Глава 10

Богдан Сознание возвращается рывком. Не мягко, не постепенно, а так, будто меня со всего маху выдрали из глубины ледяной воды и швырнули обратно в тело. Я втягиваю воздух резко, как утопающий, и сразу же жалею – вдох обжигает изнутри, будто в горло засунули наждак. Боль не вспыхивает. Она уже там. Старая, вязкая, густая, будто кто-то забил мне между позвонков ржавый лом и теперь медленно прокручивает. Нервы, как оголённые провода. В висках – глухой, давящий гул, будто мотор заведён на пределе. Я пытаюсь сглотнуть. Горло скрипит. Воздух режет. Пахнет стерильностью медблока: антисептиком, холодным металлом, чем-то синтетическим… и под всем этим – тонкая, упрямая, до боли родная нота. Её. Моей ведьмы. Запах тёплый, как свет. Её кожа. Её волосы. Её дыхание. Твою мать… значит, не приснилось. Пальцы, деревянные и чужие, шевелятся с усилием, как будто кто-то привязал к ним груз. Грудная клетка поднимается рывками. Веки тяжелы, словно к ним привязали гири. Но я всё-таки открываю глаза – медленно, болезненно, сквозь хруст собственного тела. И первое, что вижу… Влада. Спит, уткнувшись лбом в край моей кровати, волосы раскиданы по матрасу, рука лежит на моём запястье – маленькая, тёплая. Не отпускает. Пальцы чуть подрагивают, будто даже во сне держится за меня из последних сил. Пока смотрю на неё, всё отчётливее понимаю, как-то колет где-то внутри. Нехорошо. Слишком… много чувств сразу. Слишком остро. Слишком близко. Моя ведьма пробралась в медблок. Зачем? Я знаю зачем. Я не идиот. Хочу сказать её имя. Но из горла вырывается сдавленный хрип. Но ей и того хватает. Она вскидывает голову. Резко. Как будто её ударило током. – Богдан?.. Голос сорванный. Глаза огромные, блестящие, полные такой бешеной тревоги, что у меня внутри что-то проваливается. Я пытаюсь сказать хоть что-то, но даже губы слушаются плохо. Она и не ждёт слов. – Ты… очнулся… Наконец-то, очнулся… Она сглатывает, губы дрожат, и прежде чем я успеваю сообразить, она наклоняется и целует меня в щёку. Быстро, испуганно, будто боится, что я растворюсь, если прикоснётся дольше. Потом её руки – тёплые, нервные. Они проходят по моему лицу, щеке, шее, проверяют дыхание, температуру, импульс, словно она медик, а я – пациент, которого боится потерять. Она суетится, как маленькая напуганная зверушка, и от этого мне хочется одновременно и смеяться, и выть. Я тупо улыбаюсь. Не могу иначе. Хотя нет. Стоит ей прикусить губу, как в разуме, будто столкновение – дежавю. Там, где она вот точно также кусала губы. А на фоне – зимний холод, хруст стекла, Романов… и то, как она стояла в окне, белая, как снег вокруг, пока я не отключился, вырубленный охраной. Эта картина падает в память тяжёлым, ледяным комом. Она тоже замечает, как я меняюсь. Только делает выводы абсолютно не те. Глаза испуганно расширяются, в них растёт паника. – Что? Что с тобой? Тебе плохо? Чёрт, точно! Надо за Еленкой сходить. Подожди, я сейчас. Я быстро. Она уже пытается выскользнуть, но я перехватываю её ладонь. Маленькую. Тёплую. Упрямую. – Н-не… – выдавливаю с трудом, язык ворочается тяжело и непослушно, будто чужой. – Не надо. Влада оборачивается. Рыжие волосы, как всполохи огня, взлетают и вновь падают на её плечи, будто обнимая, когда она шагает обратно ко мне ближе. – Ты почти всю ночь пробыл без сознания, нужно убедиться, что с тобой всё хорошо, – шепчет обеспокоенно. Но уходить больше не спешит. Вновь берёт меня за руку. – Я так волновалась, – признаётся ещё тише. Кажется, хочет ещё что-то сказать, но по итогу молчит. Садится на стул, на котором пребывала до этого. – Твой папа тоже прибыл. Был здесь в начале ночи. Потом ушёл смотреть записи с камер. Так что, вполне возможно, мы с тобой видимся в последний раз, – хмыкает. Она храбрится, но глаза выдают. В их глубине плещется