Глава 7

– Ну как ты? – шепчет тихо Илья, приобнимая меня за плечи. Мы сидим на краю возвышения сцены, куда он усадил меня, когда понял, что я даже пары шагов пройти самостоятельно не могу. С тех пор и пребываем здесь. Я жмусь к нему, едва ли соображая, что делаю. Мне холодно, грустно, пусто, одиноко. Мне хочется обратно в библиотеку. Хочется к Богдану. Но мне страшно. Всё слишком далеко зашло… Он. Я. Марго. Их свадьба. Его отец. Отравление. Это всё чересчур. И я не уверена, что справлюсь. Меня будто размазало, собрало и снова раскатало в тонкий блин. – Влада… Всхлипываю. Илья вздыхает, прижимает крепче к себе. Кажется, ещё что-то говорит. Я не слушаю, не вникаю. Все мои мысли в библиотеке. В моменте, когда Богдан сообщил о том, что его отец желает мне смерти. Смерти, блин! Пальцы путаются в рыжих волосах. Я крепко жмурюсь. Чувствую себя беспомощной. Лучше бы он молчал. Лучше бы я дальше его ненавидела. Лучше бы… его вообще не было в моей жизни. – Всё будет хорошо, вот увидишь, – продолжает шептать Илья. – А если расскажешь, что случилось, то я помогу. С губ срывается горький смешок. Разве тут можно чем-то помочь? Поздно. Всё уже сделано. Ничего не исправить. И это только моя вина. Я ведь знала, что от Богдана стоит держаться как можно дальше. Меня об этом все вокруг предупреждали. Но я не послушала. И вот результат. Но самое худшее во всём не это. Я хочу обратно к нему. Даже теперь, зная, что это возможно принесёт мне не просто боль, а станет последним, что я сделаю. Я всё равно хочу обратно к нему. Хочу, чтобы это он обнимал, утешал меня, обещал всё исправить. До тех пор, пока я не поверила бы, забыв об опасности. Вместо этого я утыкаюсь в плечо Ильи и продолжаю глупо реветь. Совсем не получается совладать с эмоциями. Я как оголённый провод. В последнее время самой страшно от себя. А вот Илья не боится. Крепче обнимает в ответ. – Что мне сделать? Ты только скажи. Назови имя, я его быстро сошлю из этой школы подальше в глушь. Невольно улыбаюсь. – Ты слишком хороший, – хриплю сорванным от рыданий голосом. – Увы, скорее наоборот. Когда я сказал про глушь, то имелось в виду, что твой обидчик будет похоронен там под какой-нибудь старой елью. Там, где его не найдут, и очень скоро позабудут о его существовании. Я знаю, это глупо, но всё равно смеюсь. В голосе Ильи тоже слышится улыбка. – Что, зашла идея, да? – Нет. Ужасная идея. Но сказанное всё же веселит. Особенно последующий ответ. – Ладно, не под елью, под берёзой, – ворчливо вздыхает Илья. И я опять смеюсь. И отстраняюсь. – Спасибо тебе, – судорожно вздыхаю, утирая слёзы. – И прости, что так свалилась тебе на голову. За эту истерику. – Ничего. Я обещаю тебе отомстить при случае, – хмыкает парень. Зеркалю его смешок. – Договорились. Надо бы уйти, но я не спешу это делать. Боюсь, что где-то там, снаружи, поджидает Богдан. А я попросту не знаю, что ему сказать. Как дальше вести себя с ним. Вот и сижу, где сижу. – Хочешь, сыграю тебе? – предлагает Илья. И я с радостью цепляюсь за его слова. – Давай, – киваю ему. Утираю остатки влаги с лица, стараясь не думать, как сейчас выгляжу, и поднимаюсь на ноги. Илья приглаживает мои волосы и, перехватив за руку, ведёт к фортепиано. – Что хочешь послушать? – спрашивает, когда мы усаживаемся на рядом стоящие стулья. – Не знаю. Я не сильна в музыке. Давай на твоё усмотрение. Парень призадумывается, бирюзовые глаза несколько мгновений смотрят прямо перед собой, после чего он начинает играть. Что-то нежное, лиричное и романтичное. Длинные пальцы легко порхают по клавишам, перескакивая с ноты на ноту, высекая музыку. Мелодия лёгкая, воздушная, кружащая голову, расслабляющая. Прикрыв глаза, я впитываю в себя мгновения спокойствия, что она длится. Бесподобно… – Начинаю понимать, за что ты так любишь музыку, – признаюсь едва слышно, как только стихает последний звук. Илья широко и радостно улыбается. – Продолжим? – Да, пожалуйста. И Илья продолжает. На этот раз я даже узнаю мелодию. Это пьеса Бетховена «К Элоизе». – А о том, почему избегаешь меня, расскажешь? – интересуется попутно парень. Вот когда моя расслабленность опять сменяется напряжением. – Если это из-за того поцелуя… Мелодия обрывается. Илья оборачивается ко мне, одаривая пристальным взглядом. Становится даже как-то стыдно. – Нет, – качаю головой. – Это точно не из-за него. Ты прости, что я тогда так отреагировала, просто… – Я был слишком скор и напорист, – заканчивает он за меня. – Немного, – соглашаюсь, нервным жестом заправляя прядь волос за ухо. – Но не в этом дело. Просто… я не готова была к такому. Я… – До сих пор любишь этого Богдана? Сердце спотыкается, нижняя губа дрожать принимается, приходится поджать, чтобы не выдать себя. И ладони сцепить вместе. – Насколько понял, он женится на другой, – произносит тихо Илья. – Да, – выдавливаю из себя едва слышно. – Ты поэтому плакала? Из-за него? – Нет. Он здесь точно не причём. Просто я импульсивная дурочка, – улыбаюсь ему вновь сквозь слёзы. – Можем мы это не обсуждать? Пожалуйста… – прошу. – Да, прости. Я слишком любопытен. – Ничего, – улыбаюсь ему с теплом, но, чуть подумав, зачем-то всё же добавляю: – Наши с Богданом отношения – это как приливная волна цунами. В них лучше не углубляться. Опасно для психики, – отшучиваюсь. Илья ничего не отвечает. Возвращается к игре на фортепиано. На этот раз звучит «Венский вальс». Я слушаю, наслаждаясь ростом амплитуды его игры. Внутри вибрирует всё, голову кружит, как во время танца. Я плохой танцор, но люблю вальс. Выучила для выпуска в девятом классе. И сейчас я мысленно возвращаюсь в тот момент. В ощущение взлёта и падения. Когда ты не столько перебираешь ногами, сколько паришь над землёй. Сильные руки удерживают тебя, направляют, возносят ввысь и возвращают на твердь. Почти как наши отношения с Богданом… Интересно, он умеет танцевать?.. Хотя какая разница? Если даже и умеет, он будет это делать с Марго. Не со мной. То, что я теперь знаю правду, не делает нас снова близкими. Ничего не меняет. Он по-прежнему должен жениться на другой. Только