Глава 8

“Влада… Моя Влада… Иди ко мне… Я скучаю по тебе…” Шелестящий шёпот снова и снова разносится по тёмной комнате, отражается от стен, колышет тюль, морозными мурашками пробегает по моей обнажённой коже. Я стою в центре, в единственном подсвеченным луной участке, с напряжением всматриваясь в клубящиеся вокруг тени. Они танцуют, завлекают, зовут и манят к себе. Пугают. Но, тяжело дыша, я тяну к ним руку. Мысленно кричу себе не делать этого, но тело живёт своей жизнью. «Влада… моя Влада…» Голос звучит ближе. Ладони касается чужая. Обхватывает, тянет на себя. Большая, сухая, горячая. Я провожу пальчиками по шерсти, отмечая про себя её жёсткость. – Кто ты? – спрашиваю, безуспешно всматриваясь во тьму впереди. Она скрывает от меня Его. А мне жизненно необходимо увидеть. Узнать, наконец, кто скрывается за пеленой тьмы. Чей голос я слышу каждое полнолуние во снах. Свободной рукой тянусь вперёд. Но за пределами лунного круга царит одиночество и холод, и я спешно возвращаю её на место. Крепче цепляюсь за чужую ладонь, черпая из неё тепло для себя. «Ты знаешь». Зовущий тон сменяется мягким. В нём слышна теплота. Она опутывает, влечёт, согревает. – Нет. Я не знаю. Покажись, – прошу. «Знаешь». – Нет. Знала бы, не спрашивала. «Нет, ты знаешь. Приди ко мне, моя Влада. Я жду тебя. Скучаю без тебя…» Его ладонь выскальзывает из моей руки, отпускает, исчезает, как не было, и я чувствую себя невероятно одинокой, стоя одна в пустой тёмной комнате. – Вернись… Я тянусь следом, но безрезультатно. Ответом мне становится тишина. Неуютная. Душащая. Она ложится тяжёлой вуалью на мои плечи. Дышит в затылок опасностью. Все волоски на теле дыбом становятся. Раскрываются и кровоточат зажившие раны на животе. Воздух наполняет металлический запах. Слышится утробное рычание. «Только не оборачивайся», – шепчет разум. Но тело продолжает жить своей жизнью. «Беги!» – предупреждающе разносится вновь со всех сторон. В темноте вспыхивают две алые точки. Утробное рычание становится громче. Ближе. Ещё через миг обладатель красных глаз бросается на меня. Тело взрывается болью. С губ срывается полный мольбы стон… Я просыпаюсь. Беглым взглядом осматриваю обстановку своей маленькой комнаты в общежитии, совсем не похожую на ту, в которой находилась совсем недавно, и облегчённо выдыхаю. В самом деле приснилось. Приснилось… Но до чего реалистичные ощущения каждый раз в этих снах. Будто я их не просто смотрю, а проживаю. На пальцах и тех сохраняется ощущение жёстких шерстинок. Тру ладонями лицо и шумно выдыхаю. Хочу прижаться к Богдану, но запоздало понимаю, что его нет рядом. Ушёл… В груди всё сжимается от этого понимания, а ощущение липкого страха становится острее. Усаживаюсь на постели и обвожу комнату взглядом в поиске вещей. Нахожу небрежно брошенными на стул. Глупо краснею от понимания, что Богдан трогал моё нижнее бельё. Уроненный накануне пакет с книгой и клубникой тоже больше не на полу. На столе. Рядом лежит подаренный им телефон. Стучу пальцем по дисплею, активируя его работу. На часах значится без десяти семь, но состояние у меня такое, будто я полночи не спала. Мерзкое ощущение страха и беспомощности никак не отпускает. С постели я встаю. Достаю из шкафа полотенце и халат. Приму душ, может тогда полегчает. Уроки начинаются в девять, и в такую рань в коридорах общежития почти никого нет. Всего пара девочек. Они сонно проходят мимо, приветственно махнув рукой, и скрываются в своих комнатах. В душевой и вовсе только одна кабинка занята. Из неё пышет жаром, и я ведомая холодом кошмара, захожу в соседнюю. Включаю воду погорячее и, уперев руки в стену, позволяю струям стекать по спине. Пусть смоют с меня весь пережитый ужас, изгонят из разума чужой шёпот. Он ведь до сих пор живёт там, заставляет заново переживать неприятные моменты. Всё время кажется, что за спиной кто-то есть. Не знаю, сколько я так стою. В себя прихожу от голосов компании других девушек. Они о чём-то весело щебечут, занимая кабинки поблизости, и я спешу закончить с омовением и вернуться в комнату. В коридоре уже не так пусто, как было полчаса назад. Соседки по этажу постепенно просыпаются. Общежитие оживает, гудит, как улей. Ловлю на себе заинтересованные взгляды некоторых из них, и вспоминаю о том, что произошло перед сном. Всё то, что творил Богдан с моим телом. На котором наверняка остались следы его несдержанности. Вот же!.. Отведя взгляд, я спешу скрыться у себя. Подбегаю к зеркалу и со стоном выдыхаю. На шее, плечах и груди в самом деле полно отметин от жадных губ, что ярко выделяются на фоне моей светлой кожи в вырезе халата. – Ну, маньячелло! – шепчу угрожающе. И как, по его мнению, я должна это всё скрыть?! Блузка, конечно, по горло застёгивается, но его само не закрывает. А пятна слишком заметные и на самом видном месте, чтобы можно было их как-то прикрыть волосами. Гадство! Да чтобы я, да ещё когда-нибудь? С ним? Да никогда! Нельзя, что ли, аккуратней как-то было? Впрочем, не