрелись по классам, так что ем я в тишине пустой столовой, спокойно и неспешно. До тех пор, пока рядом не падает рюкзак Богдана, а затем на соседний стул падает он сам.

Вздыхаю и откладываю ложку. Смотрю на него. В его волевое лицо, карие глаза с необычной чёрной окантовкой радужки, на поджатые в недовольстве губы. Жду, что он снова начнёт качать права, но он просто сидит. Затем и вовсе:

— Ешь, ведьма, не отвлекайся. Потом полюбуешься мной.

Фыркаю. И действительно возвращаюсь к тарелке с геркулесовой кашей.

— Ты самый наглый и самоуверенный парень, с кем мне доводилось общаться, — не удерживаюсь от подкола.

Губы Богдана растягиваются в насмешливой улыбке. И это так странно, но при виде неё болезненный узел внутри меня начинает мягко развязываться, принося спокойствие и умиротворение. Ощущение настолько сильное, что совсем не удаётся ему сопротивляться. Собственные губы тоже невольно расплываются в улыбке.

Богдан подаётся вперёд, после чего произносит заговорщицким шёпотом:

— И тебе это нравится, ведь правда же? — подмигивает, прежде чем обратно выпрямиться на стуле.

— Нет. Но мне нравится твоя улыбка.

Боже ты мой, что я несу?!

Но поздно, Богдан не только слышит, но и быстренько переваривает это моё признание. Улыбается шире и намного искренней. И мне ничего не остаётся, как только закатить глаза и сделать вид, что ничего такого я не говорила, переводя тему.

— Прости меня, — выдыхаю, вяло ковыряясь ложкой в тарелке с остатками каши. — Я не должна была на тебе срываться. И спасибо. За помощь.

Он по-прежнему улыбается, но смотрит теперь намного пристальнее. Так пронзительно, словно в самую душу мне пробраться собирается. Ну, или взорвать мне мозг, учитывая то, как он отвечает:

— Пожалуйста, — кивает с важным видом, выдерживает небольшую паузу, а затем добавляет задумчиво: — Хотя одним "спасибо", пожалуй, ты на этот раз не отделаешься. Помнится, ты со мной по счетам ещё за прошлое моё спасение тебя не расплатилась.

— Чего? Как это не расплатилась? А кто к тебе, нарушая все запреты, в подвал спускался? — возмущаюсь.

— Я не про такую плату за спасение вообще-то, — самодовольно заявляет Богдан. — Про ту, где ты меня накормить обещала. И так и оставила голодным, между прочим, — чуть отодвигается на стуле, складывает руки на груди и смотрит на меня с укоряющим видом.

— Не голодным, а выжившим! — поправляю я его важно. — Или ты забыл, насколько всё плохо у меня с готовкой? Впрочем, если ты настаиваешь, — и пока он не успевает увернуться, сую ему в рот ложку с кашей.

Всего за секунду самодовольная физиономия парня становится такой печальной и кислой, словно я ему не кашу, а нечто совсем ужасное подсовываю. В следующую я только моргнуть и вскрикнуть от неожиданности успеваю, а Богдан уже отвоёвывает ложку, вместе с тем одним ловким манёвром скручивая мои руки за спиной.

— Нравится дразнить меня, да? — интересуется наигранно бодро.

Но я не обманываюсь этой напускной беззаботностью. Очень уж заметно темнеет его взгляд, становясь по-настоящему хищным. Как у охотника, загнавшего свою добычу в угол.

— Да разве ж я посмела бы? — делаю большие удивлённые глаза и, да, дерзко ухмыляюсь.

Не менее дерзкой, а ещё наглой становится и улыбка на его губах. Вместе с тем на ложку зачерпнута ещё порция каши. И на этот раз съесть её предстоит мне. Ну, как съесть… как только ложка засунута мне в рот, большая часть каши остаётся на губах. Очень уж небрежно выходит. Подозреваю, намеренно. И все мои подозрения только подтверждаются, когда, предовольный своей выходкой Богдан демонстративно лениво откладывает ложку, а затем самым бессовестным образом размазывает кашу по моим губам большим пальцем, откровенно любуясь собственными действиями.