страх. Камеры. Чтоб меня… Боль в позвоночнике усиливается так, будто кто-то давит мне на ребра изнутри. Сухой воздух режет горло. Тело становится тяжелее, словно меня снова прижали той силой, что некогда рванула наружу и помогла прийти в себя. – Он тебе что-то сказал? – Нет. Он не знает, что я здесь. Я спряталась под кровать. Теперь моя ведьма улыбается, слегка смущённо и растерянно, проводит пальцем у виска. А у меня аж ладони зудят, так нестерпимо хочется повторить этот путь. И не только пальцами. Губами. Всей душой. Но пока мне удаётся только приподняться на подушке. И то исключительно благодаря тому, что ведьма помогает, подхватывая, поддерживая. В итоге получается не просто приподняться, а притянуть её ближе. Так близко, что её дыхание касается моей шеи. – Если бы он что-то реально нашёл на записях, давно прибежал бы с воплями, что сносит эту школу, – усмехаюсь тихонько ей на ухо, прежде чем наконец поцеловать в висок. Мелочь. Пара сантиметров. А ощущается, будто я свернул гору. – Или вынашивает план похуже, – хмыкает ведьма, укладываясь рядом на постель. Хрупкая фигурка не занимает много места, умудряется удобно устроиться под боком. – У него нет столько терпения. Или в кого я такой неуравновешенный, по-твоему? Уж точно не в мать, – улыбаюсь в ответ. Влада вздыхает, устраивается удобнее щекой на моём плече, переплетает наши пальцы. – Нет. Ты точно не такой, как отец. Ты гораздо-гораздо лучше. Во всём. – Не стопроцентно – однозначно, – соглашаюсь с умным видом. – А ты просто слишком предвзята, – подшучиваю над ней следом. Сухое режущее ощущение в горле постепенно сходит на нет. Дышать становится проще. Давящее чувство чего-то нестерпимо тяжёлого тоже пропадает. Хотя кое-что, засевшее в моей голове с момента пробуждения, всё же так никуда и не девается. Да и как избавиться от этого воспоминания, если оно поселяется под кожу, подобно тлеющим углям? – Как ты там оказалась? – добавляю через паузу. – В том классе. С ним. С Романовым. Чувствую, как тело ведьмы напрягается, но отвечает она спокойно: – Я шла к тебе, но он меня перехватил и затащил в тот класс. Увидел твои отметины на шее, расстроился. А потом пришёл ты, – делает паузу, после чего едва слышно добавляет: – Прости. Последнее звучит где-то за стеной долбанувшего в висках пульса. Гораздо ярче отпечатывается совсем другое. – Расстроился, – повторяю за ней. Теперь это так называется? Словно мы на детском утреннике, и ему конфет недодали… – Ну-у… он рассчитывал на нечто большее. А ты для всех жених Марго и летом ваша свадьба, так что произошедшее между нами выглядит и правда довольно неправильно со стороны незнающего всей сути. Вот он и… расстроился. – И с чего бы ему рассчитывать на это нечто? – бурчу недовольно, пропустив мимо ушей всё остальное. На самом деле я знаю ответ. А она как раз вряд ли. Ну, это если я прав… Но лучше бы нет. Пока же ничего не остаётся, как ждать, что скажет Влада. – Ну… – тянет она смущённо. – Возможно, я дала ему повод до того, как мы с тобой помирились. На меня больше не смотрит. А вот я наоборот – смотрю исключительно на неё. Долго. Пристально. Внимательно. – Возможно? – уточняю, щурясь. – Только “возможно”? То есть, ты ещё и не уверена? – На самом деле я ему сразу говорила, что рассчитывать со мной ни на что особенное не стоит. Но он, похоже, всё равно остался при своём. Тлеющая углями под кожей тихая ярости припекает явнее. Как те же угли, на которые подул ветер, распаляя почти погасшее пламя. “Я знаю, кто ты. И знаю, что ты делаешь. К чему это всё”, — звучит моим голосом из прошлого в адрес ублюдка Романова. “И что?” – усмехается он мне в ответ. “Только по одной причине я не выследил тебя раньше, чтобы сломать твой хребет, урод. Знал, что ты сам появишься…” Это воспоминание жжёт разум наряду с ещё одной