теперь я чувствую себя ко всему прочему ещё и виноватой в том. – Как вы с ним сошлись? – интересуется тихонько Илья. Пожимаю плечами. И на этот раз решаю не скрывать. Мне надо выговориться. – Сама не знаю. Меня посадили к нему за парту. И поначалу он меня жутко раздражал. Упрямый, наглый, настойчивый, дерзкий, бесячий до желания придушить его голыми руками. – А потом? – Потом… он открылся с другой стороны. Я узнала, что он может быть иным. Заботливым, внимательным и нежным. Он помогал мне буквально во всём. Защищал. В том числе и от самой себя. Именно он был рядом в моё первое полнолуние. Без него я бы, его, наверное, и не пережила. – И всё же он женится на другой… – Выгодный союз, – шепчу, отвернувшись к окну. Там сегодня морозно и солнечно. На стёклах цветут красивые узоры. Деревья покрыты инеем и напоминают пенное море. Красиво… Илья молчит. Недолго. Минуты не проходит, как он проказливо улыбается. – Если что, я не связан никакими обязательствами с другой и тоже готов тебе во всём помогать. Говорю, чтоб ты имела в виду на будущее. И я в который раз невольно смеюсь по его вине. – Учту, – киваю. Больше мы ни о чём таком не разговариваем. Он играет – я слушаю. Сижу рядом и наслаждаюсь окутывающим меня спокойствием. Оно звучит, как затишье перед бурей, но мне всё равно. Мне нужна эта перезагрузка, иначе я не вывезу текущие реалии. Мы обедаем и ужинаем в классе. Илья приносит нам еду, он же относит пустые подносы. По итогу в комнату к себе я возвращаюсь только ближе к отбою. Открываю окно и падаю на постель. Помещение быстро остывает до уличной температуры, но я не спешу закрывать створки. Лежу, глядя в белый потолок, но не его вижу. Глаза Богдана. В тот момент, когда я велела ему уйти. В груди давит, тянет, колит. Я боюсь и жалею о собственной реакции. В частности о том, что сбежала и пропала на весь день. А он и не искал, получается… Или решил дать мне время на успокоиться? Зря. Потому что легче даже спустя двенадцать часов не становится. Да, эмоции больше не скачут, мысли проясняются, но в груди по-прежнему болит и ноет. Словно стальной обруч надел кто и постепенно уменьшает его теперь. Вздыхаю, разворачиваюсь лицом к стене. Она окрашена в светлый беж, что в сочетании с мебелью из тёмного дерева смотрится выигрышным контрастом. Провожу пальчиком по чуть шершавой поверхности, чувствуя, как на глазах снова скапливаются слёзы. Почему я такая дура? Всё надеюсь на что-то, даже когда в этом нет смысла. Мою меланхолию прерывает стук в дверь. И сердце наивно и радостно трепещет от мысли, что это может быть Богдан. С постели не встаю, вскакиваю. Открываю дверь, готовясь встретиться с карим взором, но вместо него наталкиваюсь на голубой. И внутри всё резко опадает жалкой кучкой пожухлых листьев. Не он… Мирослава. Цепко осматривает меня с головы до ног и обратно, после чего со вздохом проходит внутрь. – Выглядишь так себе, – сообщает попутно. – Чувствую себя не лучше, – признаюсь. – А ты чего здесь? Что-то случилось? Лёшка достаёт? – Нет. Он в карцере до утра, – качает головой девушка. – Я вещи твои принесла. Ты в библиотеке забыла. И я только сейчас замечаю, что в руках она держит небольшой бумажный пакет. Она протягивает его мне, и я с благодарным кивком забираю. – Спасибо, – благодарю и вслух. – Прости, я убежала и не попрощалась с тобой утром. Не поблагодарила за чай. Мира закатывает глаза. И что самое странное, не уходит. Ходит по моей маленькой комнате, делая вид, что осматривается, хотя видно, что хочет что-то сообщить. – Точно всё в порядке? – уточняю осторожно. – Да, всё отлично, – улыбается она. Слишком натянуто, чтобы поверить в искренность. – Ладно, выкладывай. Я же вижу, что тебя что-то беспокоит, – складываю руки на груди, глядя на неё с ожиданием. Мира шумно вздыхает. – Ладно, да, ты права, беспокоит. Но это никак не связано со мной, – признаётся. – Это… Богдан. – Богдан? – переспрашиваю. – А что с ним? – теряюсь ещё больше. Мира открывает рот, но отвечать не спешит. Будто набирается храбрости перед последующим. Чем понемногу начинает пугать, если честно. – Загляни в пакет, – наконец произносит строго. Растерянности во мне становится больше, но веление я исполняю. Внутри – коробка с телефоном, маленький крафтовый пакет и неожиданно книга. Судя по переплёту, та самая, которую утром на библиотечном подоконнике читал Богдан. Я вытаскиваю её, верчу в растерянности. На обложке: «Ликаны в современном правовом поле: этика, надзор и редкие инциденты обращения». Подзаголовок мелким шрифтом: «Свод наблюдений и прецедентов по материалам охотничьих протоколов и судебной медицины. Книга не является руководством к действию». Смотрю на Миру с недоумением. – Он читал её, – сообщает она мрачно. – Я помню, – всё ещё не понимаю, к чему это. – А теперь открой её и посмотри, что конкретно он читал, – поджимает губы девушка. Откладываю пакет на кровать, чтобы не мешал, а затем делаю, как она сказала – раскрываю книгу на месте, где остался тонкий шнурок закладки. – Новообращённые. Трудности перерождения, – читаю вслух название главы и вновь с недоумением смотрю на Миру. – И? Что в этом странного? Наверняка читал из-за меня. Это даже мило. Опоясывающий грудь обруч разжимает свои тиски, впервые за долгое время позволяя вдохнуть ею в полной мере. – Читай, – с нажимом велит девушка. – В частности то, что я скобками выделила. Хм… «В силу действующих законов насильственное обращение людей запрещено, за соблюдением норм следят охотники. Однако в редких, задокументированных незаконных эпизодах наблюдается следующее: – Новообращённые в первые месяцы демонстрируют повышенную реактивность на полнолуние и всплески аффекта; им требуется внешний контроль и сопровождение. В случаях, когда идентифицирован “создатель” (ликан, совершивший преступление), между ним и новообращённым фиксируется устойчивая связь влияния: создатель способен гасить, либо усиливать эмоциональные пики и частично модулировать течение обращения. Связь носит долговременный характер, ослабевая со временем, но вначале может