удивлюсь, если вообще специально оставил. Долбанный собственник! Так, ладно, помнится, он мне на Новый год натащил полно косметики, попробуем тупо замазать всё это дело. Иду к столу, там, в отдельном ящике хранится всё нужное. Достаю. Перебираю тюбики и баночки, выискивая подходящее, после чего принимаюсь за дело. Надеюсь, сработает. Хоть немного. Остальное прикрою распущенными волосами. Если ходить с опущенной головой и ни с кем не общаться, то моя задумка должна сработать. А лучше бы вообще так страдать не приходилось! Пусть только попробует ещё ко мне заявиться, не открою ему окно. Останется на карнизе сидеть и мёрзнуть. Зараза! Потому что… не помогает! Ничего! Нужен плотный тональник, а не слабенький вв-крем. Или консилер, которого у меня тоже нет. И попросить не у кого. Мира косметикой вообще не пользуется. Только бальзамом для губ. А с остальными ученицами школы я так и не сдружилась, чтоб осмелиться на такую наглость. – Да блин! – выдыхаю зло, кидая бесполезный тюбик обратно в ящик. Захлопываю с громким стуком его. И снова смотрю на себя в зеркало. В итоге делаю то единственное, что могу, – вместо пиджака надеваю худи и завязываю капюшон, чтобы скрыть горло по максимуму. – Пусть только ещё хоть раз протянет ко мне свои губы! – ругаюсь попутно. Чуть подумав ещё и сообщение пишу такое же. «И тебе доброе утро, ведьма. А что не так?» – прилетает мне тут же. Будто только и ждал, когда я ему напишу. Я и пишу. «Что не так? Сейчас покажу!» Подхожу к зеркалу на стене и фотографирую оставленное им безобразие. «Как я, по-твоему, должна идти на уроки такая красивая?!» – прилагаю возмущение к снимку. И прям вижу, как Богдан сейчас улыбается. Его ответ прям кричит об этом. «Обыкновенно?» «Да что ты?– окончательно выхожу из себя. – А в качестве пояснения говорить всем, что просто с Ильёй перемузицировала в субботу, да?» Чуть подумав, к этому язвительному комментарию злорадно добавляю новый: «А хотя ты прав, отличное прикрытие! Сделаю вид, что я с Романовым теперь вместе! Уверена, твой папочка положительно оценит этот мой интерес!» Ответа не дожидаюсь, вырубаю телефон, подхватываю сумку и иду на выход. Представляю, как кое-кто сейчас бесится и довольно улыбаюсь всем встречным девушкам и парням до самой столовой. Ну а что? Не всё мне одной страдать! Я вообще за взаимность во всём. На завтраке я сажусь к баскетболистам, узнаю, что Лёшку только выпустили, и он тут же умотал к библиотеке. Мысленно ставлю галочку сходить на обеде к Мире, разузнать, как прошла их новая встреча. Богдана и Захара нигде не видно, от Ильи я спешно сбегаю. Не хватало ещё, чтобы он заметил мою красоту. И так перед ним жутко неудобно, после всего, а тут ещё и это. Нет уж! Лучше вовсе не общаться. Как я буду его избегать на уроке, по ходу пьесы разберусь. Или нет… Ведь за меня это уже сделал мой маньячелло. Вместо Ильи рядом со мной за партой теперь сидит Захар. Сам Богдан тоже уже в классе. Удобно расположился за соседней партой среднего ряда. Пока без Марго. С губ срывается тихий смешок при виде такой показательной рокировки, который я прячу за кашлем в кулак, проходя вглубь кабинета под пристальный и хмурый взгляд моего ревнивого монстра. – И тебе доброе утро, Сахарочек, – здороваюсь со своим новым соседом самым ласковым тоном. За что люблю Захара, он всегда чутко улавливает чужое настроение и легко подстраивается под него. Вот и сейчас, прекрасно ловит моё веселье и чем оно вызвано. Подыгрывает. С ответной милой улыбкой поднимается с места, пропуская меня к окну. – Мы снова общаемся? – выгибает бровь, хитро сверкая на меня своим голубым взором из-под светлой чёлки. – Испытательный срок, – парирую важно. – Постараюсь не подвести, – хмыкает он. Я мажу ладошкой по его плечу и, довольная своей выходкой, протискиваюсь мимо него, занимая свободный стул у окна. Где-то за спиной слышится хруст карандаша, оповещающий, что я достигла края терпения моего ревнивого монстра, и мы с Захаром улыбаемся друг другу шире. Чем, конечно же, ещё больше бесим Богдана. И чем дольше он бесится, тем выше поднимается моё настроение. Какой же он милый, когда поддаётся эмоциям! Мне нравится! Нереально сильно хочется подойти к нему, сесть на колени, обнять, прижаться ближе, поцеловать… но вместо этого я смеюсь над какой-то шуткой Захара. Не особо разбираю её суть, но прекрасно замечаю нарастающий мрак в карих глазах с чёрной окантовкой. Улыбаюсь шире, уже непосредственно Богдану, украдкой, тут же возвращая внимание его брату, который вдруг подаётся вперёд. – Аллергия, да? – хмыкает весело, поправляя капюшон моей толстовки, скрывая таким образом открывшиеся участки шеи. И я в очередной раз вспыхиваю смущением. Сильнее кутаю горло в плотную ткань. Захару и того мало. – Говорят, помогает, если избавиться от причины, вызывающей её, – продолжает подшучивать. – Избавишься от неё, как же, – ворчу, бросая косой взгляд на его брата. Богдан злится. Смотрит в раскрытую тетрадь, но едва ли