Глава 18

Навигатор здесь бесполезен, он давно теряет смысл, как и всё человеческое. Отец больше не задаёт вопросов. Он ведёт, доверяя не картам, а мне. Меня же ведёт давление где-то под рёбрами, которое усиливается с каждым километром, превращаясь из намёка в боль, из боли – в яростный, болезненно точный вектор, ведущей к одной-единственной цели. К ней. Город появляется внезапно. Он реально маленький. Мы проезжаем несколько десятков улиц, тёмные окна, редкие фонари, желтоватый свет который тонет в снегу. Я чувствую ведьму уже отчётливо. Не образом. Не эмоцией. Фактом. Она здесь. Близко. И ей плохо. Мы останавливаемся не у клиники. Это вообще сложно назвать медицинским учреждением. Перед ветровым стеклом – старый двухэтажный дом на окраине, когда-то жилой, без вывесок, без света в окнах, с криво расчищенным двором и следами шин, которые пытались замести, но не смогли до конца. Снег здесь утоптан, испачкан, как возле места, где слишком часто торопятся и слишком редко оглядываются. Пикапа нет. Но это неважно. Очевидно, его скрыли, чтоб не светить. Но я в любом случае чувствую свою пару так ясно, что в груди начинает ломить. Здесь. Я не жду. Не проверяю. Не нуждаюсь в разведке. Я влетаю внутрь, снося всё, что попадается на пути, не особо разбирая дорогу. Мой путь лежит прямиком вниз, в подвал. И пусть кто-то кричит, что-то валится, кто-то пытается схватить меня за рукав, пытаясь помешать пройти. Я не вижу лиц. Только направление. Здесь. Влада где-то здесь. Запах бьёт сразу – лекарства, антисептик, чья-то кровь и что-то ещё… металлическое, дешёвое. Дверь в «процедурную» выбиваю ногой. Белый свет слишком внезапный и яркий, режет глаза. На долю секунды я даже думаю, что вошёл не туда. А потом вижу её. Влада лежит на гинекологическом кресле. Без сознания. Бледная до синевы, будто из неё уже начали выкачивать жизнь. Волосы раскиданы, губы приоткрыты, дыхание едва заметное. На животе – слой холодного геля, ещё не размазанного до конца. Между ног – металлические фиксаторы. Не для удобства. Для неподвижности. Для контроля. Рядом столик, и на нём не то, что ожидаешь увидеть для устранения последствий аварии. Ни бинтов, ни шин, ни обезболивающих. Зато есть катетер, трубки, вакуумный отсос, шприцы – аккуратно разложенные, будто кто-то готовился к рутинной, отработанной процедуре, за ними лоток и много чего ещё. И в этот момент что-то внутри меня щёлкает. Не просто злость. Не просто страх. Понимание. Она здесь не из-за аварии. Её не спасают. Здесь вообще никого не спасают. Это место, как и говорил отец, изначально предназначено лишь для того, чтобы убрать и стереть последствия, сделать вид, что ничего не было. И это «ничего» напрямую касается нас двоих. Твари. Вместе с этим осознанием воздух в лёгких становится тяжёлым, как свинец. Мир сужается до одной точки – её тела на этом кресле и чужих рук, которые вот-вот к нему потянутся. Рядом врач – мужчина лет сорока. Лицо спокойное. Отстранённое. Такое бывает у тех, кто давно перестал думать о людях, как о людях. Он как раз тянется к аппаратуре. Вот где заканчивается вектор, заданный нутром живущего во мне монстра. Вот где он превращается в приговор. Я не думаю. Не оцениваю. Просто двигаюсь. Первый удар – прямо в горло. Ладонью. Резко. Без замаха. Человек захлёбывается воздухом и оседает, даже не успев понять, что произошло. Я добавляю коленом в лицо, чтобы наверняка. Хрящ хрустит. Мужик в белом халате падает на пол и больше не двигается. – Не трогай её, – говорю в пустоту, ведь угрозы больше нет. По крайней мере, этой. Но есть другая. Я чувствую её наравне с рывком откуда-то сбоку. Тот, чьё присутствие я улавливаю только сейчас, бросается на меня, как дикий зверь, с искажённой гримасой утратившего контроль, с глазами, в которых нет ни разума, ни сомнений – только безумная ярость. Мы сталкиваемся грудь в грудь. Романов бьёт первым – в челюсть, резко, хлёстко. Я отвечаю сразу. Кулаком в