Глава 9

– Нет! И не проси! Меня моя голова на плечах радует. А Дан точно мне её оторвёт, если я исполню твою просьбу. Лёшка Измайлов качает той самой нужной ему головой и собирается выставить меня из своей комнаты, но я быстрее. Хватаю его за пиджак и тяну на себя. – Я и не прошу. Ты мне поможешь. В любом случае, – сообщаю попутно. – Или я скажу Мире, что ты всего лишь играл с ней и совсем её не любишь. В обращённом ко мне тёмном взоре отражается вселенское возмущение. Это же возмущение слышится в последующем вопросе: – А ты не офигела часом? Внутри поднимается волна стыда, но я намеренно заглушаю её в себе. Не время раскисать. – Не более твоего, – язвлю, вопреки истинным чувствам. – И что это значит? – хмурится Лёшка. – Это значит то, что ты обидел мою подругу, а значит расплачиваться теперь предстоит не только перед ней, но и передо мной. И если хочешь, чтобы я в будущем помогла тебе с ней помириться, то сперва придётся помочь мне. Возмущения в друге становится только больше. – Да я бы может и помог, но твой план безумием веет! – парирует он на повышенных тонах. Может и безумием. Но я никогда не говорила, что нормальная. И вообще все претензии к его другу, который лежит сейчас в медблоке, и… чёрт знает, что с ним такое. Кроме того, что эта их «красная метка» подавляет центральную нервную систему и повышенная доза может привести к летальному исходу, выяснить ничего не удалось. Но мне и не надо больше знать. Слово «летальное» – самый лучший катализатор к действиям. А если с моим невыносимым монстром в самом деле что-то случится? А меня даже рядом нет. И да, я понимаю, насколько сильно рискую. Если меня увидят в том месте, рядом с Богданом, то старший Вяземский тоже об этом узнает и наверняка предпримет меры. Но как я могу оставаться в стороне, когда такое творится? Я ни за что не стану торчать в комнате в полной неизвестности, дожидаясь новостей через третий рот когда-то потом. Мне физически необходимо знать, что с Богданом всё хорошо прямо здесь и сейчас. От одной мысли, что он может не проснуться, в паническую дрожь бросает. Меня светящиеся глаза, леденящее душу рычание и разнесённый в щепки класс так не впечатлили, как всё последующее. Подумаешь, мой парень немного монстр и псих. Ерунда полнейшая! Тут главное «мой». Всё остальное вторично. Можно пережить. Что угодно. Кроме его смерти. – Я должна быть рядом с ним, – произношу, не сводя с Лёшки упрямого взгляда. Из его груди, кажется, рвётся рычание, но он сдерживается. Только шумно выдыхает. – Ты реально ведьма! Наглая! Бесячая! И до сумасшествия безрассудная! – отчитывает меня. – А ты думал, Богдан мне прозвище за красивые глазки дал? – усмехаюсь, нисколько не впечатлившись его эпитетами. – Так ты поможешь мне? – переспрашиваю уже хмуро, сложив руки на груди. – Будто у меня есть выбор, – кривится друг. – Помогу. Но с условием. Ты будешь делать всё в точности, что я скажу. Никакой импровизации. Поняла? Он выставляет указательный палец и тычет им в меня. Улыбаюсь. И киваю. Что угодно, если это поможет получить желаемое – встречу с Богданом. – Поняла, – произношу и вслух. – Что надо делать? Лёшка ещё с мгновение смотрит на меня в сомнении, после чего обречённо вздыхает. – Ты права. Лучше всего попасть в медблок – притвориться сильно больной. Но мы этого делать не будем, – одновременно поддерживает и рубит на корню всю мою надежду. – Почему? – озадачиваюсь. – По мне, так самый идеальный план. Лёшка качает головой. – Близится полнолуние, а оно усиливает нас. Таблетки выведут тебя из строя максимум на полчаса, этого мало, чтобы прописывать тебе наблюдение под присмотром врача, – поясняет. – Да и вряд ли Дан оценит, если я тебя накормлю чем-то подобным. Да и нельзя, чтобы вас даже случайно вместе видели. Не хватало ещё, чтоб старшему Вяземскому донесли. Проблем не оберёшься потом