видит. Я на расстоянии чувствую, как от него исходят волны ярости. Милаха ревнивый. Что ловит мой взгляд и едва заметно ухмыляется уголком губ. И я в моменте остро жалею, что в школе нельзя пользоваться телефонами. Уверена, он бы много чего мне сейчас написал… Но, увы, остаётся только додумывать. Вскоре и вовсе отворачиваться. Звенит звонок, а вместе с ним в кабинет входит Паулина Кирилловна – учитель английского. Строгая женщина в чёрном костюме с собранными в прилизанный пучок светлыми волосами обводит наши ряды холодным взглядом своих голубых глаз, задерживаясь чуть дольше на местах отсутствующих, и тихо произносит на иностранном: – Good morning, everyone. Отвечаем ей тем же, с разницей в обращении. – Смотрю, не все сегодня утром дошли до класса, – продолжает она на всё том же английском. Все присутствующие тут же принимаются переглядываться между собой. Сидящий рядом Захар тихо чертыхается. – Градскую вызвала классная. Что-то по организационным вопросам, – произносит для Паулины Кирилловны. Явно отмазывает, чтобы та не лютовала. Хотя это всё равно не особо помогает. Англичанка вообще не особо любит Маргариту. Постоянно к ней придирается, по поводу и без, уж не знаю почему. Хотя предмет девушка знает не хуже других учеников. – Только где-то пропадать эта ваша Градская и может, вместо того, чтобы учиться, – закатывает свои голубые глаза женщина. – Сходите кто-нибудь за этой прогульщицей. – Я схожу, – поднимается всё тот же Захар. Училка кивает и машет рукой в сторону выхода. – А пока Вяземский ходит за вашей Королевой Игнора, проверим домашнее задание. И если на первую часть её речи большинство смеётся, то на второй громко стонут. Я же тихонечко вздыхаю. Сейчас бы обратно в кровать, под одеяло, а не вот это вот всё… Впрочем, нам везёт, прежде чем Паулина Кирилловна успевает кого-то спросить, возвращается Захар. – Сейчас будет, – сообщает со странной ухмылкой. Я же концентрируюсь на ином. На том, как блестят губы парня. Он присаживается рядом, и этот блеск становится заметнее, с розовым отливом. Эм… – Захар? – зову его неуверенно, а как только он поворачивается ко мне, достаю из кармана платок и молча протягиваю ему. – Губы, – единственное, что ещё говорю. Тот хмыкает и от предложенного отказывается. Вместо этого проводит по ним подушечкой большого пальца, таким образом избавляясь от остатков блеска. В тот же миг в кабинет входит Маргарита. Необычайно взбудораженная и даже будто испуганная. Впрочем, всё это длится всего пару мгновений, после чего её внимание касается нашей парты и в зелёных глазах вспыхивает злость. Дальше – больше, Захар на такое проявление эмоций широко и довольно ухмыляется, ещё и подмигивает, отчего девушка выглядит так, будто сейчас сумкой в него швырнёт. Сдерживается. Только губы сжимает в тонкую полоску. С тем же самым блеском, который отпечатан на Захаре. Да ладно?! Серьёзно?! Когда Богдан вчера рассказывал, что они с братом заключили сделку, я посчитала, что Марго в курсе о ней. А теперь, при виде её реакции, невольно задумываюсь, а так ли это на самом деле? Просто вряд ли бы девушка так бесилась, не договорись они между собой. Что я там думала о том, что Захар лучше Богдана? Ни черта подобного! Двое из ларца одинаковых с лица. В данном случае одинаково наглых и шальных. Марго даже жалко становится в моменте. Она ещё не понимает, как сильно влипла. А влипает она не только из-за выходки сидящего рядом, но и из-за опоздания. – Вижу, вам совершенно плевать на мои слова и ваше собственное поведение, госпожа Градская, – принимается выговарить ей Паулина Кирилловна на английском. – И чего я в таком случае жду от вас в учёбе? – Прошу прощения, меня директор задержала по пути, просила помочь со школьным оформлением в честь Дня влюблённых, – отзывается Марго на том же языке. Произношение чистое, как по мне, без единой ошибки, но училка кривится, будто ей тухлый лимон под нос подсунули. – Лучше бы она так о ваших оценках пеклась, – продолжает дальше выговаривать Паулина Кирилловна. – Опять тройка выходит, Градская. С таким средним баллом вас не примут ни в один приличный ВУЗ. – Стерва, – шепчет рядом Захар. И с ним согласна не только я. Остальные ученики тоже тихонько выражают своё недовольство. Марго же вслух обещает исправиться и, наконец, проходит за парту к Богдану. – Как думаешь, ей очень не понравится идея дополнительного занятия по английскому? – вдруг спрашивает весело Захар, бросая короткий взгляд на взбудораженную брюнетку. – Такого же, как недавно в коридоре? С тобой наедине? – хмыкаю. – Она тебя побьёт. Я бы побила, – говорю, как есть. – В таком случае я просто обязан ей помочь, – соглашается важно Захар. – Что Богдан, что ты – оба ненормальные, – качаю головой. Парень тихо смеётся и снова бросает косой взгляд на Маргариту. – Тишина в классе! – стучит по столу ладонью Паулина Кирилловна. – Продолжаем. И мы продолжаем… К концу урока у меня возникает стойкое ощущение, что я забыла русский