проявляться как навязчивое притяжение со стороны новообращённого; иногда с выраженным сексуализированным подтекстом, что способно искажать субъективные оценки и мешать распознаванию истинных чувств. Материал собран по архивам охотников и судебно-медицинским отчётам. Публикация носит предупредительный характер и не является оправданием преступной практики». Я спотыкаюсь на полуслове. Взгляд снова и снова выхватывает отдельные слова, выделенные Мирой: запрещено, незаконно, связь влияния, искажать. Горло перехватывает. Да ну нет! Не может в моей жизни быть всё настолько плохо. Ведь да? Смотрю на Миру в полнейшей беспомощности. Но та тоже не спешит меня разубеждать. Хмурится и просто ждёт, когда я сама сделаю все нужные выводы. – Нет. Неправда. Он бы не стал. Не стал, – мотаю головой. Мира и тогда молчит. Только смотрит теперь на меня с долей жалости и сочувствия. А я снова перевожу взгляд на книгу, где на серых страницах чёрными чернилами пропечатаны дурацкие строки. Глупо отрицать, прочитанное идеально вписывается в схему наших с Богданом отношений. У него с самого начала получается влиять на мои эмоции: успокаивать в моменты, когда я теряю контроль над ними, либо провоцировать их, перенаправлять в иное русло. Но это не значит, что он убийца. Тем более убийца моих родителей. Всё внутри меня протестует против подобной правды. Богдан не мог. Не мог и всё тут. Он бы сказал. И уж точно не обещал найти того, кто это сделал со мной. Точно! Он читал, потому что мне обещал. Изучал, собирал информацию. Вовсе это не то, что придумала себе Мирослава. Вовсе он не такой. Я знаю его. Верю. Он столько раз защищал меня, спасал, и при этом я видела, как его самого плющит не меньше моего. Такое не сыграешь. – Нет. Он бы не стал, – качаю головой, глядя на Миру с непоколебимой уверенностью. – Допустим, – не спешит она соглашаться, – но зачем-то же он читал это?.. – Он обещал мне помочь найти того, кто обратил меня, наверное, поэтому, – озвучиваю то, что мне кажется наиболее разумным оправданием. – А может и вовсе искал что-то другое, просто не успел, мы пришли и отвлекли его от чтения. Случайность. В глазах Миры я вижу сомнение, но на этот раз она не спорит со мной. – Хорошо. Если ты так уверена, то я только рада ошибиться. В конце концов, тебе виднее. Ты с ним лучше моего знакома. Но, знаешь, всё, что там написано… уж очень похоже на ваши отношения. – Возможно, – хмурюсь. – Но, думаю, любую влюблённую пару можно при желании подтянуть под это описание. Даже вас с Лёшкой. – Мы не влюблённая пара, – сухо роняет Мира. – Мы вообще не пара. И не новообращённые. А вот ты будто в самом деле зависима от Богдана. Вчера готова была драться за свою свободу, а сегодня обнималась с ним, как ни в чём не бывало. Будто вы опять вместе. – Мы не вместе, – отзываюсь нервно. В голосе проскальзывает паника. Я очень стараюсь ей не поддаваться, но это сложно. Доводы Миры находят отклик в душе. А вдруг правда? Вдруг маньячелло тот, кто… даже про себя не могу такое произнести, если честно. Не мог он. Просто не мог. – А выглядело иначе, – замечает девушка. – Я знаю. Просто… всё сложно. Но это не значит, что он какой-то там мой создатель. Я по-прежнему отказываюсь в такое верить. Кто угодно, только не Богдан! Просто наши отношения зашли в тупик. Просто мне очень хочется быть с ним, а не получается. Просто его отец пытался меня убить. Вот меня и бросает из одной крайности в другую. Но это нормально. Я же не робот. Я живая. И чувства у меня не искусственные, вызванные какой-то там глупой связью, а настоящие. Потому и больно, и обидно, и желанно до одури всё, что связано с моим маньячелло. – И всё же, согласись, рядом с ним ты себя не контролируешь. Совершенно, – приводит новым доводом Мира. Соглашаюсь. Потому что в этом она полностью права. Стоит увидеть Богдана, и мозг клинит. Всё во мне тут же тянется ему навстречу. Все обиды кажутся ничтожными. Только бы ещё хоть раз прикоснуться к нему. Заглянуть в его красивые глаза, полные того же огня и желания. Обнять. Поцеловать. Просто ещё немного побыть с ним рядом. Даже если потом это обернётся очередным витком боли. И всё равно нет. Не верю! Не мог он. Не-мог. Он не убийца. И не из тех, кто лицемерит. Иначе бы и про содеянное отцом не рассказал, умолчал. Как например о том, что я больше не человек… – Невозможно, – мотаю головой. – Он не такой. Не такой. Кого из нас двоих успокаиваю, надо ещё подумать. Тем более что и не успокаивается. Смотрю на Миру всё в той же беспомощности, но она молчит, лишь губы поджимает, а в голубых глазах сочувствие светится. В отличие от меня подруга не сомневается в своих выводах. А я с ума схожу. Голову начинают заполнять ужасные образы-воспоминания о смерти родителей, только теперь неведомое существо приобретает знакомые очертания. Нет-нет-нет! Вновь трясу головой, заставляя себя выдворить из разума все эти ужасные картины. Невозможно! Неправда! Это не он! Я знаю. Я верю. Точка. – Прости меня, Влад, но я подумала, ты должна знать, – как издалека доносится полным сожаления голосом Миры. – Даже если ты права, и Богдан здесь не причём, всё равно будь с ним осторожней, ладно? Хищник всегда хищник, даже если одомашненный. Особенно, если это ликан. Сказав это, она уходит. Я ещё с мгновение смотрю на закрытое полотно, после чего банально забиваю на всё. Закрываю книгу и возвращаю её в пакет. Плевать! Пока нет обратных доказательств, и думать о таком не буду. И вообще у меня тут подарок – телефон. Буду радоваться ему. Тем более что помимо него, Мира положила в пакет ещё и клубнику. Целых три большие ягоды! – А говорила, что теперь до завтра не даст, – хмыкаю довольно и засовываю в рот одну. Да, это точно лучше всяких нелепых домыслов, от которых внутренности скручивает в страхе. Нафиг их! Пока жую, сажусь на кровать и лезу в коробку. Лёшка действительно разорился мне на Самсунг. Приятного тёмно-синего цвета, что раскладывается как книжка в приличных размеров прямоугольник. Красота! – Ну-с, посмотрим-с… Устраиваюсь удобнее и включаю гаджет. На