из-за этого. Так что будем использовать старый добрый отвлекающий манёвр. – И что конкретно ты предлагаешь? – хмурюсь. Вместо ответа Лёха идёт к кровати, достаёт телефон из-под матраса и принимается что-то делать в нём. – Я отвлеку медсестру, – сообщает попутно, – Тимоха с Тохой отвлекут охрану в комнате наблюдений. Таким образом, у тебя будет достаточный промежуток времени, чтобы войти внутрь незаметно, – отвлекается от мобилы, о чём-то сильно призадумавшись, пристально глядя на меня. – Что? – начинаю нервничать против воли. – Думаю. Что бы такого придумать, чтобы вытащить тебя оттуда так же незаметно. – Зачем меня вытаскивать? – озадачиваюсь. – Останусь там до утра. Утром просто смешаюсь с толпой. Друг смотрит на меня, не скрывая скепсиса. – Вряд ли Еленка уйдёт этой ночью из медчасти. Будет до утра наблюдать за этими дебилами. Так что тебе лучше уйти оттуда до отбоя. Помнишь? Нельзя, чтобы тебя видели рядом с Даном. Помню. Как о таком забыть? Но помимо Богдана там есть ещё один пациент. С которым я в глазах других теперь чуть ли не пара. – Если попадусь, скажу, что пришла навестить Илью, – напоминаю о том и Лёшке. Тот криво усмехается, но согласно кивает. Подозреваю, потому что тоже понимает – это единственная отмаза, которая реально может сработать в случае чего. – Что у вас вообще произошло в том классе? С чего Богдан так психанул? – интересуется хмуро. – Илья его спровоцировал, – признаюсь стыдливо. И сказал нечто странное, о чём я пока лично даже думать не желаю. Сперва Богдан поправится, потом всё остальное. Лёшка на моё признание морщится, но молчит. – Ладно, сами разберётесь с этим, – машет рукой. – Встречаемся за десять минут до отбоя у входа в медблок. Опоздаешь хоть на минуту я сочту это за отступление и вернусь в свою комнату. – Не опоздаю, – киваю. – Спасибо. – Рано. Поблагодаришь утром, если всё пройдёт хорошо. Снова киваю. Так и будет. Обязательно. А я совсем скоро увижу своего маньячелло. Надеюсь, с ним всё хорошо. К моменту, когда настаёт час икс, я извожу себя по полной программе. Ни есть, ни пить, ни сидеть на месте не могу. Хожу из угла в угол, нервно заламывая руки. И едва не бегу на первый этаж, когда Лёшка присылает сообщение о том, что у них с парнями всё готово. Да и не бегу по одной единственной причине – нельзя привлекать лишнее внимание к себе и своему и без того позднему уходу с этажа общежития. – Значит так, – ловит друг меня у поворота к медблоку. – Я сейчас вызываю медсестру и увожу её под предлогом, что Тохе плохо. Как только мы с ней уходим, ты заходишь. Потом я бы советовал уйти оттуда в течение пятнадцати минут, но ты не уйдёшь, так что придётся тебе в самом деле ждать утра и пересменки. И… – И всё будет хорошо. Спасибо тебе! Правда, – перебиваю я его, пока он опять не начал меня переубеждать. Судя по виду, едва сдерживается, чтобы не сделать этого, но в итоге лишь поджимает губы и идёт к дверям в медблок. Жмёт кнопку вызова. Тянутся секунды ожидания, за которые я успеваю довести себя до ручки, успокоиться и снова скатиться в мысленную истерику. Чего она так долго-то? Наконец дверь открывается, а только что хмурый Лёшка преображается. От серьёзного, хмурого парня не остаётся ничего подобного. Теперь это взвинченный, паникующий подросток, которого аж колотит всего. – Елена Николаевна, помогите! – хватает он медсестру за плечи, устаскивая подальше от двери. – Мы играли в баскетбол, и я случайно зарядил Тохе мячом в голову. У него кровь из носа хлещет, и он сознание потерял. Не встаёт и в себя не приходит уже пять минут. Мы не знаем, что делать. Вы должны помочь! Как по мне, всё выглядит и звучит ужасно недостоверно, но медсестра наивно ведётся на весь этот лепет. Я только моргнуть успеваю, а её халат уже скрывается за ведущим в спортивный блок поворотом. Лёшка тащит её за собой, не оставляя