язык. Мы слушаем отрывок на английском, говорим на нём, пишем, а кто-то даже напевает какую-то песню себе под нос. Паулина Кирилловна рассказывает что-то про неправильные времена глаголов. Лично я уже просто хочу, чтобы урок поскорее завершился. А до его конца ещё целых десять минут. Невыносимо долгих. Усыпляющих. Но ровно до громкого и фальшиво-протяжного: – Я лю-юблю-ю тебя-я до слё-ёз… Голос доносится через приоткрытую форточку и звучит так, будто кто-то умирает. Хрипло. С надрывом. Зато от всей души. В классе воцаряется тишина. Даже Паулина Кирилловна замолкает, слушая чужое пение. Рядом присвистывает Захар. А я, наконец, признаю, кому оно принадлежит. – Псих! – тяну восторженно и подаюсь к окну, чтобы полнее рассмотреть происходящее на улице. Там в самом деле раскинулся целый концерт с участием всей баскетбольной команды. Они притаскивают на улицу все инструменты, какие есть в музыкальном классе, и теперь дружной толпой их истязают. Даже Илья с ними. Я выхватываю каждого участника, пока взгляд не добирается до виновника всего этого безобразия. Лёшка стоит чуть впереди и, глядя на библиотечные окна, орёт в микрофон известные строки. – Это о-облако из ро-о-о-з… Вместе с фразой вокруг принимаются кружиться алые лепестки. Они падают на белый снег кровавыми каплями. Выпрыгнувшие из окна ученики топчут их, хлопают, кричат, подпевают вместе с капитаном баскетбольной командой. Кажется, одному энтузиасту грозит ещё одна ночь в карцере… – Ну почему я не в библиотеке сейчас? – вздыхаю расстроенно. И только сказав это, понимаю, что рядом никого нет, кому я могу пожаловаться на несправедливость судьбы. Захар отошёл и теперь что-то тихо и довольно выговаривает Марго. И судя по раскрасневшемуся от гнева лицу той, что-то не очень приятное для неё. А ещё через миг я снова смеюсь. Захар берёт и хватает девушку пальцами за обе щеки. Снова что-то говорит. У Марго при этом такое лицо, будто она призрака увидела. Ну да, я на её месте тоже знатно прифигела бы от такой выходки. А вот Захару хоть бы что. Кажется, только довольней становится. Даже когда Марго бьёт его по рукам, он их убирает, но едва ли расстроен. Наоборот. Стоит ей повернуться к нему спиной, как ловит её за руку, придвигается ближе, что-то шепчет, почти целует в щёку. Марго окончательно впадает в шок и растерянность. Мне аж неловко становится продолжать подглядывать за ними, и я отворачиваюсь, ища глазами Богдана. Нахожу. Он что-то втолковывает училке, весь такой серьёзный, чуть склонив голову набок, слушает ответ той. Интересно, что они такого обсуждают? Жаль, не спросить. Да и звонок звенит, и я спешу собрать вещи и покинуть класс. Мне нужно срочно увидеться с Мирой. Лишь на мгновение ловлю в толпе выходящих учеников руку Богдана, мажу по ней пальцами и несусь дальше. В библиотеку вбегаю, чуть не падая через порог. – Мира! – ору на ходу. – Ты где? – Здесь, – слышится от неё со стороны читального зала мрачным голосом. Сворачиваю вправо. Девушка стоит у окна с какой-то книгой в руках и разглядывает происходящее на улице. На ней очередное простенькое платьице, на этот раз тёмно-синего цвета в мелкий горошек. Горло опаясывает широкий волан, юбка тоже состоит из них же, делая её образ романтичным и каким-то воздушным. На ногах туфельки на широком низком каблуке. Тёмные волосы уложены в красивую волну, их украшает тонкий белый ободок. – О, ты видела! – подбегаю к ней, выглядывая на улицу. Лёшка всё ещё орёт, бегая от охраны. Музыки уже не слышно, его команда стоит кучкой в стороне в обществе директрисы и громко ухахатываются над тем, как их капитан носится по кругу, уворачиваясь от трёх взрослых мужиков. С моих губ срывается смешок, настолько забавно выглядит эта сцена со стороны. Но ловлю хмурый взгляд Миры и резко затыкаюсь. – Да ладно тебе, прикольно же, – произношу осторожно через паузу. – Не понимаю, как такое может нравиться, – холодно отзывается девушка. И пока я стою, хлопаю ресницами, растерянная её тоном, разворачивается и идёт к стойке администратора. В этот момент и Лёшку как раз ловят, скручивают и уводят в школу, пока он продолжает орать песню уже без микрофона. Дальше я не досматриваю, бегу вслед за Мирой. – Мира, подожди, – зову её, ловя за руку как раз тогда, когда она собирается пройти через открывшийся проход в закрытую секцию. – Мира… – Слушай, Влад, давай не будем, ладно? – оборачивается она ко мне, и я замечаю в её глазах неожиданные слёзы. – Мне правда неприятна вся эта ситуация, и я бы хотела о ней забыть поскорее. И знаешь, ты не приходи сегодня, ладно? Я домой возвращаюсь, директор дала мне несколько дней отгулов. И… Я пойду, ладно? Она уходит, а я остаюсь стоять, так и не решившись пойти следом за ней. Видно же, что ситуация задела её гораздо сильнее, чем она показывает. И это так печально… Ну, Лёшка! Надо же было так бездарно всё испортить! Что там за девушка вообще, с которой он целовался? Как так вышло? Вопросы, остающиеся пока что без ответа, да