Глава 17

Богдан Холод приходит первым. Ледяной, зубастый, как зверь, который вцепился в грудь и не отпускает. Я пытаюсь вдохнуть и понимаю, что не получается. Не потому что воздуха нет. Потому что моё тело… не моё. Оно тяжёлое. Оно деревянное. Оно чужое. В голове сплошь темнота. Липкая. Вязкая. И только на самом её краю – белое пятно. Оно медленно разрастается, расползается, превращается в небо. Серое, низкое, слишком близкое, как крышка гроба. С него сыплется снег. Он падает прямо в лицо, оседает на ресницах, тает и тут же снова замерзает. Я моргаю. Ещё раз. И, наконец, картинка складывается: я в сугробе. Валяюсь, как выброшенный мешок. Ни героизма, ни драки, ни последней мысли – просто тело, которому сказали «лежать», и оно лежит. Но самое худшее вовсе не это… Влада. Её нет. Зато есть кое-кто другой. Тёмный силуэт стоит неподалёку. Смотрит сверху-вниз так, будто проверяет, не сдох ли. Марк. Этого хватает, чтобы внутри всё моментально встало на дыбы. Я смотрю на него, пытаюсь собрать картинку целиком, и мозг делает это резко, с мерзким щелчком: если передо мной Марк, значит, Влада… не с ним. Не он забрал её. Другой. То, что её нет, не только вижу. Чувствую. Если бы это было не так, я бы тоже почувствовал. Даже парализованный, даже вырубленный, даже превращённый в кусок мяса на снегу – я бы чувствовал. Её присутствие для меня как шум в крови, который невозможно отключить. А сейчас – тишина. Не спокойная. Не облегчённая. Абсолютная. Такая, как бывает после взрыва, когда сначала ничего не слышно, а потом приходит невыносимая боль. Я дёргаюсь, пытаюсь поднять руку, и в этот момент до меня доходит: паралич всё ещё не отпустил. И в груди тоже до сих пор жжёт – там, куда прилетел дротик, едва я, остановив пикап, вылез из-за руля, оказавшись на улице. На мне использован не просто паралитик. Тот же, что у охраны в школе. Те самые дротики, которыми валят таких монстров, как я, когда те забывают, что даже повышенная выносливость не помогает против химии в правильной дозировке, прямиком под толстую шкуру. Я сжимаю пальцы, проверяя, насколько всё плохо. Пальцы слушаются. Потом кисть. Потом локоть. Плечо. Шея. Возвращение контроля ощущается как ломка: больно, мерзко, но это хотя бы движение, это хотя бы шанс. Марк молчит. Лениво вертит между пальцев вытащенный из меня дротик. Дышит ровно. Спокойно. Слишком спокойно для человека, который должен сейчас либо оправдываться, либо вырубить меня снова. – Где… – пытаюсь сказать я. Но слово выходит хрипом, как если бы горло ободрали наждачкой. А Марк не отвечает. Просто смотрит. И каждую секунду, пока он молчит, мой мозг рисует один и тот же кадр: Владу увозят. В нашем пикапе. В снегопаде. А я лежу здесь, парализованный, с приоткрытым ртом, как рыба. Я заставляю себя подняться. Снег забивается за ворот, в рукава, под футболку. Холод режет кожу, но собственная злость режет сильнее. Ноги ватные, но я всё равно встаю, качаясь, будто пьяный. Делаю шаг к Марку. Второй. Третий. Внутри не мысль, элементарный инстинкт: дойти, схватить, вытрясти, узнать. – Где она? – рычу. Голос – уже не хрип, скорее нечто звериное. – Наконец, очнулся, – на свой лад отзывается Марк. Да с таким видом, как будто отмечает галочку в отчёте. Эта «ровность» добивает меня окончательно. Я сокращаю оставшееся расстояние, хватаю его за куртку и дёргаю на себя так, что в плечах стреляет боль, а у него голова чуть дёргается назад. Снег с его воротника осыпается мне на руки. Он не сопротивляется сразу, только напрягается, как человек, который