и шанса на то, чтобы задуматься о происходящем полнее. Зато я пользуюсь моментом по полной. Как только чужие шаги стихают, тут же вбегаю в медицинский отсек. Небольшая комната ожидания сменяется кабинетом, а оттуда я попадаю в нужное мне помещение с десятком больничных коек, разделённых плотными занавесями. Здесь пахнет медикаментами и нет света, но, благодаря огромным окнам, видно всё довольно хорошо. Они служат отличным освещением даже в такой поздний час. Луна и звёзды помогают рассмотреть очертания мебели. Не только коек, но и шкафчиков с медицинской аппаратурой возле каждого. Где-то в конце тихо пикают два из них. На их звук я и иду дальше. Крадучись, на цыпочках прохожу каждую зашторенную койку. Тишина обволакивает, вечерняя мгла расступается, чтобы вновь поглотить меня. Неуютное ощущение. Как будто за тобой следят. Скорее всего так кажется, потому что всё плохое со мной всегда происходит именно в тёмное время суток. А теперь я ещё и сама ищу неприятности на свою голову. Не очень умно, если так подумать. И если бы дело не касалось Богдана, ни за что бы не пошла на такой риск. Но я иду. Прохожу одну пустую постель за другой, пока не дохожу до нужной. Приборы отслеживания жизненных показателей ярко освещают маленький закуток, позволяя рассмотреть пострадавшего. И это не Богдан. Илья… На его лице полно гематом, но даже они не способны скрыть бледность кожи. Он лежит до того неподвижно, что самой страшно дышать. На указательном пальце неярко светится дисплей пульсометра. Эти же данные отражаются на большом экране. Всё выглядит несколько пугающим, а я и вовсе возвращаюсь мыслями в собственное прошлое, когда, после нападения слетевшего с катушек ликана, вот так же валялась на больничной койке, не в силах пошевелиться лишний раз от боли. Как тяжело было отходить от наркоза и возвращаться в мир живых. И пусть у Ильи совсем не такие серьёзные ранения, это всё равно наверняка стрёмно. Возможно по-своему больно. А всё, что я могу, – смотреть и мысленно сочувствовать, ничего больше. Это самое ужасное, что может быть. Видеть, как страдает близкий тебе человек и не иметь возможности чем-то ему помочь. И это я ещё Богдана не видела! Кажется, я точно в шаге от того, чтобы преставиться от ужаса. Не должно было всё дойти до такого. Вообще не должно было произойти ничего подобного. Тем более из-за меня. – Выздоравливай, – шепчу едва слышно и шагаю дальше. Правда двигаюсь теперь не так уверенно, как раньше. Мне страшно. Вдруг моему монстру ещё хуже, чем его оппоненту? Я буквально заставляю себя прошагать следующие метры. Да и потом не сразу перевожу взгляд на стоящую в углу койку. Слишком страшно. Но всё же смотрю. Здесь и правда лежит Богдан. И выглядит он не намного лучше Ильи, а то и хуже. Или это мой страх так влияет на восприятие. Не знаю. Но у меня дыхание перехватывает, пока я хаотично мечусь взглядом по его спортивной фигуре. С Ильёй я этого не заметила, а сейчас понимаю, что оба пребывают без одежды, укрытые одной жалкой простынёй. В помещении прохладно, но на смуглой коже маньячелло, покрытой множественными татуировками, ни единой мурашки. Наоборот, от него исходят волны жара, которые я ощущаю даже на расстоянии. – Что они с тобой сделали? – шепчу, подходя ближе. А стоит дотронуться до руки, на глаза и вовсе слёзы наворачиваются. Я привыкла видеть своего монстра сильным, наглым, активным, шебутным. Тут же не он будто. Его даже со спящим нельзя сравнить. Если бы не пылающая кожа, можно решить, что он вообще мёртв. Чувство вины за случившееся растёт во мне с геометрической прогрессией. Надо было остановить их. Да, маньячелло разозлился бы на моё вмешательство, но это всё такая ерунда. Зато он был бы в порядке. – Прости меня, – произношу едва слышно. Конечно, Богдан не реагирует. И не слышит меня. Не чувствует. Но я всё равно