мыслью. Сказать ей? Или же нет? Решаю, что нет. Рано. И без того у неё переживаний выше крыши. – Насчёт моего отца – не переживай, я всё решу. Он от тебя отстанет, – заверяю девушку вместо всего того, что царит в моей голове. Она ничего не отвечает на это, прижимается ближе ко мне. – Еленке надо сказать, что ты очнулся, – возвращается к изначальной теме. – Нужно убедиться, что эта ваша “красная метка” никак тебе не навредила. – Что? Уже всё? Так быстро надоел и не терпится избавиться от меня, сбагрив медичке? – фыркаю встречно. Ведьма тоже фырчит. – Дурак. И это единственное, что она произносит. Хлопает дверь. Доносятся голоса и шаги. Влада моментально напрягается. – Вы сказали, к утру он очнётся, – плещет недовольством отец. – Я ещё не проверяла. Не успела. Он же не единственный ученик под моим наблюдением, – сбивчиво и не менее ворчливо оправдывается Еленка. Девушка буквально скатывается с постели на пол, забиваясь в угол под кроватью. На мгновение перед глазами мелькают её пальчики, поправляющие простынь, после чего затихает не только её возня, но и дыхание. И до того резво она всё это проворачивает, что я только пальцами по воздуху провожу в бесполезной попытке поймать свою беглянку, а её давно рядом нет. Слышу, как отец с медсестрой проходят между койками. Тяжёлые мужские шаги – неторопливые, уверенные, с тем самым властным нажимом, от которого всегда хочется сжать зубы. Шаги Еленки легче, быстрее, но нервнее – она буквально семенит за ним, пытаясь угнаться. Я прижимаю ладонь к матрасу – чтобы почувствовать хоть какое-то движение от ведьмы подо мной. Ничего. Она затаилась так, будто растворилась в полу. Но не успеваю я толком посожалеть об этом, как перед моей кроватью появляется широкая фигура отца. За его плечом – медичка, торопливо поправляющая свой белый халат, будто и впрямь бежала всю дорогу. Еленка подходит ко мне вплотную, проверяет зрачки маленьким фонариком, щупает пульс, поправляет датчики, наличие которых на мне я осознаю в принципе только сейчас. – Сознание ясное, – сообщает уже спокойнее. – Давление чуть выше нормы, но после транквилизаторов это абсолютно естественно. – Уверены? – холодно бросает отец. – Абсолютно, – отвечает она и уходит к шкафчику с медикаментами, оставляя нас вдвоём. Даже не пытается притвориться, будто ей срочно нужно что-то найти. Она делает вид, но делает это слишком правильно: отходит ровно на такое расстояние, чтобы не подслушивать разговор в открытую, но достаточно близко, чтобы в случае чего успеть вмешаться. Она специально поворачивается к нам спиной, шуршит упаковками и перекладывает инструменты чуть дольше, чем требуется – не столько потому, что что-то ищет, сколько потому что понимает, кому она сейчас оставляет пространство. Впрочем, мой отец из тех, кому наплевать. Он не садится. Не расслабляется. Стоит ровно так, как стоит мужчина, привыкший отдавать приказы, а не вести беседы. И никаких тебе: “Здравствуй, сын. Я рад, что ты жив”. – Что произошло? – интересуется ровно. – Не самый удачный вечер в моей жизни, – пожимаю плечами. Его взгляд становится тяжелее. – “Не самый удачный вечер”, в котором ты разнёс полкласса, выбил окно, вырубил охрану и был уложен красным транквилизатором, – перечисляет спокойно. – Потрясающая формулировка. Ты прям на глазах взрослеешь, Богдан, – продолжает уже с сарказмом. – И юмор у тебя становится всё хуже. Я молчу. Он продолжает: – Драку начал ты? Не вопрос на самом деле. Констатация факта. Факта, подтверждение которому он от меня ждёт, выдерживая пауза после обозначенного. Что ж, не буду разочаровывать… – Да, – отвечаю. – Почему? Последующая тишина давит похлеще его яростно буравящего меня взгляда. Под кроватью едва слышно замирает чужое дыхание. А может, мне это только кажется, ведь лишь я один знаю, что моя