готовится отбивать удар, но пока ещё надеется на разговор. Разговор? Нет. Не в этот раз. – Говори, – шиплю я ему в лицо. – Говори, где она. Сейчас же. Или я сверну тебе шею и закопаю здесь, округа сделает остальное. Марк всё ещё смотрит прямо на меня. Не моргает вовсе. И на секунду мне кажется, что он вот-вот заговорит, а я услышу имя, направление, координаты, хоть что-то, что можно превратить в столь необходимый маршрут. Но вместо этого опекун моей ведьмы произносит то, что превращает моё зрение в красное марево чистейшей ярости: – Я не знаю. Я зависаю на полсекунды. Просто чтобы понять, не ослышался ли. – Не знаешь? – выходит из меня, и это не вопрос, это яд, который травит горло. – Ты стоишь тут, передо мной, и говоришь «не знаю»? Я толкаю его. Он делает шаг назад. Но и только. – Как это ты не знаешь?! Какого хрена ты тогда вообще здесь делаешь?! – Богдан… Не знаю, что ещё он собирается добавить. Не слушаю. Отпускаю его и разворачиваюсь к дороге, потому что мозг судорожно цепляется за логическое: если пикап был, но теперь его нет, то след в любом случае должен остаться. Должно быть хоть что-то. Нельзя и дальше просто стоять и терять драгоценное время, пока моя ведьма неизвестно где и с кем. В голове тем временем ненавистными вспышками: свет фар, чёрный силуэт в капюшоне, удар, скрежет металла, чья-то масса на капоте, потом в снегу… ликан? Или то, что я принял за ликана. Дальше – провал. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, и я отключился. В принципе, так и случается, учитывая способ, которым меня вырубило и то, каким образом я очнулся. Почему я вообще до сих пор жив?.. Очевидно, у похитителя Влады не осталось времени и возможности. На его же беду. Найду, первым делом пришибу урода! Пока я передвигаюсь по обочине, оступаюсь несколько раз, почти падаю, но удерживаюсь. Приседаю, провожу ладонью по рыхлому насту там, где я самолично остановил машину, пытаюсь найти рисунок протектора, хоть тонкую линию, хоть намёк. Снег всё идёт. Валит такими крупными хлопьями, будто мир решает похоронить всю эту ночь под белым ковром. Следов нет. Ничего нет. Всё заметает. Передо мной только белая каша и серые тени. Гадство! Вместе с последней мыслью я выпрямляюсь, поворачиваюсь обратно к Марку и чувствую, как в груди вместо сердца – пустая выжженная яма, пока я озвучиваю очередную отвратительную догадку: – Это Илья, да? Это он её забрал? Ты поэтому здесь? Марк молчит. Опять. Слишком долго. Его взгляд мечется в сторону, будто он проверяет, не стоит ли рядом кто-то ещё. Как будто боится произнести подтверждение вслух. А если произнесёт, всё станет ещё хуже. Хотя куда уж хуже? Если моя ведьма сейчас с этим больным ублюдком! – Я не хотел, чтобы ты узнал так, – отвечает он наконец. Я делаю шаг к нему. Лёд хрустит под ботинками. – Мне плевать, как, – цежу я. – Мне важно, где она. Марк сжимает челюсть. Его спокойствие трескается на мгновение, и в этой трещине видны вина и сожаление. Но вина – не валюта, которой можно расплатиться за исчезновение моей пары, так что я не ведусь. – Так и будешь играть в несознанку? – откровенно злюсь. – Нет. Не буду. Ты прав. Это Илья. Имя падает между нами, как тяжёлый камень в замёрзшую воду. Сразу становится на порядок холоднее, хотя вокруг и так минус. Я чувствую, как монстр внутри поднимается, рычит, бьётся о рёбра, требует крови. В ушах шумит. Перед глазами на мгновение заново меркнет. – Почему? – спрашиваю я, хотя нутром уже знаю ответ. Это вообще на самом деле никакой не вопрос. Это