Маньячелло!

— Голод, кстати, бывает разным, — будто мало всего предыдущего, заявляет Богдан. — И одной кашей ты со мной точно не расплатишься.

И если в первое мгновение я замираю в растерянности из-за его близости, то после слов быстренько прихожу в себя.

— Да я вообще с тобой расплачиваться никак не собираюсь, — фырчу, пытаясь выкрутиться из его хватки. — Делать мне больше нечего.

Хватка становится только крепче, улыбка Богдана ещё более наглой, а на моих губах — ещё больше размазанной по ним каши.

— Ладно, тогда я сам всё с тебя возьму, — по-своему соглашается со мной он.

Ещё и по кончику носа меня щёлкает!

Да, опять пачкая кашей…

Я вновь фырчу недовольно, пытаясь увернуться от его наглых поползновений.

До чего невыносимый!

Зря извиняюсь перед ним. Вот вообще ни разу не заслужил!

— Я так до вечера продолжать могу, — заявляет Богдан с очередным самодовольством. — Ну, или ты облегчишь себе жизнь, признаешь, что была не права, и согласишься нормально накормить меня уже вечером. Скажем, после отбоя. На крыше. Только ты и я. Что скажешь, ведьма?

— Скажу, что на свидания ты приглашаешь отвратительно, — парирую ядовито. — Стоит поучиться у брата.

На секунду в тёмных глазах мелькает что-то ещё более тёмное и колючее. А его хватка становится такой сильной, что становится больно. Но Богдан быстро возвращает себе самообладание. И вновь смотрит на меня с толикой своего фирменного превосходства и нахальства.

— С чего ты взяла, что это свидание, ведьма? Мы разве встречаемся или что-то вроде того, чтобы я звал тебя на свидания?

Ах, вот как?..

— В таком случае вообще не вижу причины куда-то идти с тобой ночью, — отвечаю невозмутимо, едва сдерживая желание послать его прямым текстом.

Потому что… Какого чёрта он вообще тогда ко мне лезет?! Сволочь! И плакать отчего-то тянет. Но я сдерживаюсь. Хрен ему, а не мои эмоции! Не радует и то, что, после моего ответа, самодовольная ухмылка Богдана становится кривой и мрачной.

— В таком случае шикарно, что это будет поздний вечер, ещё не ночь, — отзывается он.

А все мои новые возражение банально смяты его жадным и не менее бессовестным, чем всё остальное, поцелуем.

Как только смеет, после сказанного!

Пытаюсь оттолкнуть его, но проще бронепоезд с места сдвинуть, чем его. И это так безумно злит. Были бы когти, непременно запустила бы их ему под кожу. Чтоб неповадно было. А пока я решаю прибегнуть к другому действенному способу его отвадить. Беру и сильно кусаю его за губу.

Богдан с тихим шипением резко отстраняется от меня. Смотрит при этом так… Совсем не так, как я рассчитываю. Разве он не должен злиться на мою выходку? Ругаться. Наказывать. А он… Улыбается. Улыбается, мать вашу! Словно я не боль ему причиняю, а что-то хорошее делаю.

Вот уж реально ненормальный!

Затем и вовсе…

— Идём, а то и на второй урок опоздаем, — тянет меня на себя, заставляя подняться и выйти из-за стола.

Нет, ну до чего же бесящий тип!

Но я не спорю и не сопротивляюсь. Да и смысл, если всё в любом случае будет по его? Вот и терплю. И очень стараюсь не обращать внимания на тишину в классе, когда мы входим в него, держась за руки. Точнее, это Богдан входит, а я вынужденно плетусь за ним на буксире, ведомая им. Пристальные тяжёлые взгляды в тишине кабинета буквально давят. Особенно один. Тот, что прожигает насквозь своей ненавистью. От Марго. Мне даже кажется, что я слышу, как медленно и тяжело она дышит, пытаясь совладать со своей яростью. Не смотрю на неё, но на коже осязаю её гнев. Вот и юркаю вперёд Богдана, как только мы сворачиваем в проход между первым и вторым рядом, чтобы сесть поближе к окну.