корпус. Слышу, как из него выбивает воздух. Урод отлетает, но тут же возвращается, опять бросается на меня, даже когда у него подкашиваются ноги, даже когда одна рука уже не слушается. В этом есть что-то пугающе фанатичное – не ярость, не страх, а убеждённость. Такая, от которой по спине холод. – Сдохни! – хрипит он, кидаясь вперёд. – Она МОЯ! Я встречаю его не кулаком – плечом, всем корпусом, впечатывая в стену так, что у него выбивает воздух, и из горла вырывается сдавленный, животный звук. Он оседает, но я не даю ему упасть, хватаю за шею, вдавливаю лицом в плитку. Лоб глухо бьётся о пол. Раз. Второй раз. Третий. Кровь расползается тёмным пятном. Я тоже теряю контроль… Он пытается ударить меня ногой, я перехватываю, выкручиваю, слышу хруст – неясно, кость это или сустав, но Илья орёт. Не как человек. Как жалкая тварь, которую кромсают. – Ты пожалеешь, что сам не сдох, – выдыхаю я ему прямо в ухо. – Я тебе с этим сейчас помогу. Ублюдок бьётся, цепляется, когтями рвёт мне рукав, оставляя глубокие борозды. Я отвечаю коленом в живот. Раз. Ещё. Слышно, как что-то внутри него ломается. Он захлёбывается кровью, кашляет, но всё равно тянется ко мне. Я поднимаю его и швыряю в металлический стол, игнорируя разошедшийся повсюду грохот. Он ударяется спиной, падает на колени, сгибается пополам. Я подхожу медленно. Уже не тороплюсь. Внутри холодно и пусто – то состояние, в котором убивают без крика. – Ты собирался избавиться от моего ребёнка? – спрашиваю фальшиво спокойно. На самом деле это вовсе не вопрос. Лишь констатация факта. Он тоже это понимает, поднимает на меня взгляд. В нём – ненависть и что-то похожее на безумное отчаяние. – Это ошибка, – шепчет. – Это нужно было исправить… Я снова бью. Уже не в лицо, не в живот. Точно. Жёстко. Под рёбра. Туда, где даже такие, как мы, ломаются насмерть. Удар выходит идеальный. Так, как когда-то учил отец. Он меня вообще многому научил, если так подумать. Илья выгибается, его рот открывается, но звука уже нет. Романов падает на бок, дёргается, пытается вдохнуть и не может. Я знаю этот эффект. Он не жилец. Но всё равно делаю ещё один шаг к нему. Поднимаю руку, чтобы закончить. Жаль, в этот момент меня хватают. Отец. Жёстко, намертво, как хватают того, кого нельзя отпускать ни на секунду. Его голос не громкий, но твёрдый, способный пробить сильнее любого возможного шума. – Хватит. Я дёргаюсь. – Убери руки. – Посмотри на него, – спокойно говорит он. – Ты уже сделал всё. Хватит, Богдан. И я смотрю. Илья по-прежнему хрипит, захлёбывается, кровь пузырится на губах. Глаза стекленеют. Это не спектакль. Это конец, растянутый на долгие минуты, а может и часы. – Он и так не выживет, – продолжает отец. – Даже если каким-нибудь недоразумением судьбы дотянет до момента, когда прибудут охотники. Я замираю. – Охотники? – переспрашиваю удивлённо. – Я вызвал их минуту назад, пока ты был слишком занят тем, что пробивал им новую дыру в стене, – усмехается Владислав Вяземский. – Я не верю тебе, – поворачиваюсь к нему. И напрасно. – Вызвал, – подтверждает он без тени сомнения. – Это никак не мешает мне использовать генерала Романова и дальше в своих целях. Его сын – лишь повод. А повод мне больше живым не нужен. Он больше проблема, чем средство. Так понятнее? Марк подходит к Илье, опускается рядом. Проверяет дыхание, качает головой. – Если охотники в пути, вам стоит уйти, пока они не прибыли, – говорит глухо. – Я останусь и улажу остальное. Я снова делаю шаг вперёд, но отец кладёт ладонь мне на грудь. – Разве ты сейчас не нужнее ей? – говорит тихо, кивая в сторону Влады, находящейся всё ещё без сознания. И это единственное, что реально вразумляет. Металлические фиксаторы всё ещё держат её ноги. Холодные, безличные, будто она здесь не человек, а исследовательский объект. Меня прошивает яростью от последнего по-новой, так резко, что на секунду темнеет в глазах. Я наклоняюсь, срываю их один за другим. Те со скрежетом, с глухим