и задавать их времени нет, перерыв заканчивается, и я спешу вернуться к учёбе. Замечаю в окне коридора, как баскетбольная команда с лопатами приводит в порядок пришкольную территорию, после своего выступления. Лёшки с ними нет. Похоже, и впрямь опять на наказание карцером нарвался. Эх… Даже веселиться уже не хочется, после такого. Сижу оставшиеся уроки, уныло записывая новые темы. Хорошо, к доске не вызывают. Обед тоже проходит печально, в одиночестве. Как и ужин. Отсутствие Миры давит. Я слишком привыкла, что в любой момент могу пойти к ней, и теперь, осознавая обратное, понимаю, что мне её не хватает. Аж аппетит пропадает. В итоге ужин я так и не доедаю. Возвращаюсь к себе в комнату, намереваясь лечь спать. Не хочу ничего. Утром сделаю домашку. На выходе из лифта сталкиваюсь с Марго. Она выглядит кажется ещё более бледной и потерянной, чем я. Так и тянет поинтересоваться, всё ли у неё хорошо, не нужна ли ей помощь. Не интересуюсь. Только провожаю взглядом, как она заходит в лифт. Ещё одна проблема… Надеюсь, в самом деле решаемая, как и пообещал Богдан. Ему я и пишу, как только оказываюсь у себя и включаю телефон. «Я освободилась». А в ответ получаю загадочное: “Встретимся в библиотеке через 10 минут”. Улыбаюсь. Собираюсь уже в самом деле пойти, но вспоминаю, что та закрыта, скорее всего, или за книжками теперь следит кто-то другой, а значит встречи не выйдет. То и пишу ему. “Не встретимся. Мира уехала домой. Вернётся через пару дней. Библиотека либо закрыта, либо ею временно заведует кто-то другой, так что прикрыть нас некому”. Богдан не отвечает. Ни минуту спустя, ни две. И сообщение моё остаётся непрочитанным. Вот же!.. Переодевшись в спортивный костюм, иду к библиотеке. В седьмом часу вечера школьные коридоры ещё полны учеников, но уже не так, как днём. Остаются те, кто вместе делает домашку. Да и тех не так много. Я иду мимо открытых классов, из которых доносятся различные голоса, а на губах у меня играет улыбка. Может библиотека и закрыта, но я всё равно скоро увижу Богдана. Это ли не счастье? По лестнице не поднимаюсь, взбегаю. Всё внутри дрожит от нетерпения. Пальчики покалывает в преддверии скорого прикосновения к его горячей коже. В животе всё сжимается и гудит, как ток в проводах. Сердце стучит быстро-быстро. Мысленно я уже в этом моменте. Обнимаю его. Целую пухлые губы. Он перехватывает меня по пути и утаскивает в ближайший класс. Слишком внезапно, что я на минуту пугаюсь. – Богдан, блин! – ругаюсь. – Ты меня нап… Не договариваю. Затыкаюсь на полуслове. Потому что, обернувшись, я вижу вовсе не Богдана. Я вижу Илью. Которого назвала другим именем. Что сказать… Умею я вляпываться в неприятности на ровном месте! Не то чтоб встреча с Ильёй это прям неприятность, но учитывая мою вчерашнюю истерику у него на плече… Так себе ситуация. – Привет, – здороваюсь тихо. Нервно поправляю капюшон на шее и приглаживаю волосы, чтобы скрыть от его цепкого взгляда следы от поцелуев. Илья следит за мной потемневшим взором, хмурится. А после шагает ближе и, прежде чем я успеваю среагировать, оголяет шею. Так мы и замираем. Я, гулко сглатывая, не зная, как оправдаться. И он, до хруста сжимая пальцы на моей толстовке. Не знаю почему, но становится стыдно перед ним. – Я… – тяну едва слышно. И так и не нахожусь со словами, способными оправдать моё поведение. Не говорить же ему правду? Впрочем, Илья не дурак. Я же его именем маньячелло назвала. Да и не стал бы в ином случае разрушать моё прикрытие. – Ты… – тянет хрипло. – Это он, да? Ты с ним… Ответ очевиден, вот и молчу. Да и врать не хочется. Только не ему. Не могу. Не получается. Чем дольше он смотрит на меня своими бирюзовыми глазами, тем больше вины во мне поднимается за содеянное. Дурацкое ощущение. Не знаю, откуда берётся. Но совладать с ним не получается. Чувствую себя реально предательницей. – Я… Да. Не слово. Приговор. Я читаю его во встречном взгляде слишком отчётливо, чтобы игнорировать. – Почему? – глухо переспрашивает Илья. В его тоне боль, обида, растерянность, злость. Целый калейдоскоп из эмоций. Они до того яркие, что легко находят отражение во мне. Оплетают горло терновым венком, перехватывая дыхание. – У него ведь девушка есть. Он женится на ней после выпускного, – продолжает бить словами одноклассник. Незримый венок на шее сжимается крепче. Я не могу ответить. Да и не знаю, как объяснить ему собственное помешательство. Правду не расскажешь, а всё остальное со стороны и впрямь выглядит хуже некуда. Браво, Влада, ты на дне! Бирюзовые глаза темнеют до черноты, ткань моей толстовки натягивается сильнее. – Зачем ты это сделала? Зачем, Влада? И вот что ему ответить? Правду? Так едва ли она его устроит. Та, где я люблю чужого парня. О чём ему и без того известно, если уж на то пошло. На глазах слёзы скапливаются. – Зачем? – повторяет Илья совсем тихо. – Зачем? Я всё-таки плачу. – Так… получилось. Прости. Зачем я вообще перед ним извиняюсь? Я ведь сразу ему