ведьма там. – Не сдержался, – выдыхаю. – Бывает. Кажется, или его глаз реально дёрнулся? Совсем чуть-чуть. Это у него вместо крика. – Я пересматривал камеры, – произносит он медленно. Продолжать не спешит. Держит ещё одну паузу. Но на этот раз я не ведусь. Я ничуть не преувеличил, когда сказал Владе, что если б Владислав Вяземский что-то реально нашёл на записях, давно прибежал бы с воплями. И заранее приготовленным приговором. А не вот это вот всё. Раз ведёт беседы, значит, ещё копает… – Сбой системы произошёл ровно в тот момент, когда всё началось. Забавно, не находишь? – как я и предполагаю, продолжает. – Нет, – бросаю лениво. – Я тоже, – голос родителя становится жёстче. – Поэтому я задал тот же вопрос Захару. И теперь задаю тебе. Из-за чего началась драка? Конечно же, не сообщает о том, какую из версий выдвинул младший братец. Ждёт, когда я напрягусь в необходимости, чтоб наши с Захаром версии сходились. Ага, мне уже давно не четыре – покупаться на такой дешёвый развод… Мой ответ не меняется: – Из-за него. Отец делает ещё шаг. Теперь стоит почти рядом с кроватью. Ему достаточно наклониться, и он увидит торчащий угол простыни. Но он не наклоняется. Он смотрит только на меня. – Из-за Романова? – уточняет. – Да. – И чем именно он тебя вывел? Я стискиваю зубы. Кривлюсь. Напоказ. – Он меня давно раздражает. – Раздражает, – деланно снисходительно повторяет отец. – Для драки такой силы нужна причина посерьёзнее, чем раздражение. Разве нет? – Кому-то, может, и нужно. Но не мне, – пожимаю плечами. – Я его уже предупреждал завалить своё хлебало. Он не послушал. А я не привык повторять. И ведь даже практически не вру. Скорее недоговариваю. Отец подаётся вперёд едва заметно – этого движения достаточно, чтобы воздух в палате стал тяжелее. В этом нет крика. Крики ему не нужны. Его молчание хуже. Он смотрит так, будто лично способен выжечь из меня правду, если я хоть чем-то не совпаду с ожидаемым ответом. – Предупреждал, – повторяет он тихо. – А потом решил перейти к действиям? – Могу повторить и сейчас, – бросаю так же лениво. – Если он снова полезет. В конце концов, это далеко не первая, и даже не десятая моя драка в этой школе. Разве что прежде не попадалось воистину равных в качестве мальчиков для битья. Ему не нравится мой тон. Мне – плевать. – Ты понимаешь, к чему всё это может привести? – его голос становится ниже. – Драка такого уровня – не обычная потасовка. Подключена охрана. Пострадали люди. Директриса уже подготовила отчёт. Совет школы будет в ярости. Ты хоть знаешь, чей он сын? Этот Романов. – Ну, допустим, предполагаю. И? Он будто не слышит. Или слышит, но специально пропускает. – Охрана доложила, что вы оба были в состоянии потери контроля, – продолжает отчитывать меня своей ледяной строгостью. – И что, если бы не красная серия транквилизаторов, вы бы разнесли весь двор. – Возможно, – не отрицаю. – Возможно, – повторяет он за мной, но уже с издёвкой. – Тебя опять заносит, Богдан. – Если ты хочешь, чтобы я извинился, – бросаю, – то нет. Такого не будет. – Я хочу, чтобы ты объяснил, – поправляет с нажимом отец. – Дай мне хоть один обоснованный повод, чтобы я мог тебя защитить. – Защитить от чего? – Как минимум от исключения из этой школы. – Вряд ли во всей стране найдётся хоть ещё одна, в которую меня примут после такого исключения. Чем не повод? Да, переступаю опасную грань. Тем более, что в чём-то отец реально прав. Одна только мысль, что меня реально исключат и тогда придётся опять оставить ведьму одну – худшая пытка, которой только можно подвергнуть. – Хорошо, я тебя услышал, – сквозь зубы цедит Вяземский-старший. – То есть то, что новая подружка Романова – та самая рыжая заноза, которая чуть не испортила тебе всё будущее… Она вовсе ни при чём? Влада Богданова с этой вашей дракой никак