проверка. На вшивость. Если Владу забрал Илья, и при этом Марк здесь, причём, судя по количеству снега на его плечах и башке, здесь уже давно, и явно в ожидании, когда я поднимусь, значит тому есть веская причина. И она явно не про то, чтоб я не мешался, иначе тоже давно прикопал бы в ближайшем сугробе. – Илья – её создатель, – подтверждает Марк глухо, выдавливая из себя признание, которое давно застряло поперёк горла. Меня будто ударяют под дых – не физически, а куда-то намного глубже. Туда, где всё это время жила ненависть без объяснения. Где зудело, чесалось, не давало покоя. С того самого момента, как я впервые увидел его рядом с ней. Я знал. Чуял. Не головой – нутром. Тем самым, которое редко врёт и ошибается, даже когда мозг начинает тормозить. Вот только доказательств не было. Лишь ощущение неправильности и мерзкий холодок под кожей каждый раз, когда Илья оказывался поблизости. А потом вмешался мой отец. Влада засомневалась. И я вместе с ней. Потому что когда сомневается она, я сомневаюсь автоматом. Потому что логика – падла заразная. И версия с Марком… она была удобной. Слишком удобной, чтобы не попытаться в неё поверить. Он же внезапно нарисовавшийся из воздуха опекун. Тот, кто рядом. И знает больше, чем должен. Он хотел увезти её подальше. Всё складывалось. Почти. Почти не считается. Потому что сейчас Марк стоит передо мной, среди снежного леса, среди этой проклятой ночи, а Влады нет, её забрали. – Я служил с её братом, – продолжает через паузу стоящий напротив и каждое его слово падает тяжело, будто гильзы в снег. – Я знал его семью. Приезжал к ним. Несколько раз. Илья был со мной… однажды. Вот тут внутри что-то скребёт особенно мерзко. Однажды. Этого оказалось достаточно. – Он её увидел, – продолжает Марк. – Она его – нет. Даже не обратила внимания, не запомнила, просто прошла мимо. А он… он запомнил слишком хорошо. В ближайшее полнолуние его сорвало. И он пришёл туда снова. Уже один. Я закрываю глаза на секунду. Не потому, что не хочу слушать, потому что картинка и так рисуется слишком чётко. Дом. Ночь. Запах крови. Крик, который некому услышать. – Отец Ильи подчистил все следы. Документы, свидетелей, версии, которые строило следствие. Владу отправили подальше. На север. В вашу школу. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются во внутреннюю сторону ладоней. Боль отрезвляет. Немного. – А потом что-то пошло не так, – продолжаю я за него, и даже не стараюсь сдерживать рвущуюся сквозь зубы вместе со словами ярость. – Илья сделал так, чтобы его исключили, потому что устроенное вами положение дел его не устроило. Перевёлся сюда. Поближе. Пообещал вести себя примерно. И вы, лошары, купились. Как-то так? Или у вашей семейки это давно норма, замалчивать и покрывать грешки генеральского сынка? Марк морщится. Но глотает. Не оспаривает. – Я узнал обо всём слишком поздно, – говорит он. – Когда вернулся с границы. Когда понял, что Влада заперта в этой школе. Что он снова рядом. Я хотел увезти её. Спрятать. Под предлогом перевода в другую школу. Хотел разделить их, пока не стало слишком поздно. Не успел. «Не успел» режет сильнее всего. – И куда, по-твоему, твой психованный племянник мог её увезти? – спрашиваю. Голос звучит глухо, но внутри всё собрано в узел, готовый вот-вот порваться. Особенно, в тот момент, когда Марк качает головой. – От него можно ожидать чего угодно. Когда он слетает с катушек, в его поступках нет логики. Я ждал, когда очнёшься ты. – Зачем? – бросаю встречно. – Потому что только ты сможешь её