Я трусиха, знаю, но с Богданом между мной и всеми остальными как-то всё же спокойнее. Единственное, о чём забываю — о наглости Вяземского. Стоит нам только устроиться за партой, как на моё колено вновь ложится его рука.

И это после того, как сам же заявил мне, что мы не встречаемся!

— Я тебе её укорочу когда-нибудь, — возмущаюсь едва слышным шёпотом.

Это даже возмущением не назвать. Скорее я бурчу себе под нос, пока выкладываю на парту из сумки учебные принадлежности. Просто… бесполезно же ему что-то высказывать! Но от оскорбления не удерживаюсь.

— Маньячелло!

Но и эта моя попытка его хоть как-то задеть напрочь проигнорирована. Хотя нет. Становится хуже. Ведь чужая конечность беспардонно ползёт выше.

— Я тебя учебником ударю, если продолжишь, — предупреждаю, хватаясь за обозначенное.

— Не продолжу, если не ударишь, — парирует он.

И я вынужденно кладу "великий и могучий" на парту, буквально заставляя себя разжать пальцы на нём.

— Ты просто невозможный, — шиплю недовольно.

Бесит он меня! Бе-сит!

— Тебе не сложно, а мне приятно, — ничуть не проникается Богдан.

А то, что мне может быть неприятно, вообще не учитывается, да?

Зараза бессердечная!

И самое противное, я ведь сдаюсь! Что хуже всего, за несколько уроков настолько привыкаю к теплу его ладони на своей ноге, что когда после очередного урока мы идём на обед и прикосновение оказывается разорвано насовсем, ощущаю себя почти что голой и как никогда уязвимой.

Ну не гадство ли?

Единственный плюс во всём этом — слух приходит в норму, чужие голоса больше не кажутся слишком громкими. Или просто привыкаю к их звучанию. Не уверена. Да и долго думать о том не получается. Не рядом с Богданом. Он же даже на обеде не отходит от меня ни на шаг.

— Слушай, а тебе не кажется, что для того, с кем я не встречаюсь, ты слишком нагло себя ведёшь? — не выдерживаю, когда он пристраивается слишком близко за моей спиной в очереди к раздаточному столу.

Ещё немного и, кажется, вовсе взорвусь.

Но серьёзно! Что он творит? Не понимаю…

А Богдан как реально издевается. Щурится, осматривая меня с ног до головы и обратно. Аж жарко становится от такого внимания. На всякий случай отступаю от него подальше.

Дистанция — лучшее, что придумало человечество!

— Это ты так намекаешь, что хочешь встречаться со мной, или что? — интересуется он в итоге, ловя мой взгляд в свой плен.

— Боже упаси!

Не надо мне такого парня! Вот вообще! Вяземский же и так без тормозов, а там вообще стоп-кран сорвёт наверняка. Да и участи Марго совсем не хочется, когда ему надоест со мной возиться, и он найдёт себе другую игрушку. Вот и отхожу от него снова на очередные пару шажочков. Благо, очередь не стоит на месте. Впрочем, как и сам Богдан. Вмиг сокращает между нами расстояние до прежнего.

— Тогда тем более не понимаю, чем ты опять недовольна, — выдаёт нахально через паузу.

Так и тянет взяться за поднос и всё-таки стукнуть его им. Но берётся здесь снова Богдан. И опять за меня.

— Эй! — возмущаюсь очередной его наглости.

На том и замолкаю.

Он же… целует меня! Опять! На этот раз аж при всех!

Псих!

Я настолько в шоке, что не сразу реагирую. А потом это становится бессмысленным занятием. Его рука зарывается в мои распущенные сегодня волосы, не позволяя отстраниться. Вторая оплетает талию, притягивая к себе вплотную. И…

Как же классно он всё-таки целуется!

Головокружительно.

До мурашек по всему телу.

Клянусь, у меня даже самые маленькие волоски и те дыбом встают от удовольствия, растекающегося вместе с кровью по венам. Всё остальное перестаёт иметь значение. Только близость Богдана. Пусть она никогда не заканчивается.