не связана? Вот оно. Прилетело. Дошло до сути. Он говорит спокойно, почти буднично, но мне хватает одного слова “рыжая”, чтобы внутри дрогнуло. Не выдаю ни дыханием, ни взглядом. Смотрю ему прямо в глаза. – Никак, – отвечаю холодно. Отец всматривается так пристально, будто пытается раздавить меня этим взглядом. – Уверен? – Абсолютно. Он выдерживает очередную паузу. Длинную. Тягучую. Даже Еленка где-то там за спиной перестаёт шуршать упаковками, будто тоже ждёт. – Странно, – произносит он медленно. – Потому что обычно именно женщины становятся причиной потери контроля. Особенно – у тех, кто не умеет держать себя в руках, – заканчивает с вполне однозначным намёком. – Тебя послушать, так я с ползунков конченный бабник, – фыркаю встречно. Отец слегка склоняет голову, будто делает пометку у себя в уме проверить и эту слетевшую с моих губ информацию. – Ладно, – произносит он ровно, наконец, оставляя тему. – Вернёмся к этому, если выяснится обратное. В его голосе достаточно прозрачная угроза. Узнает – переломает всех. Не только меня. Не только Илью. Её тоже. В последнем я больше не сомневаюсь… Следует ещё одна долгая пауза. Владислав Вяземский будто решает, закрывать ли тему или вдавить поглубже. Но вместо этого делает шаг назад и меняет направление удара. – И последнее, – говорит он так спокойно, что у меня внутри всё сжимается. – Где твоя невеста? Марго. Я хотел поговорить и с ней. Но не могу её найти. Невольно фыркаю. – Серьёзно? Если ты вдруг забыл, я только что из отключки. Откуда мне знать? Он смотрит на меня ещё пару секунд, будто решая, верить или продолжать копать. Затем коротко кивает. – Хорошо. Надеюсь, ты понимаешь, что разговор между нами не закончен. Я ещё вернусь. Отец уходит, но моя ведьма и тогда не спешит выползать из своего укрытия. Лишь когда вдалеке хлопает дверь, а затем возвращается медсестра, она робко выглядывает наружу. – Ушёл? – шепчет едва слышно. – Ушёл, – кивает Еленка. – Прости, не успела предупредить. Но ты молодец. Быстро сообразила. Влада тихо выдыхает и выползает из своего укрытия. Мне же ничего не остаётся, как тихо охреневать от открытия, что эти двое оказывается сговорились. Так вот как она в медблок попала. Хм… Интересно. – Давно очнулся? – обращается женщина уже ко мне. – Нет. Буквально перед вашим появлением, – отзывается ведьма вместо меня. Медсестра одаривает её укоризненным взглядом, на что она мило улыбается. – Простите, не успела позвать, – сообщает тем же обманчиво невинным тоном. Чем и заслуживает очередной, полный порицания взгляд. Недолгий. Уже через полминуты всё внимание женщины сосредотачивается на мне. – Ноги чувствуешь? Есть где-то сохранившееся онемение? – интересуется, глядя в монитор рядом, фиксируя мои показатели в своём планшете. – Нет. Всё нормально. – Встать можешь? – Ещё не пробовал. – Пробуй, – велит мне. – Вернусь через пятнадцать минут, – добавляет, а через короткую паузу обращается уже к ведьме: – А вам, юная леди, пора на выход. Вряд ли нам всем и дальше будет так везти. Скоро в школу не только отец Романова, но, говорят, и министр Градский тоже прибудет. – Романов тоже проснулся? – Нет, ещё нет. В том и беда, – вздыхает Еленка. Да с таким видом, словно беда случится именно с ней. А на наши недоумённые взгляды поясняет: – Охрана переборщила с дозировкой. Превысили вдвое. – То есть, если повезёт, он преставится от передоза? – слетает с губ само собой. – Богдан! – звучит возмущённое сразу от обеих. А что Богдан? Так бы многим однозначно проще стало. Что я, конечно же, оставляю при себе. Лишь самодовольно ухмыляюсь. – И вообще, если бы был передоз, то сразу бы случилось. А так… просто в коме до конца жизни может остаться мальчик, – бурчит себе под нос медсестра, наконец, исполняя своё обещание уйти на пятнадцать минут. Резиновая подошва