сжимаю его запястье крепче. Мне остро необходимо чувствовать его физически. Ощущать большим пальцем пульс. Он бьётся ровно, спокойно, в то время как мой зашкаливает. – Я здесь, слышишь? Я с тобой. Зачем говорю все эти глупости, если он всё равно не слышит? И сама не знаю. Просто… так легче. Пока говорю, кажется, что всё в порядке. Тишина давит так, что дышать сложно. Грудь словно в тисках. Я урывками хватаю ртом пропитанный медикаментами воздух, чтобы хоть немного наполнить лёгкие кислородом. Голова кружится. Мне очень-очень страшно. Думала, отпустит, когда увижу его, убежусь, что с ним всё в порядке, или хотя бы будет. Но нет. Легче совсем не становится. Вот и болтаю всё подряд, что в голову приходит. – Всё будет хорошо. Вот увидишь. С тобой всё будет хорошо. Голос дрожит, как и пальцы, когда я мягко провожу по его запястью вверх-вниз. Какой же он всё-таки горячий. Кожа сухая, как полотно для рисования. Мне не нравится. – Когда выйдем отсюда, сделаю тебе ванну, потом обмажу всего увлажняющим кремом, – ворчу. – Ну, как только ты мне его купишь. Просто у меня же нет никакой уходовой косметики. Но есть ты. И ты обещал снабжать меня всем необходимым. Накупим всего полезного, запрёмся в комнате твоей тёти на целые сутки, и я буду много-много за тобой ухаживать. Ты только скорее поправляйся, ладно? А то кто ж меня ещё бесить будет? – хмыкаю гнусаво от подступивших слёз. – Между прочим, ты и сейчас меня бесишь, этой своей неподвижностью. Так бы и побила. И, знаешь, что? Я тебя обязательно побью. Как только в себя придёшь. Чтобы не пугал меня так больше никогда. Дурак! Я всё-таки его бью. Тихонько. Едва осязаемо. По плечу. И плачу, да. Дурочка же психованная. Вечно по пустякам переживаю. Утираю слёзы, а они всё катятся и катятся. Идиотские, как и их хозяйка. Никак не желают останавливаться. – Будешь столько реветь, лицо опухнет, и первое, что увидит Богдан, когда очнётся, не ты, а твой огромный красный нос. Вздрагиваю и в испуге оборачиваюсь назад. У шторки стоит медсестра, глядя на меня с немым укором в голубых глазах. Вот же блин! Чего так скоро-то вернулась? Разве она не должна лечить Тимоху от несварения? – Зато теперь понятно, с чего вдруг эти шалопаи цирк устроили. Чтобы ты сюда пробралась. Она качает головой и поднимает руку. И я только теперь замечаю в ней шприц. Э-ээ… Это какое-то лекарство для Богдана? Или для меня? Так сразу не понять. Пришла она к маньячелло, но смотрит исключительно на меня сейчас. – Простите. Я просто… хотела убедиться, что с ним всё хорошо, – оправдываюсь зачем-то. То есть не зачем-то, а чтобы зубы заговорить и нагло слинять из медблока, конечно же. – Вы не говорите, пожалуйста, никому, что я приходила. Я просто… – кошусь на Богдана. – Немного сглупила, – натянуто улыбаюсь. – Он ведь даже не узнает, что я была здесь, вот я и подумала… почему нет? Извините. Я сейчас же уйду. И в самом деле собираюсь слинять. Но тут же торможу от резкого и сурового: – Стоять! И не думала, что эта с виду милейшая женщина способна на такой властный тон. В самом деле застываю. – Я вообще изначально к Илье пришла, – пищу виновато. Сперва же мимо него проходила. То есть ни капли не соврала, если так подумать. – Руку дай, – повторно велит Еленка. – Зачем? – прячу обе себе за спину, опасливо косясь на шприц. А она, перехватив его удобнее, шагает ко мне ближе. Ох ты ж, блин… Кажется, на этот раз я очень сильно вляпалась. – Руку, – строго повторяет медсестра, протягивая мне свою. – Не надо меня ничем колоть, – мотаю головой, отступая в сторону боковой занавески. – Давайте я просто тихо вернусь к себе в комнату, и мы сделаем вид, что меня здесь не было, – предлагаю с надеждой. Женщина выгибает бровь. – А потом начальство посмотрит камеры, увидит тебя выходящей из кабинета, и что мне говорить прикажешь? С учётом, что записи о твоём