Наверное, так себя чувствуют зависимые адреналинщики. Когда в поисках новых ярких ощущений они снова и снова рискуют жизнью. Вновь и вновь лезут на вершину горы, ловят самую высокую волну, прыгают с огромной высоты. Вот и я так же. Только моим адреналином является Богдан Вяземский — парень без совести и тормозов. И меня их лишает. Я будто прыгаю в бездонную пропасть и резко пикирую вниз, вот-вот расшибусь. Но какое же это удовольствие…

И, кажется, мы слишком увлекаемся. То есть не мы, конечно, а мой невыносимый маньячелло. Буквально пожирает меня своим ртом. Бесстыдно. Нагло. Дерзко. До дрожи и сошедшего с ума пульса.

Я даже не сразу реагирую, когда Богдан отстраняется. Смотрит в мои глаза своим почерневшим взором, тяжело дыша, в то время как рука продолжает болезненно тянуть за волосы. Краем сознания слышу, как кто-то присвистывает, что-то выкрикивает, но едва понимаю и соображаю.

— Ты… — только и получается выдохнуть.

— Если сейчас опять начнёшь возмущаться, в комнату утащу, — предупреждает Богдан мрачно.

И так он это говорит, что я проникаюсь в тот же миг. Захлопываю свой рот обратно. А то ж исполнит ведь. Я в этом нисколечко не сомневаюсь. Но и совсем промолчать не могу.

— Маньячелло!

На губах парня появляется знакомая мне усмешка.

— Я рад, что и тебе это также сильно нравится.

— Даже не надейся, — шиплю недовольно и отворачиваюсь от него.

Просто невозможно быть таким невыносимым!

Слышу за спиной чей-то смех и бешусь ещё больше. Но всё про себя. Для остальных я с самым равнодушным видом собираю на поднос понравившиеся блюда, после чего иду к свободному столику. Не дохожу. В поле зрения появляется массивная фигура Лёшки Измайлова в окружении своих друзей по баскетболу, и я уверенно сворачиваю к ним. Тем более, у них свободно всего одно место, что мне на руку. На него я и приземляюсь под почему-то испуганные взгляды.

— Я не кусаюсь, честное слово, — успокаиваю я их.

Напротив смеётся Лёшка.

— Ты может и нет, а вот твой парень… — тянет он многозначительно.

— Он мне не парень, — поправляю я его. — Сам так сказал, — добавляю мстительно, заметив приближение Богдана, точно зная, что он нас слышит.

И не только слышит, но и подходит. А потом делает то, чего я уж точно не ожидаю. Поднимает меня со стула и садится на него сам. И всё бы ничего, но этим не ограничивается, усаживая меня сверху на свои колени.

Так и напрашивается опять, в общем!

Маньячелло!

— Чего все застыли? Жрать передумали? — ещё и добавляет с самым безразличным видом.

Первый же не менее невозмутимо почерпывает ложкой суп. Ложка его, а вот суп — мой. Да и кормить им тоже именно меня собирается.

Смотрю на него в неприкрытом ужасе, чувствуя, как меня снова накрывает эмоциями. Просто невозможно оставаться спокойной рядом с ним! О том, как на нас теперь все смотрят, лучше умолчать. К тому же самому Богдану и на это откровенно плевать. Если и смотрит, так только на меня одну.

— Открывай ротик, ведьма, — нагло ухмыляется этот бессовестный. — Или тебе, как этим утром, больше нравится? — добавляет с явным намёком, не менее нагло подмигнув мне.

Вспыхиваю, вспомнив то, что он вытворил этим утром, и действительно открываю рот. Но гневным взглядом прожигать его не перестаю. Хотя всё чаще начинает казаться, что он намеренно выводит меня из себя. Непонятно только зачем. К чему вообще всё это? Я вконец запуталась. Совершенно не понимаю его. Ещё больше — себя. Почему я позволяю ему так с собой обращаться. Почему мне даже сейчас хочется прижиматься к нему. Чтобы он продолжал обнимать меня. И смотреть с неожиданной теплотой в карем взоре и ласковой улыбкой на своих красивых губах. Хочется податься вперёд и самой коснуться их, впитать в себя их вкус. Вдохнуть запах его кожи. Кажется, я начинаю понимать, что он имел в виду. Он пахнет так умопомрачительно по-мужски, что у меня голова кругом идёт. И чем дольше смотрю в его глаза, тем ярче становятся все мои ощущения и желания. Невозможно сопротивляться.