звоном металла о плитку валятся вниз. Каждое моё движение, как извинение, которое она сейчас не слышит. – Всё, – выдыхаю хрипло, скорее себе, чем ей. – Всё. Я здесь. Уже всё. Ты со мной, ведьма. Я стягиваю простыню, закрываю её бёдра, ноги, живот, заворачиваю так, будто от этого тоже зависит её безопасность. Этого всё равно мало. Всё выглядит слишком открыто и уязвимо. Поэтому я снимаю с себя куртку и свитер, не задумываясь, поочередно накидываю поверх, укутываю плотнее, прижимаю ткань к её телу, стараясь сохранить тепло. Она по-прежнему еле дышит. Но дышит. Я поднимаю её на руки осторожно, будто весь мир сейчас может рассыпаться от одного моего неверного движения. Прижимаю к себе, прислушиваясь к дыханию и сердцебиению. И только тогда замечаю, что моё собственное сердце наконец-то начинает биться чуть ровнее. Мы выходим. Снег бьёт в лицо сразу, без предупреждения. Холод вгрызается в кожу, в лёгкие, в мысли. Я машинально поворачиваюсь в сторону той машины, на которой прибыл Марк. Мысль простая и злая: заберу его тачку, пока он занят ожиданием охотников, и исчезну. Сейчас же. Навсегда. Вот только не я один о том думаю. Отец распахивает заднюю дверцу своего внедорожника аккурат перед тем, как она оказывается у меня на пути. – Не дури, – говорит ровно. – Ко всему прочему тебе ещё не хватало угона чужого автомобиля, да ещё и Романова. Я стискиваю зубы. – Дальше я сам, – цежу. – Без тебя. Нравится тебе это или нет. Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Потом кивает, не споря, и именно это неожиданно. – Садись, – говорит спокойно. – Хотя бы подвезу до полицейского участка, пусть найдут твой пикап. Если нужно, и в этом посодействую. Потом делай, что хочешь. Я медлю долю секунды. Решающий фактор – та же Влада на моих руках. Не хочу, чтоб она замёрзла, пока я мучаюсь сомнениями. Машина трогается с места почти сразу. А стоит обернуться назад… – Этой проблемы больше не будет. Я обещаю, – говорит отец, легко угадывая направление моих новых сомнений. Я смотрю на него вместе со всем переполняющим меня скептицизмом. Потом киваю. Всё же, каким бы ни был Владислав Вяземский, он никогда не врёт… Колёса буксуют и гребут по снегу, фары разрезают темноту, и сомнительная подпольная клиника остаётся позади, сначала как тень, потом как пятно, а потом исчезает вовсе. Я не сразу понимаю, что меня до сих пор трясёт. Всё ещё не от холода – от остаточной ярости, от адреналина, от всего, что ещё не успело улечься. Влада у меня на руках, тёплая, живая, её дыхание ровное, но я и тогда держу её так, словно если ослаблю хватку хотя бы на секунду, мир снова попытается её отобрать. – Зачем? – не глядя на отца, возвращаюсь к той теме, на которой мы остановились перед тем, как я с Владой оказались в машине. – Зачем тебе помогать мне и в этом? Он ведёт машину спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что стал частью бойни и подписал кому-то смертный приговор. Ведь даже если Илья выживет, охотники этого так не оставят. Не после всего того, что произошло. Несколько секунд отец молчит, глядя на дорогу, потом отвечает так, будто вопрос изначально был странным: – Потому что ты мой сын. А я учусь на своих ошибках. Повторять их не намерен. Живите, как хотите, – добавляет после паузы. – Это твой выбор. И твоя ответственность. Ты достаточно меня в том убедил, чтобы я это принял. Пусть и не сразу. Я усмехаюсь криво. – И всё? – Даже если я не согласен с некоторыми твоими решениями, – продолжает он ровно, – ты всё равно мой сын. Мой первенец. И я никому не позволю причинить тебе вред. Даже если это я сам. Как бы ты ни относился ко мне и моим решениям, я всегда действую во благо нашей семьи. Ты тоже это знаешь. Я хочу сказать, что не верю. Что слишком поздно. Что это не стирает прошлое. Но не успеваю. Отец добавляет: – И матери позвони. Утром. Она волнуется. Я и на этот раз ничего не говорю. Влада вздрагивает у меня на руках, и я отвлекаюсь на