приходе в базе нет. То есть он несанкционирован, получается. – Скажете, что пришла с жалобами на головную боль, вы дали мне таблеточку и отпустили восвояси. В базу же просто забыли внести, потому что отвлеклись на этих двух недотёп. Показатели какие-нибудь упали, всё такое. Ну а что? Как по мне, отличная отмаза! Но к сожалению только для меня. – Вот только показатели не падали, система их фиксирует ежеминутно и сохраняет в базу, – не соглашается медсестра. – У вас в школе вообще нет понятия конфиденциальности что ли? – ворчу мрачно. – Нет. Именно поэтому переставай упрямиться и позволь тебе помочь, – смотрит она на меня выразительным взглядом, слегка помахивая вытянутой ладонью в воздухе. – И как помогать собрались? – смотрю на неё с подозрением. Сперва на неё, затем на шприц в её руке. Еленка тяжело вздыхает. Но терпеливо поясняет: – Для начала возьму у тебя кровь на анализ. Затем измерим температуру тела. Проведём парочку других тестов. Я зафиксирую всё это в медицинском протоколе. Пропишу тебе постельный режим. Сможешь находиться здесь до утра официально. Думаю, это намного лучше, чем потом на ковре директора оправдываться за нарушение комендантского часа. Она смотрит на меня по-прежнему с ожиданием, а я на неё – в шоке и растерянности. – И что, в самом деле поможете? С чего бы вдруг? Женщина повторно вздыхает и опускает руку. – Потому что последствия твоего здесь нахождения потом обязательно отразятся на всех нас, – признаётся. – И на будущее запомни: каждый раз, когда ты оказываешься рядом с Богданом, то подставляешь не только себя, но и других. Лучше держись от него подальше. Я понимаю, ты влюблена, и гормоны толкают идти наперекор здравому рассудку, но ты должна понять – в мире, где балом правят деньги, нет места любви. Только выгоде. Это жестокий мир. И он тебя съест и не подавится, если ты не будешь крайне осторожна. Поверь, лучше пострадать от несостоявшейся любви, чем вообще лишиться возможности кого-то любить. Верю… Она правильно говорит. Богдан – это риск. Отношения с ним – ходьба по краю пропасти. Один неверный шаг и случится падение. Но я лучше и правда упаду, чем вновь останусь одна. Жизнь без него – хуже любой смерти. Именно поэтому вместо ответа молча протягиваю Еленке свою руку. Она качает головой, но больше тоже ничего не говорит. Берёт у меня кровь. Набирает целый шприц. Закончив, протягивает мне градусник. – Отправлю кровь в анализатор на проверку и вернусь, – сообщает, как только я засовываю прибор для измерения температуры себе под мышку. Уходит. Я опять остаюсь с Богданом наедине. – Видишь? Тебе срочно надо очнуться и защитить меня от этих глупых нотаций. А то не ровен час всякие непонятные личности в белом халате убедят меня в самом деле тебя бросить, – хмыкаю, глядя в его спокойное лицо. Кажется, или его бледность начинает отступать? Он даже дышит будто чаще. Тяжелее. Хотя показатели на мониторе остаются в пределах нормы. Наверное, я просто вижу, что хочу. Пиликает градусник. На нём высвечивается тридцать семь и восемь. С некоторых пор это моя нормальная температура. У ликанов она выше, чем у людей, поэтому я просто откладываю электронный прибор на край прикроватной тумбочки и забываю о нём. Всё моё внимание вновь сосредоточено на Богдане. На его дыхании. Поскорее бы он в себя пришёл. – Я соскучилась, – признаюсь едва слышным шёпотом, ласково проводя пальцами по его щеке. И опять мне чудится, будто его дыхание сбивается со своего ритма. Будто он хочет очнуться, но не может. Старается, но у него ничего не получается. Тянется за моим прикосновением и злится, что не выходит. Вновь провожу пальцами по его щеке, а затем склоняюсь и целую его в неё. И тут же быстренько отстраняюсь, заслышав быстрые шаги медсестры. Она как ураган влетает в наш уединённый квадрат, глядя на меня в настоящем ужасе. – Прячься. Сейчас