шаркает по полу и быстро удаляется. А вот моя ведьма уходить не спешит, но и ко мне оборачиваться – тоже. На её лице читается неприкрытое переживание. Она потирает ладошки о спортивные штаны, кусает губы, слегка хмурится. Почти уверен, если бы не я, уже бы стояла у постели Романова. Собственно, лишь то, что я для неё очевидный приоритет, и спасает нас обоих от вспышки моего раздражения из-за такого её поведения по отношению к мудаку, который даже одного вдоха её не стоит. – Все знают, чем рискуют, когда калечат охрану, – морщусь брезгливо. И когда лезут к моей любимой, между прочим, тоже. – Он сам нарвался, – добавляю через паузу. – Я знаю, – вздыхает девушка и возвращается ко мне. – Давай помогу подняться, – предлагает, вновь улыбаясь мне как прежде: ласково и нежно. Не то чтоб мне нужна была помощь, но кто ж откажется от новой порции долгожданных прикосновений? Уж точно не я. Вот и киваю. – Обещай больше так не делать, – просит она. – Обещай больше не разговаривать с ним. И не обниматься. Даже близко не стоять. И не близко тоже. И вообще даже не смотреть на него. И не вспоминать. И… – призадумываюсь, чего бы такого ещё добавить к своему списку встречных требований. Не додумываю. Влада весело смеётся и целует меня в губы. – Ладно, не буду, – сообщает уже после тихо. – Я тебя люблю, мой ревнивый маньячелло. – Это потому что ты ведьма, приворожила меня. Ничего не могу с собой поделать, – возвращаю ей вместе с ответным поцелуем. – Так тебе и надо! – снова смеётся. – Разве я жалуюсь и чем-то недоволен? – поддерживаю. Хотя по факту поддерживает скорее она меня. Пока я, будто пенсионер с переломанным позвоночником, пытаюсь совладать с собственным организмом, вставая на ноги. Где-то по пути с меня сваливаются не только более ненужные датчики отслеживания жизненных показателей, но и простынь, а ведьма в один миг вспыхивает, будто спичка. Румянец разливается от щёк до самых кончиков ушей, пока до меня запоздало доходит тот факт, что я, оказывается, совсем без одежды. Ведьма спешно наклоняется, чтобы поднять моё прикрытие и вернуть на место, то есть на меня. Оборачивает белую ткань вокруг тела и завязывает два конца на правом плече, на манер римской тоги, чтобы та с меня больше не спадала. – Простите, мой цезарь, лаврового венца нет, но, уверяю, вы и без него выглядите как божество, – сообщает попутно с ехидной ухмылкой. Не спорю. Требуется немало усилий, чтобы сохранять равновесие. Вот же… дрянная хренотень! Раз уж до сих пор не отпускают последствия. – Плохо? Голова кружится? Тошнит? – конечно же, замечает моё состояние Влада. – Ага, – не отрицаю. – Срочно нужно ещё как минимум два твоих поцелуя, они у тебя целебные, – теперь уже я ухмыляюсь. Ведьма мило краснеет и качает головой. – Ты иногда такой дуралей, Богдан Вяземский, – укоряет. Но желаемое я получаю. Правда всего один и не особо продолжительный. Но вкусный до отвала башки. Почти ненавижу этот мир, когда она отрывается от меня. – Лучше? – уточняет моя ведьма хриплым голосом, продолжая обжигать мои губы своим дыханием. – Немного, – сознаюсь. – Повторим? И вот тут меня ждёт облом. – Сразу, как только тебя выпишут, – пресекает она все мои зародившиеся надежды на корню. Кажется, собирается ещё что-то добавить, но тут возвращается медсестра. Как-то подозрительно быстро отпущенные нам пятнадцать минут истекают. – Я разве не сказала, что тебя не должно быть здесь к моему возвращению? – одаривает угрюмым взглядом ведьму. – Она помогала мне встать на ноги, – оправдываю скорее больше себя, чем её, это ведь из-за меня Влада всё ещё никуда не уходит. Разумеется, Еленке глубоко фиолетово. Продолжает многозначительно смотреть на Владу, притопывая ногой, упирая руки в бока. – И не смотри на меня так! – велит на её умоляющий взгляд. – Я и без того позволила