найти, – отвечает он. – Ты же её пара, не так ли? – С чего ты это взял? – огрызаюсь невольно. – Она до сих пор не подчиняется своему создателю. И я знаю только один вид привязанности, который сильнее. Парность. Редкое явление. Но оно существует. Иначе бы мы с тобой здесь сейчас не стояли. На этот раз ничего не говорю. Память подсовывает давнее воспоминание с начала зимы. Тогда я ведь даже не знал, что с Владой случилось что-то плохое. Между нами было расстояние в шестьсот километров. Но инстинкты взвыли ощущением чего-то удушающего и неминуемого до такой степени, что я тупо не мог оставаться на месте. Ноги сами понесли. Что-то совершенно немыслимое внутри рвануло так, что я просто знал, где она. Без координат. Без объяснений. Вот только в этот раз всё иначе. – Я бы здесь сейчас с тобой не стоял, если бы мог и сам определить, где она. Но вот он я, как видишь. Всё ещё жду от тебя хоть одну мало мальски дельную идею, в каком направлении начинать искать. Или лучше сразу набирать папочке-генералу? – отзываюсь уже в раздражении. Снег продолжает падать, будто издевается. И именно в этот момент, за моей спиной, раздаётся спокойный, знакомый до зубовного скрежета голос: – Тогда хорошо, что я здесь и знаю, как решить эту проблему. Если бы в меня сейчас шмальнула шаровая молния, всё вышло бы проще. Но это не она. А я медленно оборачиваюсь на голос… отца. Тот звучит слишком спокойно для ситуации, в которой мы все здесь находимся. Никакой мрачности или ярости. Так, будто он не вышел из темноты, а просто продолжил разговор, начатый раньше – где-то в другом месте, в другое время. На нём охотничьи сапоги, перчатки, чёрное пальто. Количество снега на плечах – ровно столько, сколько бывает у человека, который появился на улице только что. Самое паршивое, старший Вяземский ведь реально только что появился. Вышел из своей машины, которая стоит позади него. А я только сейчас это понимаю… – Как ты здесь оказался? – вырывается у меня первым, потому что все остальные слова тонут в понимании, насколько ещё более паршиво всё обстоит. От последнего аж нутро выворачивает. Отец переводит взгляд с меня на Марка, задерживается на нём на долю секунды дольше, и я почти физически ощущаю, как он ставит галочку в своей голове, подтверждая мою догадку. – Когда я понял, что в школе нет ни тебя, ни твоей дерзкой рыжей подружки, ни твоего приятеля по драке, – произносит он ровно, – а потом исчез и этот… – коротко кивает в сторону Марка. – Я сделал единственно логичный вывод. – И выследил меня, – сухо добавляет Марк. Отец не спорит. Даже не смотрит на него. – Я всегда предпочитаю знать, куда именно направляется проблема, – говорит, концентрируя внимание исключительно на мне. – Особенно, если она имеет обыкновение повторяться. Я фыркаю, не скрывая своего презрения, и только. – И? – бросаю. – Нашёл нас. Поздравляю. Дальше что? Он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Так, как смотрят не на сына, предавшего доверие, не оправдавшего всех возложенных надежд, а на переменную в уравнении. Именно это и напрягает прямо сейчас больше всего. – Дальше мы перестаём тратить время, – отвечает через короткую паузу отец. – И начинаем искать. Я усмехаюсь коротко, мрачно. – Ты серьёзно сейчас? – качаю головой. – С чего бы тебе вообще помогать нам искать Владу? Марк напрягается. Я чувствую это даже не глядя. Он тоже понимает, что вопрос правильный. У Владислава Вяземского нет ни одной очевидной причины вписываться в эту историю на нашей стороне, скорее наоборот, разве что… Отец