же, – велит под мой непонимающий взгляд. – Здесь Вяземский-старший. Нельзя, чтобы он тебя увидел. И убегает. А я… Чёрт! Куда я здесь спрячусь-то?! Некуда! Это фиаско! Я мечусь из стороны в сторону, пытаясь сообразить, что мне делать, куда залезть. Притвориться больной на соседней постели – слишком палевно. Перейти к Илье, будто я здесь ради него – тоже. Тем более, идёт комендантский час, посещения больных запрещены без разрешения директора. Не под кровать же мне лезть в самом-то деле?! Тем более она высокая и хорошо просматриваемая. Если кто-то опустит взгляд, непременно поймёт, что там кто-то есть. И что мне делать?! Вдали хлопает дверь, слышны голоса отца Богдана и директрисы, а я так и не придумала, куда меня себя сбыть. – Давай же голова бедовая, думай, чепчик куплю, – бью себя в лоб, мечась взглядом по помещению. Голоса становятся всё ближе. Ещё секунда и их обладатели будут здесь. Да к чёрту! В последнюю секунду всё-таки юркаю под кровать Богдана, забиваясь в самый угол. А чтобы точно не заметили, вытягиваю из матраса простынь, прикрывая ею вид на пол. Надеюсь, никто не посчитает это странным. Надо было под кровать напротив бежать прятаться. Задёрнуть штору и не беспокоиться, что меня там увидят. Чтоб эти умные мысли, которые вечно приходят слишком поздно на ум. Теперь же остаётся только ждать, что будет дальше. Перебежать я не успеваю. И маньячелло защитить сейчас не сможет. Вот же попала. Плохая была идея приходить сюда. Но кто ж знал, что Вяземский-старший заявится лично узнать, что с его сыном всё в порядке, посреди ночи, не дожидаясь утра? Хотя стоило. Сама же вот припёрлась. А он вообще какой никакой, а папа. Но как же всё-таки не вовремя! – Ну и? Я слушаю. Что с моим сыном? Слишком близко. Чересчур. Я не успеваю принять удобную позу, застываю статуей, скрючившись горбатой старухой. Дышу тоже через раз и максимально тихо. Вижу ботинки у края простыни и вовсе затаиваю дыхание. – Как я уже сказала, все показатели в норме. К утру должен очнуться, – слышится голос медсестры. Она встаёт возле висящего края простыни, закрывая его собой. Кажется, в самом деле решила помочь мне в этот раз. – Почему так долго? Неужели нет способа вывести его из этого состояния уже сейчас? В мужском голосе слышны сталь и ярость, толкающие забиться подальше в уголок и не высовываться оттуда до тех пор, пока их владелец не покинет пределы школы. Вот и ответ медсестры полон дрожи и нервозности. – Я бы не советовала, – произносит она натянуто. – “Красная метка” влияет на нервную систему. Искусственное выведение из бессознательного состояния может негативно сказаться на всём организме, вплоть до паралича. Богдан должен сам побороть своё состояние. – Я разве не говорил, чтобы на моих сыновьях вообще не смели использовать эту дрянь? – ещё больше бесится старший Вяземский. – Это была вынужденная мера. Ваш сын напал на охранников… – вмешивается директриса. Зря. – Охранников? – повышает голос мужчина. – Это которых двое подростков вырубили без особых усилий? Вы про этих охранников? Яд в его тоне только глухой не услышит. Напряжение в воздухе сгущается. Примерно то же чувство охватывало меня при первой встрече с ним. Пугающее до дрожи. Только тогда я не понимала причину этого состояния, а теперь до меня доходит наконец. Это Владислав Вяземский. Мощь его силы источает ужас на окружающих, влияя на них. Замечаю, как медсестра переступает с ноги на ногу, как тяжелеет моё собственное дыхание. Оказывается, быть человеком огромный плюс. Будучи им я не замечала этого давления на сознание. А сейчас так и тянет склониться и уткнуться лицом в пол. И я едва не падаю. Усилием воли отсекаю от себя это ощущение, оставаясь в текущей позе. Неудобной, но безопасной. Я должна. Ради Богдана. Нельзя, чтобы его отец понял правду. – Охрана тоже не всемогуща, – спокойно