дисплее высвечивается приветственная картинка, и я тянусь за второй клубникой в ожидании, когда система загрузится. Правда только и успеваю, что поднести ягоду к губам, а вот откусить мне её уже не дано. Всё потому, что телефон включается, а вот мой мозг наоборот, коротит и отрубает напрочь. – Охренеть!.. – выдыхаю в шоке, глядя на динамичную заставку. Потому что на экране блокировки никто иной, как Богдан! И не просто Богдан! А лежащий на кровати, полуголый и мокрый! Влажные чёрные пряди небрежно падают на лоб. Тёмный взор исподлобья и таящаяся в уголке губ наглая ухмылка будоражат кровь. Не менее волнующе выглядят скатывающиеся по обнажённому торсу капли воды. Пальцы поглаживают пуговицу на расстёгнутых и приспущенных на грани приличия джинсах. Тоже мокрых! Но и это не самое худшее… Несмотря на обрезку кадра, в нём отчётливо проглядывается бугор возбуждения. В общем, не живая фотография, а сплошная провокация! Стыдно смотреть. Щёки не просто горят от смущения, полыхают от стыда. Температура тела тоже становится выше. И чем дольше смотрю, тем жарче. Зато голова болеть перестаёт! В ней попросту вообще ничему места не остаётся. Полный штиль. В противовес тому, как ломает всё тело от недостатка ощущений. Пальцы покалывает в желании почувствовать горячую влажную кожу, собрать губами каждую каплю… Полный трындец! – Вот же… реально маньячелло! – шепчу, продолжая офигевать, глядя на заставку. Вместе с тем с губ срывается смешок. Ненормальный! Сумасшедший! Мой! Который будто чувствует, что я о нём думаю, присылает сообщение. И я даже уже не удивляюсь, увидев вместо имени “Твой Бог”. – Ну да, чего скромничать, после такой-то фотки? – ворчу себе под нос. Жму на уведомление. “Тебе понравилось?” – Нарцисс, – цокаю языком. И не отвечаю ничего. Обойдётся! К тому же мне есть на что отвлекаться. Надо же полнее изучить свою новую игрушку. Что она умеет, помимо звонков и сообщений. Но для начала я изменяю вписанное имя Богдана на «Маньячелло». Так-то лучше! И куда больше предыдущего подходит этому засранцу. Как только узнал, что я в сети появилась? Я же ещё ни в один мессенджер не заходила, нигде не светилась. Если только сообщение не было отправлено раньше. И я, получается, только что сама себя выдала тем, что прочла его. Не зря вслед за ним тут же прилетает новое. «Игнорируешь меня, ведьма?» На этот раз отмахнуться от прочитанного так сразу не получается. Особенно зная, что Богдан прямо сейчас ждёт моего ответа. Как и я, смотрит на дисплей в ожидании. Представляю, как он слегка хмурится, щурит свои красивые карие глаза с чёрной окантовкой, кривит губы недовольный моим молчанием, и пальцы против воли тянутся к клавиатуре, чтобы набрать ответ. Но так и не касаются её. Я попросту не знаю, что ему сказать. В голове против воли всплывают предупреждения Миры. А следом признание самого Богдана о том, что его отец желает мне смерти. Вот и молчу. Решаю вовсе выйти из мессенджера, но от моего монстра прилетает новое сообщение. «Если не хочешь печатать, тогда придётся ответить, глядя мне в глаза. Сейчас приду и сам всё узнаю». Чего?! Как это придёт? Вот прям придёт-придёт? И это после всего?! «Не смей!» – отправляю. Тут же ругаюсь на себя. Опять ведь повелась на его ловушку. Не зря в ответ сразу за этим появляется новое письмо: «Тогда давай начнём сначала…» Смотрю на неоконченное предложение и хмурюсь, кусая губы, теряясь в догадках, что же там кроется за этими точками. Долго гадать не приходится. “Тебе понравилось?” — вспыхивает на дисплее через десять секунд. Вот теперь я закатываю глаза. Точно нарцисс! А я та самая маленькая извращеночка, как он меня сам назвал, раз снова смотрю на эту его фотку. На щеках вновь вспыхивает румянец смущения. “Нет”, – отправляю короткое. И ловлю себя на том, что всё-таки улыбаюсь, предвкушая его реакцию. Правда она выходит несколько не такой, как я жду. “Хочешь что-то другое?” — становится быстрым ответом. “А у тебя есть и другие?” – интересуюсь, старательно запрещая себе представлять нечто подобное. А то ж… страшно, вот да! До чего он ещё додумался, и как ещё сфоткался… “Как минимум ещё 1 точно найдётся”. Как минимум? А как максимум?! Не, лучше точно не думать! “Спасибо, обойдусь тем, что есть”, – спешу отказаться от столь щедрого предложения, пока не поздно. Ещё одного такого откровения моя нежная психика не выдержит. И без того щёки до сих пор горят, не спеша остывать. И что, что он там не совсем голый? Как по мне, так даже хуже. Намного будоражаще. “То есть, всё-таки понравилось?” – опять прилетает от него. И на этот раз я не вру. “Красивый”, – признаюсь. Будто сам этого не знает… Хотя он в любом случае не успокаивается, и четырёх секунд не проходит, как я получаю встречное: “Красивый? И это всё, что тебя заинтересовало? Как легко, оказывается, тебе угодить”. Фыркаю. “Наслаждайся”, – даю дозволение. И тут же жалею о нём вместе с ответным: “Звучит, как приглашение”. “И не надейся!– фыркаю и приписываю к тексту показывающий язык смайл, следом не выдерживаю и отправляю ещё одно сообщение: – Маньячелло!” “Сама же предложила наслаждаться,– так и слышу укор, читая знаки. – А теперь заднюю даёшь?” “Наслаждайся тем, что мне легко угодить, а не тем, что ты там подумал! Извращенец!” “Ты меня таким делаешь. Вредина”. Ну да, конечно. «Напомни, кто тут мне на заставку поставил полуобнажённого себя?» – язвлю не только печатно, но и вслух. “Если бы я поставил тебя, это было бы странно, нет?