Хочет кормить?

Да и пожалуйста!

Хочет касаться меня?

Я не против.

Хочет…

Всё, что угодно.

Только пусть не прекращает никогда так горячо на меня смотреть, отчего внутри всё натягивается и вибрирует, как на аркане тянет к нему. Всё ближе и ближе.

Громкий звон посуды приводит в чувства. Резко шарахаюсь назад и лишь в последний момент не падаю с колен Богдана на пол, потому что он вовремя перехватывает и притягивает обратно к себе.

— Да что ж ты вечно неуклюжая-то такая, — доносится голосом Марго с брезгливыми интонациями.

А выговаривает она всё той же ученице, которую я застала рядом с ней вчера. Только на этот раз девушка не пачкает обувь местной королевы, а роняет ложку с подноса.

— Прости, Марго, — виновато произносит следом.

— Ну уж нет! Вот теперь и ешь ею, — велит Марго.

А меня снова аж бомбить начинает от такого неприкрытого унижения.

Да как так можно?!

Дальше и того хуже.

— Но если брезгуешь, можем помочь тебе её помыть сначала, — подхватывает одна из подпевал.

И… плюёт прямо в руку девушки, подобравшей ложку.

— Ешь, — плюёт и вторая.

И униженная девушка, едва сдерживая желание расплакаться, реально тянет ложку ко рту. Несколько раз замирает, правда, явно борясь сама с собой, но всё же тянет. А меня аж подбрасывает на месте. Знаю, что обещала себе не лезть больше не в своё дело, но такое невозможно просто проигнорировать. Но стоит мне только дёрнуться им навстречу, как в меня намертво впиваются пальцы Богдана, а над ухом раздаётся предупреждающее:

— Всех защитить невозможно.

И мне остаётся лишь наблюдать за происходящим со стороны.

Самое ужасное, кроме меня, и впрямь никому больше нет дела до происходящего за соседним столом. Все ведут себя, как прежде. А кто-то и вовсе поддерживает насмешками. Я же сосредотачиваюсь на Богдане.

— Но ты бы мог. Ведь правда? Ты просто не желаешь этого. Потому что тебе плевать, — обвожу взглядом притихших парней. — Всем вам. А знаете что… Я, кажется, наелась. Лучше пойду.

Если им нравится обедать в такой атмосфере, пожалуйста, я лично пас.

Собираюсь встать. Вот только его хватка ничуть не слабеет. И мои слова ему явно не нравятся. Так заметно напрягаются его плечи, проступает вена на лбу. В тёмно-карих глазах и вовсе будто тьма разливается.

— Не наелась. И пойдёшь ты тогда, когда пойду я.

— Я не твоя вещь! — отвечаю ему не менее мрачно.

Меня аж трясёт.

Неужели в них ни крупицы человеческого нет? Ни в одном из них! Даже у нас в школе до подобного не опускались. По крайней мере я такого не припоминаю. А тут… как реально звери какие-то, запертые в одной клетке, готовые порвать друг друга за один косой взгляд. Премерзкое ощущение. Словно меня в грязи вываляли. Да звери и те добрее друг к другу, чем эти детишки!

— Если считаешь себя чем-то большим, тогда и веди себя соответственно. Не зли меня, ведьма.

Последнее — не просто угроза. Ложка, и та сгибается в его руке, сжатой в кулак. Но я слишком на эмоциях сейчас, чтобы проникнуться.

— А то что? Тоже плюнешь и заставишь съесть?

По его губам скользит злорадная ухмылка.

Рывок, и я закинута ему на плечо. Богдан тут же поднимается на ноги, а я едва осмыслить успеваю, как мы покидаем столовую.