сказала, что мне не нужны отношения. Ничего не должна. Тогда почему мне так плохо? Почему внутри всё вибрирует от натяжения? Ещё немного и лопнет, затопив липкой волной предательского холода. Того самого, что живёт в моих снах. Это воспринимается особенно остро, когда руки Ильи отпускают мою толстовку и обхватывают плечи, притягивают ближе к нему. – Он тебя заставил, да? Что-то сказал, сделал, из-за чего ты не смогла ему отказать… В его словах слышатся волнение и страх, которые рвут сердце на части. Не только моё, но и его. Вместе с моим коротким: – Прости. Что я там думала про то, какая я предательница? Вот теперь я в самом деле себя ею ощущаю. Сразу, как только руки Ильи отпускают меня, опадая двумя плетями по бокам. В бирюзовых глазах будто что-то гаснет. И вместе с тем рождается нечто иное, тёмное, опасное, пугающее. Он вскидывает взгляд поверх моей головы, да там и остаётся. По позвоночнику морозные мурашки несутся. И мне оборачиваться не надо, чтобы знать, чем они вызваны. Кем. Моим маньячелло. Который плавно и хищно шагает к нам ближе. – Отойди от неё, – рокочет не своим голосом. В карих глазах ничего разумного. Сплошь режущая сталь. Это даже не злость. Не ярость. Не бешенство. Это чистая смерть. Холодная. Расчётливая. Неизбежная. – Богдан, – шепчу умоляюще. Он не смотрит на меня. Исключительно на Илью, который мрачно ухмыляется в ответ на его требование. – А ты заставь, – бросает колкое в ответ. В груди давит, низ живота скручивает, в нём будто змеи копошатся. Вгрызаются в плоть изнутри, отравляя её своим ядом. Сдавливают внутренности. Разум опутывает страх. Воздух и тот дрожит от напряжения. Я вдыхаю его урывками, не в силах выдавить из себя ни единого слова. Только смотреть в любимые глаза, сейчас так непохожие на те, что я привыкла видеть. – Отойди, – произносит Богдан. Его голос полон опасной вибрации, пробивающейся сквозь глухой рык. Голос, который невозможно ослушаться. Не мне. Он ещё не договаривает, а я уже отступаю в сторону, подчиняясь. Ловлю на себе тяжёлый взгляд Ильи, прежде чем он возвращает внимание моему монстру. – Удобно, да, когда тебя беспрекословно во всём слушаются? – произносит язвительно. – Захлопни пасть, – возвращает ему Богдан. – С чего бы? Или боишься, что она отвернётся от тебя, как только поймёт, что к чему? Что именно скрывается за её симпатией… Клянусь, мне ещё никогда в жизни так страшно не становилось, как сейчас, в этом моменте. Когда Илья произносит эти ужасные слова. Взгляд сам собой впивается в лицо Богдана, пока в разуме всплывает разговор с Мирой и те тупые книжные строчки. Нет! Нет-нет-нет! Не надо. Я не хочу так. Только не так. Не он. Не с ним. Богдан по-прежнему не смотрит на меня. Исключительно на Илью. Но в угольно-чёрном взоре больше нет холодного расчёта, лишь приговор. И на этом все разговоры закончены. Богдан бросается на Илью. В свете уличных фонарей, освещающих класс, сверкают когти-лезвия. Над разумом окончательно берёт верх истинный монстр. Богдан Горло сводит, будто внутри крик, застрявший между рёбер. Тормоз отказывает. Слетает со скрежетом, как сошедший с рельс бронепоезд. Щёлк – и всё рвётся. Мир звенит пустотой, словно выстрел прогремел прямо в голове. А всё он… Тот, кто стоит слишком близко. К ней. Чужая рука на плече моей ведьмы – и я больше не вижу ничего. Кровь поднимается так быстро, что шумит в ушах, как прибой. Я не думаю. Не дышу. Не живу. Удар. Плечом в грудь, всей массой, со всей ненавистью и непрошибаемой яростью, что накопились. Романов успевает уйти, но не полностью: я задеваю его, слышу хрип, вижу, как он поднимает голову. Глаза янтарные, как угли, зрачок расползается, на лице – ухмылка. Мразь. – Давно хотел врезать тебе, гнида. – Попробуй, – выдыхает он сквозь зубы. Мы сталкиваемся снова. Воздух взрывается звоном. Стол отлетает, книги падают, рассыпаются веером, деревяшки ломаются, стекло дрожит в раме. Я не слышу ничего, кроме собственного дыхания и удара сердца, который сливается со звуком его шагов. Он двигается быстро, слишком. Локоть – в бок, я перехватываю, блокирую, разворот – его колено скользит по моему бедру, почти попадает. Руки, манёвры, дыхание – всё сливается в одно пятно. Мы больше не люди. Только движение, злость, шум. Внутри вспыхивает воспоминание – обрывок экрана телефона, короткое сообщение: “Встретимся в библиотеке через 10 минут”. И тишина вместо неё. Закрытая дверь. Пустой зал. И потом – они. Вместе. Всё, что нужно, чтобы лопнуло что-то внутри меня. Я дёргаю его ворот. Он отбивает руку, сразу же в ответ – кулак в скулу. Перед глазами сплошь звёзды… Недолго. Коротко, резко, с дыханием: я врезаюсь обратно, и столы взлетают в сторону. В углу что-то падает, грохочет, будто рушится весь этот долбаный корпус. Рамы дрожат, стекло звенит. Я слышу девичий крик – приглушённый, короткий, словно кто-то душит воздух. И всё. Холод врывается в класс резаным светом, стекло летит брызгами. Мы пролетаем через проём и падаем вниз – в белый