– прилетает определённо с сарказмом. – К тому же у меня нет таких твоих фотографий”. “Ещё бы они у тебя были!” – фыркаю возмущённо. “Попозируешь мне? Тогда будут”, — на этот раз в сообщении чувствуется улыбка. Наглец! “Обойдёшься!” – спешу обломать его. “Может, подумаешь ещё раз? Всего 1 фотография, моя прекрасная вредина…” Вот сам же назвал врединой, а всё равно такие глупые предложения делает. Хмыкнув, качаю головой и принимаюсь печатать ответ, но торможу на полуслове. К предыдущему сообщению Богдана добавляется новое: “…которую делаешь ты. Или я”. В который раз возмущённо фыркаю и стираю всё, что успела напечатать, заменяя коротким: “Мечтатель!..” “Понял тебя. Сам, так сам”, – прилетает мне в тот же миг. Вместе с этим сообщением гаснет зелёный огонёк рядом с его аватаркой. Богдан выходит из мессенджера. Я жду ещё несколько минут, прежде чем сдаюсь и уныло констатирую, что наше общение завершено. Да и пожалуйста! Не больно-то и хотелось! У меня вообще тут клубника недоеденная. Ей и сообщаю с сарказмом, прежде чем сунуть в рот: – Даже почти интересно, как он собирается такую мою фотографию добывать. Маньячелло! И тут же давлюсь, заслышав со стороны открытого окна: – Как вариант, я могу вежливо тебя попросить. Чтоб меня!.. Серьёзно? Смотрю сквозь проступившие слёзы на фигуру Богдана в оконном проёме и невольно задумываюсь, где ж я так нагрешить за свою короткую жизнь успела, что мне в парни достался этот ненормальный. – Ты… ты… – пытаюсь произнести хоть что-то, но кашель не позволяет. Приходится ударить себя пару раз по груди, чтобы удушье ослабило свою хватку. – Ты как сюда залез? – выдавливаю наконец из себя. На обтягивающей широкие плечи тёмной толстовке тают мелкие снежинки, а мужские ноги неспешно переносят их обладателя с той стороны улицы через подоконник на ту, которая в моей комнате, так что вопрос риторический. Хотя Богдан всё равно отвечает: – Решил последовать твоему утреннему примеру, – пожимает плечами, прежде чем сбросить кроссовки и спрыгнуть на пол. Продолжая слегка покашливать, слежу за ним во все глаза. Он выпрямляется, проходит дальше. Буквально всю комнату заполняет собой. Свет и тот будто тусклее светит теперь в его присутствии. А мне и вовсе приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо. Что я там думала про то, что лучше б мы никогда не встречались? Сейчас я готова отдать, что угодно, лишь бы мой любимый монстр больше никогда не уходил. Всегда оставался рядом. – Так что, точно понравилось? Уверена? Последний шанс воспользоваться заменой, – смотрит он на меня с лёгким прищуром. А я до сих пор настолько поражена, что не сразу понимаю, что больше не сижу. Что его ладонь уже покоится на моей талии. Осознаю это, лишь ощутив лёгкий толчок, привлекающий меня к нему ближе. Едва успеваю выставить ладони, чтобы сохранить хоть какое-то подобие расстояния между нами. Но даже так Богдан всё равно подавляет. Своим высоким ростом, широкими плечами, чересчур близким присутствием. Я едва достаю ему макушкой до подбородка, так что он не столько обнимает, сколько окутывает собой со всех сторон, заставляя моё бедное сердце опять давиться и захлёбываться собственной кровью. Какой он всё-таки красивый… Едва вспоминаю, что так и не ответила на его вопрос. Да и тот уже едва помнится. – Какой заменой? Зачем она мне? Он же рядом, это куда лучше любой гифки. Лучше всего на свете. И плевать, что там пишут в книге, и как считает Мира. Вовсе это не так! – Я про телефон. Который тебе вроде как понравился, но не сразу, – улыбается Богдан, доставая из заднего кармана джинс свою «раскладушку», демонстрируя гаджет. В отличии от моего, его устройство связи напоминает гармошку с двумя сгибами, красивого тёмно-бронзового оттенка. Намного круче. Вот только я об этом как думаю, так и забываю, когда до меня доходит одна простая истина – всё это время Богдан в нашем разговоре имел в виду телефон. Телефон, блин! А не мои извращённые фантазии. Вот же!.. Лицо вновь принимается полыхать ярким румянцем. Что хуже всего, Богдан моё замешательство тоже замечает, как и всё сопутствующее ему. И от этого я только сильнее краснею под его внимательным взглядом. – А ты о чём подумала? – щурится уже подозрительно. О чём, о чём… О том самом. Из-за чего лицо всё ярче горит от удушливого стыда. – О твоей фотографии, – признаюсь едва слышным шёпотом, отводя взгляд. На постели лежит крафтовый пакет с оставшейся клубникой, и я заставляю себя концентрироваться на нём, а не на том, насколько я испорченная, раз даже мысли не допускала о том, что он мог спрашивать о чём-то ином. Да и как тут подумать было о чём-то подобном при такой постановке его вопроса?! Словом, сам виноват! Жаль, от этого не легче. – О моей фотографии? – переспрашивает Богдан. Теперь в его голосе слышатся не только любопытство и заинтересованность, но и самодовольные нотки. Ладонь на моей талии соскальзывает чуть ниже, привлекает меня к нему вплотную. А я в воображении пеплом оседаю к его ногам, сгорая от всё того же дурацкого смущения. – Да, о твоей фотографии! – психую, возвращая ему своё внимание. – Ты чем думал, когда закачивал мне на телефон это безобразие?! Да ты вообще его не должен был трогать! Только передать, и всё! Кажется, меня опять несёт, но, блин… не получается иначе. Мне очень-очень стыдно от сложившейся ситуации. И я защищаюсь, как могу. Чтобы он не улыбался больше так довольно, смущая меня тем самым ещё больше. – Думал, ты улыбнёшься, когда увидишь. К тому же, как, по-твоему, я мог его не трогать, если сам его купил для тебя? – А? – выдыхаю, глядя на него в полной растерянности. Хлопнув пару раз ресницами, я застываю в его руках, не зная, как реагировать на такое признание. – Как сам? Лёшка же должен был… Не договариваю. Хмурюсь, переосмысливая всё услышанное заново. – Не должен, – жёстко рубит Богдан. – Ты моя девушка, а не его. Всё, что тебе нужно – моя забота. И тот факт, что я попросил его присмотреть за тобой, пока меня нет рядом, ничего не меняет. И я знаю, это глупо, но внутри тепло растекается. Такой он сейчас важный, взрослый, серьёзный. Мне нравится. Ну мы же уже выяснили, что я слабачка, да? Сперва прогоняю парня, затем сама же перед ним лужицей растекаюсь. Всё, как обычно. Впору и впрямь задумываться о том, что это что-то ненормальное. Но это просто я – психованная дурочка, у которой настроение меняется от хорошего до убийственного и наоборот всего с одной фразы. Вот как сейчас. – Спасибо, – шепчу и, пока не передумала, крепко обнимаю его за талию. Как же хорошо, когда он рядом… В его груди громко стучит сердце, отмеряя последующие секунды, что он переваривает мою выходку. Где