не отвечает сразу. Делает шаг вперёд, выходит из тени своего внедорожника полностью, и теперь свет фар отражается от его лица, подчёркивая каждую жёсткую линию. – Потому что она носит моего внука. Или внучку. Мир на секунду даёт трещину, как стекло под давлением – цок, и всё уже никогда не будет прежним. Я смотрю на него. Потом на Марка. Потом снова на отца. – Ты серьёзно? – закономерно не верю. – Как бы то ни было, ребёнок – тоже Вяземский. И я не допущу, чтобы с ним что-то случилось, – произносит он, равнодушно пожимая плечами. – Даже если ради этого придётся вытащить из-под земли твою рыжую ведьму. Марк выдыхает резко. Настолько, что пар валит изо рта густым облаком. – Влада беременна?.. – переспрашивает он глухо. Я не отвечаю. Даже не поворачиваюсь в ту сторону. Моё внимание приковано к отцу, потому что слишком уж удобно всё это звучит, слишком правильно, слишком вовремя. Так не бывает. Не в нашей семье. – И ты вот так просто решил помочь? – прищуриваюсь. – По доброте душевной? Потому что вдруг проникся семейными узами? Он усмехается. Наконец-то честно. – Нет, – отвечает. – По расчёту, конечно. И да, тоже во благо семьи. Всей нашей семьи. Так уж выходит, включая твою подружку. И это, как ни странно, успокаивает. – Теперь, когда у меня есть подтверждение, какой именно грешок водится за семейкой Романовых, – продолжает он, – я не упущу шанс воспользоваться им. Генерал прикрыл своего сыночка-психопата. Серьёзно накосячил. Это может стоить ему всего. И если для того, чтобы вытащить наружу данную историю и воспользоваться ею против министра Градского, а также в других угодных мне целях, нужно найти твою девчонку и помочь, я её найду и помогу, – делает паузу и добавляет уже мягче, почти снисходительно: – Так правдоподобнее, сын? Я молчу пару секунд. Потом киваю. Да. Теперь – да. Но внутри уже формируется другое решение. Холодное. Жёсткое. Окончательное. Поможете найти, и дальше ни ты, ни Марк не подойдёте к ней ближе, чем на расстояние выстрела. Но то я, разумеется, оставляю при себе. Вслух: – Как ты собираешься это сделать? – спрашиваю. Отец поворачивается к дороге. – У этой трассы одно направление. Ближайший населённый пункт – маленький городок, – называет он. – Я знаю местного мэра. Он подключит дорожников, камеры, технику. Если твой пикап там проходил, а ему по сути больше и некуда двигаться, мы узнаем. И направление, в котором он отправился дальше, тоже. Я смотрю на дорогу, заметённую снегом, и чувствую, как внутри снова поднимается беспокойство. Не паника. Не ярость. Что-то другое. Глубинное. Тянущее. Что это?.. Не только беспокойство за мою пару. Что-то ещё. Что-то, что я ещё не могу понять. – Ладно, – бросаю наконец. – Поехали. Отец разворачивается к своей машине. Марк – к своей. Не проходит и десяти секунд, как я сажусь на пассажирское, захлопываю дверь и только тогда понимаю, что мои руки дрожат. И не от холода вовсе. Его я как раз не чувствую. Ярость, и та притупляется. Внутри прочно поселяется лишь одно: как только мы найдём Владу, а мы её обязательно найдём, я заберу её. И больше никто из них никогда нас не увидит. Мы едем молча. Внедорожник отца режет снегопад уверенно, без рывков, будто дорога принадлежит ему по праву. Свет фар выхватывает из метели лишь узкий коридор перед капотом, деревья по обочинам сливаются в тени, и всё вокруг начинает походить на один бесконечный тоннель. Марк держится позади, на расстоянии. Я чувствую его присутствие, но сейчас он – фон. Всё внимание стянуто вперёд, внутрь, туда, где