Я настолько зла, что даже не сопротивляюсь. Только луплю его по спине с яростным криком. Не знаю, почему меня так задевает эта ситуация, но остро всколыхнувшееся чувство справедливости не позволяет проигнорировать данный момент. Хочется ломать и крушить. И не подозревала прежде в себе такие потребности. Хотя после смерти родителей я всё принимаю слишком близко к сердцу. Наверное, поэтому. Психолог говорит, что это во мне чувство вины так проявляется, а ещё депрессия. И успокоиться совсем не получается. Хотя я, честно, стараюсь.

Мы проходим один коридор за другим, пока не оказываемся в знакомом мне тренажёрном зале. Только тогда Богдан снимает меня со своего плеча, позволяя стоять на ногах. Но я рано радуюсь. Мгновения не проходит, как я вдавлена его телом в ближайшую стену. Сперва так, затем рядом с моим лицом и вовсе со всей дури впечатан кулак.

— Здесь все считаются со мной. Знаешь, почему? Потому что я нихрена не терплю всякую дичь в свой адрес. Всегда следует ответка. А если ты ещё раз устроишь показательное выступление при всех, то и ты не станешь исключением. Я буду вынужден ответить. Потому что я нихрена не терпила, поняла? Мой альтруизм не безграничен, ведьма. Не испытывай меня снова.

— Может тогда просто не будешь со мной общаться? Чтоб уж и отвечать не приходилось. Раз уж ты так вынужден, — кривлюсь брезгливо.

— Это не переговоры, ведьма. Предупреждение. Чтоб знала, на что подписываешься, когда творишь такое.

— Как удобно: ты меня не слушаешь, а я тебя должна. Напомни, почему? А лучше вовсе молчи и уходи. В одном ты прав, мне нужно успокоиться.

Отворачиваюсь от него. Вовсе хочу уйти. Но и в этот раз не выходит. Стоит отвернуться, как парень заставляет вновь смотреть на него, удерживая пальцами за подбородок. И снова я, как ещё недавно, затянута в омуты его глаз. Пропадаю в их тьме. А внутри всё гудит и вибрирует, как провода от тока. Зудит под кожей множеством скарабеев, что вгрызаются во внутренности, уничтожая все крохи моей разумности. И судя по тому, как хрустит кулак Богдана впечатанный в стену рядом, не меня одну так сильно кроет.

— Та девчонка тебе благодарна была в прошлый раз, когда ты вмешалась? Напомни, — требует он.

Молчу. Но ему мой ответ и не нужен. Мы оба знаем его. Богдан и продолжает, не дожидаясь моей реакции:

— Так с чего ты взяла, что ей нужна твоя или чья-то ещё помощь сейчас? Или до тебя реально не доходит, что она в таком положении как раз из-за твоего прошлого вмешательства? А может, ты настолько отупела внезапно, что решила, если мы за неё сейчас впряжёмся, то вся остальная жизнь у неё тоже разом наладится? Или в какую извилину загнулась эта твоя жизненная логика, что ты так взъелась, а, ведьма?

— Да не знаю я! Не знаю! Просто бесит! Всё бесит! Ты — в первую очередь!

И тут же затыкаюсь.

Поцелуй. Злой. Грубый. Беспощадный. Обрушивается на мои губы, как смертельное цунами. Совершенно неподконтрольное. И я тоже слетаю с катушек. Злюсь на него и сама же притягиваю к себе ближе. Мне невыносимо мало, хочется больше. На его губах кровь. Кажется, это я. Укусила. Металлический привкус разливается на моём языке и ощущается самым сладчайшим вкусом на свете.

Кажется, я окончательно трогаюсь умом.

Да и плевать!

Пусть накроет и поглотит уже совсем. Может тогда полегчает. И пропадёт, наконец, вся эта неуёмная жажда, природу которой я так до сих пор и не определяю. Знаю только, что если остановлюсь, умру.

Хотя остановиться всё равно приходится. Вынужденно. Потому что Богдан вдруг резко отстраняется от меня, почти отпрыгивает, да сразу на два метра. Смотрит при этом на меня таким раненым зверем, будто я ему в самом деле боль причинила.

— Ведьма! — выдыхает с яростью.

А затем ураганом выметается из зала, оставляя меня одну.

Что это вообще только что было?!