я, вместо продолжения скандала, благодарю его. Ещё через секунду обнимает в ответ не менее крепко. – Тебе спасибо, – шепчет едва разборчиво на шумном выдохе мне в макушку. – Мне-то за что? – хмыкаю. Скольжу руками по его спине вверх, разворачиваю голову и утыкаюсь носом в его шею. От его кожи исходит едва уловимый запах геля для душа с цитрусовыми нотами, смешанными с ванилью, и я, прикрыв глаза, наслаждаюсь ими. Кто-то скажет, не совсем мужской аромат, но я млею от того, как он раскрывается на нём. Ничего женственного. Наоборот, невероятно дурманяще. Не менее соблазнительно звучат его последующие слова. – За то, что ты есть. Богдан запускает пальцы в мои волосы и ласково ведёт по ним. Порождает толпу мурашек на моём затылке, струйкой спускающиеся вниз вдоль всего позвоночника. Мурчать тянет от удовольствия. – Ну и за то, что признала меня красавчиком, – добавляет Богдан, выдерживает короткую паузу, а последующее звучит совсем провокационно: – Хотя уверен, твоя фотка будет намного лучше моей. Вместо ответа щипаю его за лопатку. Чтобы уже выкинул из головы эту глупость. Не буду я раздеваться перед ним! Тем более ради чего-то подобного. Даже то, что он уже не раз видел меня такой, и не только видел, этого не изменит. Сам факт, что он потом постоянно будет смотреть на меня в подобном амплуа, приводит в ужас. Нет уж, ни за что! Богдан на мою реакцию тихонько посмеивается. Знал, что именно так я и отреагирую на его слова. – Ладно, мокрая белая майка или блузка на тебе тоже подойдут. Представляю. Краснею хуже прежнего. Откуда у него только мысли такие берутся? Я вот о подобном и близко никогда не воображала. – Маньячелло, – констатирую укоряюще. Правда голос мой звучит слишком ласково, чтобы это можно было счесть за настоящий упрёк. Вот и Богдан вновь лишь хмыкает, прежде чем я оказываюсь на кровати. Фактически сваливаюсь на неё, ведомая им. Он и сам не отстаёт, тут же устраивает меня у себя под боком. Пакеты с коробкой и клубникой падают на пол, но ни одному из нас это не важно. – Вживую намного лучше любых фотографий, – комментирует собственные действия Богдан. – Каких фотографий? – устраиваюсь удобнее рядом с ним боком, укладывая голову на плечо и закидывая сверху ногу. Что поделать, моя кровать не настолько широкая, как у него в комнате, рассчитана всего на одного человека. – Любых, – повторяет Богдан. – Хорошо тогда, что у тебя их нет, – убираю волосы с лица себе за спину. На что получаю очередную улыбку. И загадочное: – Конечно, есть. Замираю. Переосмысливаю. Приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него. – И что за фотографии? Откуда? – щурюсь подозрительно. Но он только шире улыбается. И не сознаётся! Вместо ответа опять привлекает к себе и целует в макушку. – Богдан! – фыркаю на такой избирательный игнор. – Будешь и дальше молчать, я громко-громко закричу! – Тогда придётся тебя срочно затыкать. Возможно, не только поцелуями, – ничуть не проникается он. Наоборот, кажется, ещё более довольным выглядит. И поглядывает на меня теперь с явным ожиданием. – Это чем ты ещё меня собрался затыкать? – мрачнею. И ещё больше, когда мозг озаряет вспышка догадки. – Да ты!.. Маньячелло, блин! – бью его по плечу. – Хоть бы раз подумал о чём-то нормальном! – Также, как когда я про телефон, а ты совсем про другое подумала? – ехидничает он, уворачиваясь от очередного удара. А следующий просто-напросто ловит. Аккуратно сжимая моё запястье. Нежно целуя сжатые в кулак пальцы. Каждый, по одному. Подлец! Потому что вся злость сдувается, как не было её. Только и могу, что виновато вздыхать. – И что же ты тогда имел в виду? Мой маньячелло в очередной раз улыбается. И пожимает плечами. А стоит мне вновь открыть рот, чтобы возмутиться на его очередное наглое умалчивание правды, как мне под нос в качестве отступных подсунут его телефон. Он уже разблокирован и открыт в разделе фотографий, так что проблем с тем, чтобы понять, к чему он это делает, нет. Да и как думаю о том, так и забываю. Сразу, как только взгляд выхватывает множество кадров с моим участием. Я у окна в коридоре, читающая конспекты. Я сидящая в столовой, тоскливо ковыряющая ложкой в тарелке. Я в библиотеке с Мирой, пьющая чай. Я на физкультуре, бегающая по кругу. Я на улице с лопатой в руках, красная от мороза. Я, я, я – везде только я. На тысяче с лишним фотках! Усевшись на постели удобнее, я раскрываю его “гармошку” в единый большой дисплей, чтобы полнее рассмотреть запечатлённые моменты. Вот я смеюсь. А тут грущу. На следующем кадре о чём-то думаю, глядя в окно. На уроках, в школьных коридорах, в общежитии. Даже в душевой, блин! Умывающаяся! В полный рост, портретом, в профиль и анфас, ближе, дальше… А я и не замечала такой пристальной слежки за собой! Ни разу! С ума сойти! – Эта мне нравится больше всех, – тычет на очередную картинку Богдан, продолжая лежать и наблюдать за мной, закинув правую руку за голову. На ней я сижу на библиотечном подоконнике с раскрытой книгой в руках и вглядываюсь в виднеющийся за стеклом горизонт. Распущенные волосы густой волной спускаются до самой талии, мягко сияя в солнечных лучах. На лице ярко выделяются веснушки. Я даже могу сказать, когда именно была сделана эта фотография. Сразу, после первого полнолуния. Когда я приходила в себя, после трёхдневного заточения в карцере. В тот день Лёшка привёл меня в библиотеку, её закрытую секцию, и официально познакомил со своим Зайчонком, а у меня появилась подруга. Наверное, поэтому ещё я постоянно ведусь на все его уговоры. Из благодарности. Ну и переживаю за эту парочку, что уж тут. Как бы Мира не строила из себя незаинтересованную и независимую, видно, что Лёшка ей небезразличен. И её сильно задела ситуация с этим поцелуем, иначе бы и не сбегала из комнаты через окно. – И почему всё так сложно? – вздыхаю. И я сейчас не только про них, но и про нас с Богданом, который на мой риторический вопрос тянет меня на себя, заставляя обратно улечься на кровати, обнимая за плечи. Чувствую на макушке его губы и невольно расслабляюсь, возвращаясь к