должно быть ощущение Влады… и где его по-прежнему нет. Это бесит. Не пугает, именно бесит. Ведь я знаю, как должно быть. Знаю, как раньше работало это чувство: тихое, настойчивое, не зависящее ни от расстояний, ни от здравого смысла. Сейчас же внутри – приглушённая пустота, словно кто-то убрал звук до минимума. Я сжимаю пальцы, разжимаю, проверяя тело, дыхание, реакцию. Лучше. Но не до конца. – Не дёргайся, – бросает отец, не поворачивая головы, заметив мою возню. – Организм ещё не вывел весь паралитик. Я смотрю на него зло. Не отвечаю. Но ему мой ответ и не нужен. – Он бьёт не только по мышцам. Он гасит импульсы. Инстинкты в том числе. Ты сейчас наполовину глух, – продолжает снисходительным тоном родитель. – Поэтому даже не услышал, как я подъехал. Вот это задевает. Не потому что упрёк, а потому что правда. Я действительно не услышал. Не среагировал. Осознание неприятное, колючее, как ледяная крошка под кожей. – Значит, поэтому я её не чую, – произношу глухо, скорее утверждая, чем спрашивая. – Именно, – кивает отец. Я сжимаю челюсти. Злость медленно, вязко расползается по кровотоку, но уже не рвётся наружу, а оседает где-то глубже, превращаясь в холодную концентрацию. И вдруг меня догоняет ещё одна мысль. Не новая – запоздалая. Он слишком спокойно об этом говорит. Не как человек, который выстраивает догадки. Как тот, кому давно известен верный ответ. – Ты знаешь, – произношу глухо, не глядя на него. Но и в таком положении замечаю, как отец усмехается краем губ, пожимая плечами с таким безразличным видом, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся. – Знаю. Подтверждение бьёт сильнее, чем если бы он стал отрицать. Я на секунду задумываюсь: не из разговора ли с Марком? Не из того, что произошло сегодня ночью? Нет. Он смотрит на дорогу слишком уверенно и ровно. – Как ты понял? – спрашиваю, и в голосе всё-таки прорывается напряжение. – Тот мой первенец, которого я знал до встречи с этой твоей рыжей катастрофой, – начинает он спокойно, – ни за что бы не отказался от любимой игрушки. Ни при каких условиях. Как бы настойчиво я не требовал обратного. И обычно его не волновало, какова за это цена. Как и последствия, – делает короткую паузу, словно прокручивает в голове нужный момент. Я тоже прокручиваю. То, как быстро моя ведьма появилась и действительно стала для меня главным приоритетом в жизни. – Но в то утро, – продолжает отец, – в той лесной лачуге, когда я поставил тебя перед самым сложным выбором в твоей жизни, ты впервые забыл про собственный эгоизм. Ты сделал приоритетом девчонку. Я морщусь, но не перебиваю. – А накануне, – добавляет он, – покидая школу, ты и вовсе отказался от всего. От статуса. От будущего, которое я для тебя готовил. От семьи. Ради неё. Отец поворачивает голову и смотрит на меня уже прямо. – Что это ещё может быть, как не самая глубокая привязанность из всех известных? – насмешливо выгибает бровь. – Парность, если называть вещи своими именами. Мне хочется сказать, что он не имеет права так легко это произносить. Что он слишком поздно понял. Но вместо этого я лишь сильнее сжимаю челюсти. Потому что, как бы ни было противно это признавать, он снова прав. А я недооценил его проницательность. Вот и морщусь повторно, отворачивая. Хотя ненадолго. Поворачиваюсь обратно спустя минуту, едва слышу: – Когда воздействие паралитика пойдёт на спад, инстинкты вернутся. Вместе с ними вернётся и всё остальное. Постепенно. – Постепенно – это когда? – бросаю я. – Когда перестанешь быть наполовину овощем, – отзывается