снег, в ночь, в хруст фонарей. Мир рассыпается в искры. Холод режет, как нож. Воздух тяжёлый, будто дышишь стеклом. Снег хрустит под ногами, но я почти не слышу – всё заглушает гул в голове. Руки пульсируют, плечи наливаются свинцом, кулаки горят. Романов – напротив, шаг ближе, зрачки сжаты до точки. Между нами пар, дыхание, ненависть. Всё остальное исчезло – школа, ночь, люди. Есть только он и я. Он двигается первым. Удар в корпус. Я ставлю блок, проворачиваюсь, бью под рёбра. Слышу его короткий стон. Он отвечает сразу, без паузы, хлёстко, точно. Боль рвётся в висках, но я уже не чувствую. Только хрип, дыхание и стук крови. Мы кружим, сближаемся, рвём пространство. Снег взлетает пылью, фонари дрожат, будто им тоже страшно. Романов снова идёт вперёд. Я встречаю. Плечо в плечо. Лоб в лоб. И в этом столкновении – вся злость, что скопилась. Вспышка – его кулак срывается по касательной, я ловлю его запястье, вывожу, но он уходит, скользит, рвётся, как дым. Хорош. Чёрт возьми, хорош. Сильный, упрямый, живучий. И всё равно – не я. Я хватаю его за ворот, прижимаю ближе, почти к уху, чувствую горячее дыхание, запах крови и железа. – Я знаю, кто ты. И знаю, что ты делаешь. К чему это всё. Он замирает на полудыхании. – И что? – усмешка рвётся сквозь зубы. – Только по одной причине я не выследил тебя раньше, чтобы сломать твой хребет, урод. Знал, что ты сам появишься. Обмен любезностями закончен. Мы отпрыгиваем одновременно, будто от толчка. Секунда – и снова схлёст. Блок, рывок, выпад, удары. Руки сводит, дыхание срывается. Я бью – он отвечает. Звук костей по коже режет слух. Запах озона бьёт в нос. Снег уже серый. Его глаза блестят. Моё отражение в них – зверь, не человек. Мы оба такие. Сбоку мелькает движение – кто-то кричит: – Стоять! Прекратить немедленно! Двое охранников. В броне, шокеры в руках. Они бегут, но не успевают. Мы уже снова сходимся. Один хватает Илью за плечо. Тот реагирует мгновенно: локтем в солнечное, разворот – и человек летит в сугроб с матерным воплем. Второй тянется ко мне. Я ловлю его руку, выворачиваю, палка выстреливает синим, ток прошивает воздух. Мужик сипит, я толкаю его коленом в живот. Глухой звук, и он оседает. Минус два. Мы снова сближаемся. Я чувствую, как под ногами крошится наст, как дыхание обжигает, как мир сужается до удара. Романов бросается первым – прямая, я ухожу в сторону, скольжу по протоптанному, перехватываю его плечо, отвечаю левой, вкладываясь всем телом. Глухой звук, он отшатывается, но не падает. Слишком живучий. Слишком похожий. Сбоку мелькает движение – новые шаги, тяжёлые, синхронные. Ещё трое. На броне эмблемы, в руках длинные шокеры, пояса светятся синим. – А ну прекратили! – крик глохнет в воздухе. Мы не слышим. Мы не можем слышать. Илья рвётся вперёд, я за ним. Как будто нас ведёт один и тот же зверь, только в разных телах. Первый бьёт меня шокером по предплечью – резкий разряд, запах озона усиливается, кожа вспыхивает болью. Я хватаю палку, выдёргиваю, ударом разворачиваю её вбок. Электричество высекает искры. Второй бросается на Илью, тот встречает его грудью, перехватывает запястье, локоть, рывок – охранник летит в сугроб, снег взрывается. Третий идёт слева, я вижу только край движения, бью наугад – коротко, в живот. Слышу стон, чувствую, как тело сгибается. Минус пять. Всё тихо ровно на секунду. Только наш хрип и хруст под ботинками. Фонари мигают, снег сыплется крупными хлопьями, как пепел. Я поворачиваю голову – Илья рядом. Дышит тяжело, на губах кровь, на лице – то самое выражение, от которого внутри всё взрывается. Ни страха, ни злости. Просто спокойная уверенность, будто он всё знает заранее. – Всё, выдохся, Вяземский? – усмехается издевательски. – Не дождёшься, – зеркалю ему в тон. – Тогда давай закончим. Он бросается первым, рывком скользит по насту, и я встречаю его удар корпусом. Глухой стук, лёд трещит, ветер срывает снег нам в лица. Мы теряем ориентацию, катимся по земле, рвём одежду, слышим хруст зубов. Он цепляется за мою толстовку, я хватаю его за ворот, сжимаю, как могу. Слышу его дыхание, хриплое, срывающееся. Вижу его глаза – там нет ничего, кроме ярости. И в моих – то же самое. Голоса прорываются сквозь шум, как будто из-под воды. – Вяземский! – кричит кто-то. – Романов, хорош! Я поворачиваюсь – силуэты. Вся баскетбольная в сборе. Мир возвращается на секунду – узнаю их лица, и сразу становится пофиг. – Назад! – кто-то машет руками. – Да вы охренели совсем! Они бегут к нам, не соображая, что лезут под удар. Их голоса рвутся в клочья вместе с ветром. Они хватают нас. Лёха за шею, Тимоха – за руку, Никита со стороны Ильи, Данила встаёт между. Хорошая попытка. Бесполезная. – Свалили, – рычу. – Сейчас не время. – Ты всех угробишь, дебил! – отвечает Измайлов, держит изо всех сил. Они мешают дыханию, мешают видеть. Тепло чужих рук обжигает. Я разворачиваюсь, сбрасываю Лёху с плеча, слышу короткий стон. Тимоха врезается мне в бок, я отталкиваю его, не