просмотру фотографий. Перелистываю ещё с десяток, когда он всё-таки заговаривает: – Помнишь, я предлагал тебе уехать куда-нибудь вдвоём, и забить на всех? – произносит. – Давай уедем, ведьма. Свалим из этой школы, как только получим диплом. Или раньше. Если хочешь. Ты только скажи, и я всё для тебя сделаю. Никакой свадьбы с Марго не будет. Сказанное звучит до того обыденно, словно мы домашнее задание обсуждаем на завтра. Так и тянет согласиться. Тем более, когда-то давно я уже это сделала. Сказала ему своё “да” на точно такое же предложение. Я в самом деле не против, только за. Вот только сомневаюсь, что побег реально поможет. Уверена, нас вернут обратно уже на следующий день. Так себе перспектива. О том и сообщаю своему маньячелло. – Вряд ли бегство действительно способно решить проблему с этой свадьбой. – Ты права. И этим займётся Захар. Мы с ним договорились. Он присмотрит за Марго. А мы с тобой уедем. – Думаешь, твой отец допустит такое? Если уж он однажды не погнушался опуститься до отравления, страшно представить, что способен ещё придумать. Низ живота сводит неприятной судорогой от одной только мысли об этом. Напоминает о том, что я опять веду себя слишком беспечно. Но даже так… мне всё равно. Пока Богдан рядом, я знаю, всё будет хорошо. А если и нет… без него всё равно во сто крат хуже, почти как та же смерть. – У него не останется выбора, – пожимает он плечом. – Говорю же, мы с Захаром договорились. Кошусь на него слегка опасливо. – Мне стоит знать, о чём именно? – интересуюсь осторожно. С учётом, что братья не особо ладят друг с другом, страшно спрашивать, как именно они договорились. Надеюсь, эта их договорённость никак не навредит Марго. Может она и не самая приятная личность, но совсем не хочется, чтобы её отец воплотил в жизнь все свои угрозы. – Просто доверься мне, – вновь целует Богдан меня в макушку. – Всё будет хорошо. Я знаю, это непросто, но нужно немного потерпеть. – И я даже выживу? – отшучиваюсь нервно, включая фронтальную камеру на его телефоне, где отражаемся мы оба. Тут же жалею о сказанном, глядя на то, как в отражении мрачнеет лицо маньячелло, а красивый карий цвет с более тёмной окантовкой становится угольно-чёрным. – Он больше не тронет тебя. И даже не приблизится, – обещает со сталью в голосе. Я опускаю руку с телефоном. – Пока верит, что ты играешь по его правилам? – уточняю тихонько. – Пусть верит, – вздыхает Богдан, притягивая меня ближе к себе. – Потом станет слишком поздно. Он нас уже не сможет достать. Моё место займёт Захар. И Градским тоже придётся это проглотить, как миленьким. – В смысле Захар займёт твоё место? – запрокидываю голову, глядя на него с удивлением. – Он всегда стремился стать любимым папенькиным сыночком. Получить большое наследство, порадовать свою мать и всё такое. Вот. Станет. – Погоди, – хмурюсь, полностью разворачиваясь к нему лицом. – Каким именно образом он им станет? Мысль есть, но с учётом, что я сегодня уже дважды облажалась с выводами, в этот раз стараюсь даже про себя не озвучивать подобное. – Обыкновенным. Женится на Марго вместо меня, – возвращается к обыденному тону Богдан. – И Марго согласна? – не ведусь я на него конечно же. – Это уже их дело, не наше. Однако… Укладываюсь обратно на мужское плечо. – Ладно, как скажешь, – сдаюсь. – Если что, моя смерть всё равно будет на твоей совести, – хмыкаю, возвращаясь к тому, чтобы поймать нас в кадр на его телефоне. – Улыбнись, – добавляю, не дав ему ответить. Послушанием мой маньячелло никогда не отличался, поэтому я совсем не удивлена, когда кадр выходит совсем не таким, как я рассчитываю. В нём я смотрю прямо перед собой, а Богдан целует меня в щёку. Я едва успеваю вдохнуть, как он и вовсе забирает телефон. Пальцы одной руки легко, почти невесомо скользят к моей ключице, другой – перехватывают запястье и стягивают ладонь к себе на грудь. Он переворачивает меня на спину – мягко, но бесповоротно, и весь мир сворачивается до прямоугольника матраса, до дыхания над щекой, до его тёплого веса, который ложится на моё беспорядочное сердцебиение, как рука на взбесившегося зверя. – Помнишь, ты хотела знать, как ещё я могу лишить тебя голоса? – интересуется с предвкушением Богдан. – Знаешь, вот ты сейчас спросил, и я вдруг поняла, что вполне нормально мне живётся без этого знания, – цепляюсь за свою вредность скорее по привычке, чем в самом деле собираюсь с ним спорить. Он и не ведётся. А если и да, то исключительно по-своему. – А мне казалось, тебе очень хотелось обратного, – усмехается. Склоняется ближе. Задевает дыханием правый висок. – Тебе казалось. Ничего мне не хотелось. Честно-честно! Правда-правда! Вот только Богдан в это не верит. Заново ухмыляется. – Но ты же спрашивала, разве нет? – напоминает тихим полушёпотом мне на ухо. Губы едва задевают мочку, но я невольно вздрагиваю. Сердце бьётся как оголтелое от этого «едва», по спине целой стаей бегут мурашки. Он не торопится. Совсем. Просто касается. Словно проверяет. Слушает, как дрожит мой выдох. – Тебе показалось, – повторяю. Но это “показалось” дрожит, как стрелка компаса. А он вновь усмехается. Наклоняется так близко, что я слышу, как тихо шуршит его рукав о простыню, как стучит у него под ключицей сердце – в наглый унисон с моим. – Тогда проверим, – шепчет снова на ухо. Я хочу оттолкнуть. Серьёзно. Но пальцы сами цепляются за его толстовку, как за якорь. И Богдан сразу чувствует: он поймал меня. Касается губами линии скулы. Едва. Не целует – дразнит. Секунда паузы. Потом ещё раз. Чуть ниже. И ещё. Оставляет дорожку почти-поцелуев, от которых мне хочется то ли вскрикнуть, то ли зашипеть. В груди сплошь гул и дрожь. – Нервничаешь? Его шёпот горячей искрой врезается в кожу. Не целует – дразнит. Наслаждается. Я молчу. Но тело выдаёт. Он слышит, как сбивается дыхание, чувствует, как я цепляюсь крепче. Усмехается и спускается к ключицам. Сначала мягко, потом чуть сильнее – зубами. Я всхлипываю. А он довольно выдыхает: – Вот и голос. Первый. – Замолчи… – выдыхаю сипло. На что я рассчитываю? И сама не знаю. Но