он с сухой насмешкой. – Судя по тому, как сильно ты злишься, процесс идёт полным ходом. Я фыркаю и опять отворачиваюсь к окну. За стеклом всё та же белая круговерть, будто сама ночь решила стереть следы этой истории. Плохая попытка. Слишком много крови и грязи, чтобы их можно было просто замести. Машина идёт ровно. Отец ведёт уверенно, как всегда. Ни резких торможений, ни лишних движений, только расчёт и контроль. Он вообще всегда так живёт. Наверное, поэтому мне так противно осознавать, что в этот раз он снова оказывается прав. – Ты, кстати, неплохо подготовился, – говорит он вдруг, будто между делом. – Машина, погода, время. Если бы не опекун девчонки, я бы искал вас намного дольше. – Если бы не её опекун, отправившийся по пятам за своим племянником, как и сам ублюдочный племянничек, ты бы нас вообще никогда не нашёл, – не вижу смысла скрывать. Отец бросает на меня короткий взгляд, почти раздражённый, как на того, кто никак не уловит очевидное. – Как я и сказал, ты неплохо подготовился. Но не учёл главное. Мелкому гадёнышу, укравшему твою девушку, в отличие от нас, не нужны связи, влияние, камеры, расчёты и логика. Он её создатель. Он чует своё творение на любом расстоянии. Это не охота. Это тяга. Патологическая, неконтролируемая. Я стискиваю зубы. – Между Владой и Ильёй нет связи, – говорю сквозь них. Отец усмехается, не скрывая насмешки. – Может, благодаря тебе, она к нему и не привязана, как обычно то случается в подобных обстоятельствах, – отвечает он. – Зато он к ней очень даже привязан. И глупо недооценивать врага, сын, – делает паузу, давая словам осесть, и продолжает уже жёстче: – Ты недооценил. Поэтому ты здесь. В этом самом моменте. Из-за своего промаха. Я тебя вовсе не этому учил. Я в очередной раз отворачиваюсь к окну, потому что если посмотрю на него сейчас ещё раз, то сорвусь. А злость мне сейчас нужна холодная, не горячая. Несколько секунд в салоне только шум двигателя и вой метели. Потом отец тянется к телефону, не меняя скорости, и набирает номер так буднично, будто звонит старому приятелю поболтать за жизнь. – Алексей, – говорит он в трубку, и голос у него сразу становится другим, тёплым и дружелюбным. – Да, Владислав. Извини, что ночью. Срочно. Я смотрю на него краем глаза и испытываю знакомое чувство отвращения к тому, как легко он меняет маски. – Мне нужна информация, – продолжает старший Вяземский. – По трассе в вашу сторону мог пройти чёрный пикап. Несколько часов назад. Госномер, если его ещё не сняли, пришлю сообщением. Подключи своих в помощь. Всё, что есть. Да. Жду. Он убирает телефон и возвращает внимание дороге, словно не запустил только что цепочку, которая может перевернуть целый город. Впрочем, всемогущему алмазному магнату не привыкать… Вместе с последней мыслью во мне поднимается то, что я держал внутри с самого разговора Влады с ним. То, что зудело, мешало, заставляло сомневаться, хотя нутро кричало обратное. – Ты соврал ей, – говорю я глухо. – Соврал Владе. Отец не удивляется. Даже не напрягается. – В чём? – отвечает он. – Ты сказал, что Марк её создатель, – давлю я. Отец усмехается снисходительно, будто я упрекаю его в неточности формулировок, а не в сломанной судьбе. – Я сказал ей, что её опекун – тот, кто пришёл в её дом, к её брату, и в следующее полнолуние её семья погибла от когтей бешеного ликана. Только она осталась жива. Потому что псих решил оставить её себе, – произносит он ровно, почти слово в слово. – Всё остальное вы додумали сами, – поворачивает голову ко мне. – Так где