парирует директриса, наверняка привыкшая к подобным выкрутасам расстроенных родителей, – а ваш сын на пару с Романовым потеряли контроль. Потому мной и было принято решение усыпить их. С учётом близкого полнолуния я была уверена, что им ничего не грозит. Так и оказалось. Поспят, успокоятся, а там, глядишь, и помирятся. Ну да, конечно, помирятся. Скорее снег растает по всему северу, чем эти двое хоть когда-нибудь подружатся. Богдан уж точно ни за что не пойдёт с Ильёй на сближение. – Из-за чего вообще случилась драка? – вдруг спрашивает его отец. И я прям чувствую, как от моего лица отливает кровь, а кости обращаются в тяжёлый свинец. Тело становится неподъёмным. Если меня кто-то видел, если вдруг сопоставили, что я замешана в случившемся, если сейчас скажут ему… Мне точно конец настанет! Проще сразу вылезти из-под кровати и сдаться. Пусть Вяземский-старший меня придушит прямо здесь. В медицинском крыле хоть какие-то шансы есть выжить, в конце концов. Повезёт – откачают. Ну почему я с первого дня в этой школе вечно попадаю в одни неприятности? Риторический вопрос. А вот ответом на его вопрос становится тяжёлый вздох директрисы и не менее тяжеловесное от её гостя: – Это из-за неё, да? Из-за этой дрянной рыжей девчонки! Где она, кстати? Ой, всё! Можно мне сердечный приступ организовать, а? – Вы о Богдановой Владе? Она, как и положено всем ученикам, сейчас у себя в комнате, скорее всего спит уже. И по нашим данным не имеет никакого отношения к случившемуся. Она с вашим сыном даже не общается. Богдан всегда рядом с Маргаритой. В классе оба за одной партой сидят, и в столовой тоже вместе обедают. Расходятся только вечером. – Уверены? – Абсолютно, – с прежним спокойствием подтверждает директриса, заставляя меня чуть ли не плакать от облегчения, но следующая её фраза всё рушит: – Можете проверить записи с камер, если хотите. – Проверю, не сомневайтесь, – отзывается мужчина мрачно. Ну всё, теперь мне точно хана! Потому что на камерах точно зафиксировано, где я была на момент начала их драки. В том же классе, что и Богдан с Ильёй. Прости, маньячелло, и знай – я тебя любила. Очень сильно любила. От продолжения жуткой беседы меня спасает телефонный звонок. – Свободны. Обе, – хмуро отзывается Вяземский. – Мне нужно закончить дела с бумагами, – по-своему прощается директриса. Следом слышится быстро удаляющийся перестук её каблуков. А вот медсестра на мою радость уходить не спешит. – Если вы не против, то я бы хотела проверить реакции тела Богдана, чтобы удостовериться, что с нервной системой всё в порядке, – бесстрашно выдаёт для гостя. Тот если и реагирует, то я не вижу. Разве что, как удаляются его ботинки от постели. Недалеко. Потому что следом я отлично слышу, как он с кем-то здоровается по телефону. Оставшаяся у кровати медсестра опять поправляет простыню, после чего проводит ещё какие-то манипуляции, от которых следящий за показателями Богдана прибор начинает пиликать. Что случилось? Что она сделала? Я даже подаюсь вперёд, чтобы выглянуть из-под кровати. За что чуть не получаю ногой по голове. Медсестра чутко улавливает мои манипуляции, возвращая на прежнее место. Злыдня! То есть конечно всё правильно. Но я же волнуюсь! – Что происходит? – слышится встревоженный голос старшего Вяземского. Он подходит обратно близко, и на этот раз я радуюсь чужой предусмотрительности. Вовремя я вернулась в своё раннее положение. – Ничего. Реакция на проверку, – невозмутимо отзывается женщина. – Не волнуйтесь, всё в порядке. Богдан сильный мальчик. И очень упрямый. Такого так просто не сломить. Уж точно не физически. В её голосе чувствуется улыбка и капелька гордости. И я радуюсь и горжусь Богданом вместе с ней. Мой маньячелло в самом деле сильный. Поскорее бы ещё в себя пришёл. – Всё в порядке. Скоро очнётся, – слышится тем временем от его отца уже