он и правда больше ничего не говорит. Слишком занят, ведь в тот же миг его губы накрывают мои. Поцелуй не резкий, а тягучий, мучительный. Богдан лишает воздуха, лишает разума, но так сладко, что мне не хочется конца. Я задыхаюсь в нём, цепляюсь за его шею. Он прижимает сильнее, будто намерен вдавить меня в подушки, слиться со мной. Мой маньячелло не спешит. Совсем. Долго кружит вокруг моей шеи, ключиц, плеч. Каждое касание – как новая искра, каждое «едва» сильнее прежнего. Я изворачиваюсь, но он держит крепко, аккуратно прижимая собой. Его ладони ложатся на мою талию, скользят выше, потом ниже, и каждая линия моего тела будто загорается. Но ему и того мало. Снова и снова возвращается к губам, целует так, будто намерен вытянуть из меня все силы. Я хватаюсь за его волосы, утягиваю ближе, но этим только распаляю его. Он смелеет. Рука скользит под футболку, уверенно задирает её. – Не смей! – тихо шиплю. – Поздно, ведьма. Уже. Моя футболка приподнята ещё выше. Сантиметр за сантиметром. Хлопковая ткань предательски легко уступает, открывая кожу его губам. Он касается ключиц, плеч, груди по линии края. Дразнит, будто ему нравится сам процесс – срывать с меня самообладание так же медленно, как стаскивать эту футболку. Я задыхаюсь. Не потому, что тяжело дышать, а потому что внутри всё горит. Хочется крикнуть, остановить, но с губ слетает лишь всхлип. Богдан довольно выдыхает. Футболка оказывается снята, отброшена куда-то в сторону. Я пытаюсь прикрыться руками, но он перехватывает их и прижимает к простыне. – Нет, ведьма, – шепчет у самого уха. – Ничего не прячь. И снова целует. Дорожкой вниз – к шее, к ямке под горлом, к рёбрам и животу. Каждое касание обжигает. Я изгибаюсь навстречу, сама не веря, что делаю это. Его дыхание – язычок пламени, он ведёт им неторопливо, со знанием. Когда его руки добираются до края спортивных штанов, меня уже пробивает мелкая дрожь. – Богдан… – мой голос срывается. Но ему только это и нужно. – Продолжай. Мне нравится, как моё имя звучит на твоих сладких губах. Не собираюсь выдавать себя. Но выдаю. Всхлипываю. Хоть и негромко. – Прекрати… То ли просьба. То ли мольба. Без разницы, он всё равно не ведётся. Даже когда я перехватываю его руку. Мои пальцы дрожат, и для него куда более красноречиво, чем всё что угодно, что я могла бы сказать. – Лгунья из тебя никудышная, – улыбается через очередной поцелуй. Двигается ниже. Стаскивает с меня мои штаны легко, одним движением, но и тогда не торопится. Я дёргаюсь, пытаюсь протестовать и сопротивляться столь наглому соблазнению, но он перехватывает мои руки, приковывает их к простыне. Нависает. Его глаза – тёмные, жадные. И я знаю – я проиграла. Я очень хочу проиграть… Он снова целует. Долго, изматывающе. То мягко, то резко, кусая губы, заставляя меня стонать громче. В самом деле срывать голос. И каждое моё дрожание – его победа. Заставляю себя притормозить, но тянусь навстречу. Обнимаю его крепче, прижимаюсь. Богдан опять улыбается в поцелуе. Ему нравится, что я сдаюсь. Но он не спешит завершать. Ему нужно именно это – мой срыв. Он покрывает поцелуями каждый сантиметр кожи. От губ до живота. Долго, мучительно. Оставляет следы, чтобы я помнила. Я зажмуриваю глаза, кусаю губы, но голос всё равно рвётся наружу. Каждый поцелуй – как оголённый провод. Он будто вырисовывает всю меня губами: по рёбрам, по изгибу талии, там, где нервы выбегают на поверхность целыми россыпями. Его ладони держат прочно, но бережно; я чувствую, как нарастают волны – сначала маленькие, потом больше. Он не даёт им схлынуть, подхватывает каждую и ведёт дальше, терпеливо, возносит меня до самых вершин. – Всё ещё не хочешь? – шепчет он, поднимаясь снова к моему лицу. – Отвали… – выдавливаю из себя сипло. Он фыркает на то, как предательски дрожит это моё «о». – Уже лучше, – ухмыляется. – Но не то. И вновь опускается ниже. Поцелуи становятся медленнее, глубже. Иногда – едва касаясь, чтобы я сама рванулась к нему, потеряла остатки гордости. Иногда – дольше, с нажимом, чтобы у меня снесло окончательно крышу. Он режиссирует меня, как сцену, и я без права вето. Снаружи что-то шуршит – ветер в окно, тетради на столе, пакет на полу. Но здесь, внутри нашей тесной вселенной, слышно только одно: наши дыхания. У меня – сорванное, рваное. У него – низкое, тяжёлое. На каждой “ямке” и “дуге” он задерживается, будто ставит галочки на карте своих достижений. – Ведьма, – шепчет с такой бесконечной нежностью, что сердце рвётся. – Сорви голос для меня. Вместо слов выходит звук – высокий, беспомощный. Богдан ловит его губами, будто дорогую вещь, и прячет у себя на языке. А я всё-таки срываюсь. На беззвучный выкрик. На стон. На шёпот его имени, что вырывается без контроля. Он доводит меня долго, мучительно, пока от меня не остаётся ничего, кроме дрожащего дыхания и боли в горле. Он и тогда держит меня по-прежнему крепко. Целует каждый мой рваный выдох, каждый звук, что у меня ещё остаётся. И только тогда, когда я теряю не только голос, но и себя во всех этих нахлынувших чувствах, шепчет мне в губы: – Вот так. Моя ведьма. Дальше – белый шум в голове, когда тело глохнет ко всему, кроме его голоса и его ладоней. Он движется размеренно, почти жестоко своим бесконечным терпением. Когда я подбираюсь к краю, он делает полшага назад, даёт мне вдохнуть, а затем вновь уводит туда же – ниже, глубже, сильнее. Я цепляюсь за него, царапаю спину, плечи; он глухо шипит и ещё плотнее прижимает меня бёдрами, будто хочет прибить к кровати навсегда. – Смотри на меня, ведьма, – просит. – Здесь. Сейчас. Только мы. И я смотрю. До того момента, пока смотреть уже невозможно – веки опускаются сами, волосы липнут к вискам, а кровь в ушах шумит так, что я фактически глохну. Он не отпускает меня, подстраивается под каждый мой судорожный вдох. Мир в какой-то миг становится белым – без границ, без времени, без “вчера” и “сегодня”. Я падаю. С шумом. С оглушительным светом под веками. Дрожь проходит через всё тело разом – мелкая, крупная, неконтролируемая. Всё. Нет меня. И будь, что будет…