именно я не прав? Я открываю рот, и закрываю. Потому что, как бы мне ни хотелось врезать ему сейчас, он реально не называл имя. Он дал факты. Остальное действительно само собой сложилось у нас в головах. И от этого понимания я злюсь только больше. Дальше хуже. Мы не успеваем проехать и нескольких километров, когда отец сбрасывает скорость. Не резко – наоборот, слишком плавно, так, что это сразу настораживает. Фары выхватывают из метели что-то неровное у обочины: сугроб, вздыбленный не так, как остальная проезжая часть. Я ещё толком ничего не вижу, но внутри уже что-то неприятно, тянуще сдвигается. – Видишь? Отец останавливает машину. Мы выбираемся наружу почти одновременно. Холод бьёт в лицо, снег тут плотнее, тяжелее, будто его здесь недавно взбивали, перемешивая с грязью. Я делаю несколько шагов вперёд, приседаю, провожу ладонью по насту, и под пальцами ощущаю не ровную поверхность, скорее примятую. Следы уже почти съедены метелью, но не до конца. Снег ещё не успел всё сравнять. Чуть в стороне что-то блестит. Я подхожу, наклоняюсь, поднимаю обломок. Это чёрный пластик, с рваным краем и характерным изгибом. Мне даже не нужно долго разглядывать. – Бампер, – произношу глухо. – Наш. Сердце неприятно сжимается. Всё нутро с тугой узел скручивает. Если случилась авария, значит, Влада могла пострадать. Серьёзно пострадать. Ничуть не успокаивает и то, что самой машины нет, как и хотя бы одной капли крови, а значит, авария, скорее всего, незначительная. Отец тоже молчит, но я почти вижу, как он собирает картину так же быстро, как и я. – Если ей нужна помощь, он не сможет игнорировать. Слово «помощь» режет слух. Потому что я знаю, какую именно помощь может выбрать выродок вроде Ильи. Уж точно не больницу с очередями и документами или «скорую». – Он не станет светиться, – продолжаю я уже вслух. – Не пойдёт туда, где будут задавать вопросы. Отец кивает и достаёт телефон, но не набирает сразу. Смотрит на дорогу, на занесённые следы, на тьму впереди. – В каждом городе есть места, о которых не пишут в путеводителях, – произносит задумчиво хмуро. – Их создавали для таких, как мы. Изначально – что-то вроде пунктов контроля, учреждённых охотниками. Чтобы усмирять сорвавшихся, лечить раны, которые нельзя показать людям, скрывать последствия обращений. Потом, как то обычно бывает, алчность взяла своё, и всё превратилось в бизнес. Деньги стирают принципы быстрее, чем любая кровь. Меня мутит от одной мысли, что Влада может быть в таком месте. Слабая. Без сознания. Окружённая чужими руками. И именно это что-то меняет. Не резко. Не вспышкой. А как если бы в груди медленно выкручивали регулятор, добавляя звук. Сначала – ничего. Потом – слабое, едва различимое давление под рёбрами. Не чувство. Намёк на него. Как эхо, которое ещё не оформилось в звук, но уже есть. Я закрываю глаза и делаю вдох. Накрываю руку отца, собирающегося снова кому-то звонить. Он замирает. – Что? – спрашивает встречно. Не отвечаю. Не сразу. Делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Тело само выбирает направление. Не дорогу, не следы, именно ощущение. Тянущее. Неприятное. Настойчивое. Я открываю глаза и смотрю в темноту, туда, где снег кажется чуть плотнее, а воздух тяжелее. – Мэр и его помощь больше не нужны, – произношу хрипло. – Тебе стало лучше? – спрашивает старший Вяземский с той самой понимающей усмешкой, которая одновременно бесит и подтверждает правоту. – Да, – отвечаю хмуро и поднимаю руку. – Нам туда. Впервые за всю эту ночь я больше не сомневаюсь. Ни в чём.