не для медсестры. Судя по усталым, но мягким ноткам, говорит с женой. Это подтверждает и последующее прощание, где он называет её по имени. Надо же, мужик всё-таки может быть милым… – Так когда именно он очнётся? – интересуется уже грозно у Еленки. – Я же говорила, скорее всего, к утру. Плюс-минус пара часов. Показатели стабильные, наблюдается положительная динамика. Тело всё лучше реагирует на прикосновения. Случаются небольшие судороги, но это нормально. Так и должно быть. Ответ Владислава Вяземского не устраивает, но, скрипнув зубами, он его принимает. А через минуту вновь отвлекается на звонок. И на этот раз голос его звучит куда более хмурым и напряжённым, заставляя невольно вслушиваться в него. – Вяземский, – представляется он для собеседника. Ответ абонента я не разбираю, но кажется это мужчина. – Романов чей сын? – искренне удивляется вдруг отец Богдана. – Что сыну генерала минобороны делать настолько далеко от столицы? На том конце связи что-то долго говорят, а он терпеливо слушает. Я же в это время складываю одно с другим. Илья реально сын генерала минобороны нашей страны?! Но ведь он говорил, что его сослали за то, что подвесил сыночка какого-то министра за ногу с крыши. Что ж там за министр такой, что сам генерал минобороны предпочёл скрыть собственного ребёнка в этом холодном захолустье? – Я ещё не знаю, – слышится новый ответ от Вяземского. – Директриса тоже вроде как не в курсе. Но я выясню. Секундная пауза сменяется коротким: – Перезвоню, как что узнаю. На этом разговор завершается, но уходить Владислав Вяземский не спешит. – Я останусь в школе до утра, сообщите мне, как мой сын очнётся. Это уже явно медсестре предназначается. – Конечно, – откликается та. Ещё немного постояв, он наконец уходит. Но я не спешу вылезать. Мало ли, вдруг вернётся? – Пойду закрою двери в крыло, чтобы без сюрпризов обошлось. Но ты пока не вылезай, – велит Еленка. – Хорошо, – отзываюсь едва слышно. Она уходит, я не шевелюсь. Послушно дожидаюсь, когда она вернётся и даст дозволение выползать из своего убежища. Мышцы от долгого сидения в одной позе затекают так сильно, что я чуть не падаю, когда пытаюсь встать на ноги. Женщина придерживает. – Осторожно, вот так, – направляет меня, усаживая на постель Богдана, возле его ног. – В порядке? – Физически или ментально? – интересуюсь ворчливо, растирая мышцы. Еленка хмыкает и присаживается передо мной на корточки, помогая мне. – А Илья правда сын генерала минобороны? – интересуюсь негромко, следя за её манипуляциями. Она действует мягко и осторожно, аккуратно жмёт на мои мышцы, отчего я то и дело морщусь от неприятных ощущений. – Похоже, что так, – отвечает, не отрываясь от дела. – В нашей стране всего пять школ для ликанов. Но только наша специализируется на особо опасных подростках. Например, как ты, новообращённых, и тех, кто близок к срывам и очень плохо себя контролирует. Так что сюда попадают дети из самых разных слоёв общества. И даже такие вот высокопоставленные детишки, которых нужно на время скрыть, пока родители заминают устроенный ими скандал. – Илья не показался мне нестабильным, – тяну задумчиво. Я сама – куда более нестабильная, если сравнивать. – Но это не значит, что так оно и есть, – пожимает плечами Еленка. – Был бы стабильным, не потерял бы голову из-за драки с Богданом. Тут мне крыть нечем, потому я молчу. Женщина ещё немного мнёт мои мышцы, после чего распрямляется и натянуто улыбается мне. Отвечаю ей тем же и оглядываюсь на Богдана. – Он, правда, к утру очнётся? На этот раз медсестра улыбается куда искренней. – Правда. Как и сказала, он сильный мальчик. Всё будет хорошо. Она сжимает моё плечо, после чего уходит. – Мы близки к провалу, Штирлиц, – хмыкаю невесело, беря Богдана за руку. – Так что приходи в себя скорее, – прошу. – Хоть глаза твои красивые увижу напоследок.