сильно, но он всё равно падает. Данила хватает за капюшон, я машинально дёргаю – ткань рвётся, он скользит, валится на колено. Никита держит Илью, пытается увести в сторону, но тот вырывается. Всё повторяется. Заново. Без смысла. Мы с Ильёй снова в центре, как будто всё это время никого не было. Плечо – в грудь, удар по щеке, локоть в висок, снег взлетает белыми искрами. Измайлов и остальные ещё пытаются вмешаться, но уже поздно. Мир съёживается до узкого круга света. Я вижу только его. Он бьёт, я отвечаю. Мы рушим воздух. Где-то сбоку кто-то орёт: – Хватит, вы же друг друга убьёте! Звук тонет в гуле крови. Я не слышу. Только хрип, удар, дыхание, пульс. Снег превращается в месиво, в серую пену. Я хватаю Илью за ворот, притягиваю ближе, вижу в его глазах отражение фонаря – жёлтое, чужое, нелюдское. Он шипит, вырывается, толкает меня – я падаю на колено, поднимаюсь, снова бросаюсь вперёд. Слышу глухой рык – не мой, его. Отвечаю тем же. Больше не вижу никого, кроме него. Мир дрожит. Свет фонаря рвётся на части, превращается в хаос бликов. Наст под ногами – чёрный от грязи и крови. Дыхание свистит, сердце бьётся где-то в висках, не в груди. Руки дрожат, но я не чувствую. В голове гул, будто мотор, застрявший на красной линии. Я больше не думаю. Только бью. Романов скользит по снегу, отступает, снова идёт вперёд. Его глаза горят, как две искры. Снег взрывается под ногами. Я попадаю – удар в скулу, он валится, катится по земле, тут же встаёт, бросается обратно. Мы схлёстываемся, глухо, тяжело, без криков. Только хрип и удар. Вокруг слышны шаги – кто-то ещё здесь, кто-то кричит, но звуки будто глушит вата. Всё, что вне нас, уже не существует. Я хватаю его за ворот, врезаю коленом в живот, он выгибается, ловит мою руку, почти выворачивает, я бью лбом, чувствую треск, кровь течёт теплом по губам. Он отвечает кулаком, я сгибаюсь, но не падаю. Снег летит в глаза, оседает на ресницах, тает, смешивается с кровью. А потом… потом я вижу её – там, в окне, наверху. Стоит. Смотрит. Не двигается. Этот взгляд бьёт сильнее любого удара. Всё вокруг дрожит. Люди, воздух, даже свет. Кто-то орёт: – Богдан! Голос знакомый. – Богдан, слышишь?! Всё, хватит! Я знаю этот голос. Захар. Он тоже, чёрт возьми, заявляется. Прорывается сквозь снег, сквозь толпу, сквозь крики. Я вижу его боковым зрением – футболка, спортивки, лицо злое, сосредоточенное. Кидается прямо ко мне. Правой рукой ныряет под локоть, левая фиксирует за горло. Он пытается удержать. Должно быть больно. Но боли нет. Только чужое дыхание у уха. – Богдан! – рявкает младший. – Хватит, ты его убьёшь! Может быть. Похрен. И, раз уж так… Резкий рывок, и брат отлетает. Не сильно. Не хочу серьёзно вредить. Но всё равно слышу глухой звук, когда он падает в снег. Он встаёт почти сразу, злой и упрямый. Опять кричит что-то, но я уже не слышу. Перед глазами – только Илья. Он поднимается. Дышит, хрипит, но стоит. Мы снова идём друг на друга. Изнутри будто что-то выжигает. Я не чувствую пальцев, лица, только жар под кожей. Всё гудит. Голоса тонут. Тело движется само. И где-то на краю сознания – короткий, сухой крик: – Всем назад! Красный допуск! Повторяю: красный! Что за?.. Не успеваю осмыслить. Из темноты выныривают новые силуэты – шесть человек в броне, шаг слаженный, холодный. Впереди – начальник охраны. У всех нейроошейники, в руках длинные пусковые шокеры. Как он сказал?.. Красный? Сердце спотыкается. Красный. Эти дротики не просто вырубают – они гасят подчистую. Последняя категория. После такого даже чистокровные не встают. Передоз – и всё. Я знаю. Но и тогда остановиться не могу. Илью держат – трое из ребят и двое охранников. Романов вырывается, рычит. Наст под ним уже серый, разбитый следами, дыхание рвётся хрипом. Щёлкает предохранитель. Первый выстрел. Тонкий свист – дротик впивается ему в плечо. Он дёргается, хрипит, рвёт воздух, но стоит. Второй – в грудь. Он выгибается, глаза тускнеют, тело сжимается. Наст взлетает фонтаном, когда его валит на землю. Я двигаюсь вперёд. Не чтобы помочь – чтобы убедиться. Что лежит. Что не дышит. А если дышит – добить. Два красных дротика. Даже одного хватает, чтобы снести быка. А он всё ещё дышит! Вот же… Падла! Я делаю шаг, сжимаю кулаки. Мир пульсирует, кровь в висках гремит, как барабан. Я почти рядом, ещё метр, и… – Не смей! – кричит Захар. Но поздно. Третий дротик свистит и впивается в шею… уже мне. Боль мгновенная, острая, как лезвие. Вены вспыхивают под кожей, огонь переходит в холод. Ноги подгибаются. Захар всё ещё что-то кричит, но слова распадаются на звуки. А я… Поднимаю голову. Вижу только её. Влада – в окне. Белая, неподвижная, глаза синие, как лёд. Я не хочу, чтобы она это видела. Не при ней. Не так. Но поздно. Мир уходит в сторону, фонари плывут. Снег встречает лицом. Дышать больше не получается. Зверь внутри замирает. И всё. Тьма закрывается ровно. Без щелей. Реальности больше нет. Но ничего, в другой раз я этого урода всё-таки прикончу…