тебе здесь всю ночь пробыть. Или хочешь, чтобы его отец всё-таки прознал о вас с ним? – кивает в мою сторону. – Или пропустила мимо ушей все его предупреждения на свой счёт? Увидитесь после уроков. Заодно обсудим твои анализы. – Анализы? Что ещё за анализы? – хмурюсь уже я. – Надо же мне как-то прикрыть её присутствие в медблоке, если вдруг кто-то об этом узнает? – отвечает женщина, не сводя глаз с ведьмы. Та вздыхает и кивает. – Хорошо. Вы правы, – поднимает на меня свой взгляд. – До встречи после уроков тогда, да? – уточняет с натянутой улыбкой. Я тоже улыбаюсь ей в ответ. Ведьма делает шаг от кровати… и замирает. Будто что-то тянет её обратно – тонкая нить, натянутая между нами. Она оборачивается через плечо, и я почти слышу, как эта нить звенит в воздухе. Медленно возвращается, ближе… ещё ближе. Смотрит на меня снизу-вверх – глазами, полными всего сразу: облегчения, усталости, страха, того самого упрямого тепла, которым она меня и рушит, и собирает обратно. Её дыхание касается моей кожи раньше, чем она сама. Чуть приподнимается. Неуверенно, словно боится, что я исчезну или рассеюсь, как дурной сон. И тянется. Касание её губ – короткое, мягкое, почти невесомое, но от него внутри всё распахивается так, как если бы кто-то ударил по рёбрам с внутренней стороны. Поцелуй выходит таким, будто она пытается поставить точку, но выходит многоточие – бесконечное, тянущееся, оставляющее выжженный след на губах. – Люблю тебя, – едва слышно шепчет она, и эти два слова ударяют куда-то в грудь, под рёбра. Прямо в то место, где, по всем законам логики, должно быть пусто. Ведьма разворачивается резко, явно боится передумать, и почти бегом летит к выходу. Так же на ходу бросает Еленке тихое, торопливое: – Спасибо. Дверь хлопает так, что дрожит стекло. А может на самом деле дрожит всё внутри меня, поэтому так кажется. Еленка ещё секунду смотрит ей вслед, и в её взгляде нет ни раздражения, ни усталости – только понимание. И что-то, похожее на предупреждение. Потом она переводит этот взгляд на меня, прищуривается и почти сквозь зубы произносит: – Ты просто обязан сделать так, чтобы она не пожалела об этом своём выборе. Мы молча смотрим друг на друга. Я – на неё. Она – на меня. И впервые за долгие месяцы мне нечего ответить с наглостью, ухмылкой или очередной дерзостью. Ни одного колкого слова, ни одной бравады. Потому что впервые это звучит не как чужое требование. А как приговор, с которым я согласен. Он мне подходит. До последней капли. Влада Хочется спать. Но я сижу в классе, слушаю бубнёж учителя истории. Низкорослый мужичок в сером костюме стоит у доски и скучно рассказывает о Великой Отечественной под тихие переговоры таких же, как и я, не заинтересованных слушателей. Всё больше клонит в сон. Но это скорее от голода, чем от усталости. Я же только ночью перекусывала двумя пирожками с чаем, предложенными сердобольной Еленкой, и всё. Утром в столовую на завтрак так и не дошла. Не успела. И теперь страдала, как никогда, отсчитывая невероятно долгие минуты до долгожданной перемены. Шуршит бумага. Пахнет чернилами, парфюмом и медовыми булочками с корицей… Боже, это невыносимо! Я даже знаю от кого так вкусно пахнет! Не приятно, а именно вкусно! От Марго. Она сидит за одной партой с Захаром, зло выводя ручкой что-то в тетради под его широкую ухмылку. Похоже брат Богдана решил окончательно довести девушку до психоза, судя по её красным от гнева щекам. Я же глядя на них, могу думать только о том, насколько нагло будет попросить у них выпечку. Она точно есть. Я знаю. Чую. И она мне нужна. Зато я дождалась, когда Богдан очнётся… Но как же хочется есть. Аж до трясучки! Я едва дожидаюсь, когда прозвенит звонок. Срываюсь с места, на ходу запихивая учебные принадлежности в сумку. Несусь в столовую на всех парах. Хорошо, там