неё. Сначала едва заметно, будто тело проверяет, может ли в самом деле вернуться в реальность. Потом более явно. Ресницы дрожат, дыхание сбивается, ладони судорожно сжимаются у меня на груди. Я мгновенно забываю обо всём остальном – о дороге, о ночи, о человеке за рулём, склонном решать за чужие судьбы. – Тш-ш, – наклоняюсь к ней, прижимаю крепче, укрывая собой. – Всё, ведьма. Я здесь. Слышишь? Я с тобой. Всё уже позади. Она открывает глаза не сразу. Да и потом смотрит мутно, будто через воду. Далеко не сразу фокусируется на мне, и в этом взгляде – растерянность, страх и что-то ещё, до боли знакомое. – Богдан?.. – шепчет, словно не веря, что моё имя вообще можно произнести вслух. – Где… где мы? – Едем, – отвечаю мягко. – Всё закончилось. Теперь всё будет хорошо. Она дышит неровно. Рука медленно, будто на ощупь, сползает вниз, к животу. Ладонь замирает там, прижимается, словно проверяет – на месте ли. Она напрягается вся целиком, до кончиков пальцев. – Он… – её голос срывается. – С ним… с головастиком… всё?.. У меня сердце будто сжимают в кулак. Я накрываю её руку своей, прижимаю сильнее, чтобы она чувствовала тепло. – Всё хорошо, – говорю твёрдо, без единой тени сомнения. – Я не дал им к тебе прикоснуться. Ни к тебе. Ни к нему. Слышишь? Он с тобой. Вы оба со мной. Она выдыхает – резко, рвано, будто до этого держала воздух слишком долго. Губы дрожат, она утыкается лбом мне в плечо, цепляясь за меня, за куртку, за саму реальность. – Я думала… – шепчет глухо. – Я уже попрощалась… Я думала, что… – Я успел, – перебиваю, не давая ей договорить. – Всегда буду успевать, – обещаю, несмотря на всю нелепость подобного заявления, лишь бы только её успокоить. – Клянусь тебе. Она немного поднимает голову. И только теперь замечает то, что находится за пределами моего плеча. Видит руль. Видит руки на нём. Видит знакомый профиль. Напрягается мгновенно. – Это… – сглатывает, так и не договорив. Внутри неё поднимается недоверие, почти паника. – Почему он здесь? – роняет почти беззвучно. Как если бы это и правда могло помочь тому, чтоб услышал лишь я один. – Без него я бы не успел к тебе, – признаю вынужденно. Она хмурится. Паники не становится меньше. – Мы возвращаемся в школу? Хочу заверить, что ей не стоит беспокоиться и на этот счёт. Но отец отвечает раньше меня: – Нет. В его голоса нет возможности на компромиссы, лишь непоколебимая твёрдость. Влада снова смотрит на него. – Там Градские, – продолжает он. – Свадьба. Слишком много глаз. Вам туда нельзя, – пауза. – Моего внука стоит беречь получше. Она моргает. Медленно. Несколько раз. Словно проверяет, не бредит ли. – Вы… – её голос дрожит. – Вы же пытались меня убить. А теперь помогаете? Он усмехается. Не зло. Скорее устало, будто признаёт поражение там, где раньше стоял насмерть. – Теперь ты одна из Романовых. Считай, гораздо ценнее живая, – отвечает честно. – А я смирился с этим фактом. Ведьма не верит. И, как по мне, правильно делает. Но сейчас у неё нет сил спорить. Она просто снова прижимается ко мне, прячет лицо у меня на груди, одной рукой всё ещё держась за живот, будто он для неё самый надёжный якорь. – Куда мы едем? – спрашивает уже тише. Я целую её в макушку, зарываюсь носом в волосы, вдыхаю запах и блаженно жмурюсь. – Куда собирались, – отвечаю. – Подальше отсюда. Только сперва заедем за нашим пикапом. Она выдыхает. Медленно. Машина уходит дальше в ночь. Снег всё ещё валит слишком сильно, но уже не кажется ловушкой, скорее занавесом, который закрывается за неудачным прошлым. Я смотрю в окно, потом снова на Владу. Вскоре она засыпает у меня на руках, доверчиво, спокойно, будто мир наконец решает дать нам обоим передышку. Да, я ещё не знаю, что будет дальше. Но знаю одно. Я её не отдам. Никогда. Никому. И если для этого придётся не только отказаться от семьи или добить генеральского сыночка-психопата, но и разнести к чертям вообще весь мир – пусть. Мы всё равно будем счастливы. Вместе.