сейчас никого, и я очень скоро получаю свою порцию завтрака под ворчание поваров из-за моего опоздания. – Анализы сдавала. Надо было натощак, – оправдываюсь перед ними с натянутой улыбкой. А получив поднос, падаю за первый ближайший столик и под удивлённые и сочувствующие взгляды работников, набрасываюсь на кашу, как невменяемая. Но мне плевать. Наконец-то! Еда! Я буду жить! Настолько увлекаюсь, что пропускаю появление ещё двух личностей. Лишь когда они оказываются рядом. – Так-так-так, вы посмотрите, кто здесь… – тянет одна из них знакомым голосом. Ей вторит другой – не менее знакомый. – Да это же убогая! А подняв глаза, я наконец признаю в говорящих подруг Марго. Тех самых, из-за которых чуть не умерла два месяца назад. Тёмные локоны, как и всегда, завиты в тугие кольца и красиво уложены по длине втянутым в коричневую форму плечам. На лицах безупречный нюдовый макияж. А в тёмных глазах неприкрытая ненависть светится. Внутри всё резко ухает вниз. Тело морозным инеем покрывается. Невидимым, но ощутимым. Как если бы я опять оказалась на балконе, мокрая с головы до ног, а зимняя стужа впивалась в кожу кусачими мурашками. Разве эти две ненормальные не должны находиться на домашнем обучении до самых экзаменов? Богдан же самолично с директором договаривался по этому поводу. Их и других участников того события выгнали из школы без права восстановления. Тогда что эти две нахалки здесь делают? – Что? Твой скудоумный мозг никак не может справиться с осознанием, что мы снова здесь? – замечают они мою растерянность и хмурость. – Ничего, мы тебе поможем, – обещают следом, нагло ухмыляясь. Какая уж тут еда после такого… Весь аппетит отбивают, заразы, своим появлением. – Лучше себе помогите, – отвечаю, откладывая ложку в сторону, и добавляю язвительно: – мозг нарастить. В глазах обеих вспыхивает ярость. – Что ты там вякнула, убогая? – шипит зло блондинка. – Давно с крыши не летала? – вставляет брюнетка. – Совсем страх потеряла? – Или пока нас не было, поверила в свою исключительность? – Так мы быстро напомним тебе, где твоё место. Вздыхаю. И поднимаюсь на ноги. – Лучше о своём вспомните, – отзываюсь язвительно. – И о том, чем в прошлый раз закончились наезды на меня. – О, мы помним. Всё помним. – И за это ты отдельно поплатишься. – И Богдан тебя на этот раз не спасёт. – Ты ему больше без надобности. – Что хотел, он получил. – Теперь тебя некому прикрывать. Я на это только шире ухмыляюсь. Не то, чтоб меня не волновали их угрозы. Волнуют. Правда. Но показывать этого я им не намерена. Раньше не позволяла себе ничего такого и сейчас не собираюсь. – Вам больше заняться нечем? – спрашиваю со вздохом. – Так давайте я вам помогу. А затем, пока они не опомнились, беру поднос со стола с недоеденной кашей и недопитым какао и отдаю его им в руки, заодно сдвигая их в сторону с прохода. – Уберите, раз уж здесь. Те такого от меня не ожидают, а потому в самом деле отходят. Я же не жду, когда до них дойдёт всё произошедшее, и что я теперь далеко не так слаба, как прежде, изменения дают о себе знать, делая меня если не равной им по силе, то близко к тому, спешным шагом покидаю столовую. Вашу ж матушку, откуда они здесь взялись? Как умудрились вернуться? Директор может и уступает капризам богатеньких родителей некоторых деток, но не настолько. Тогда кто такой важный вмешался, кому она не смогла отказать? За спиной слышится громкий яростный крик, звон битой посуды, и я перехожу на бег. Гордость гордостью, но жить всё же хочется больше. Интересно, будет слишком слабостью выглядеть, если я пожалуюсь на них Богдану или Лёшке с Захаром? Лучше, наверное, Лёшке. Чтобы не подставлять маньячелло с его братом перед их отцом и Градским. – Стой, дрянь! Пожалуй, что пофиг: слабо или нет жаловаться кому-то! Да и Лёшка наверняка сейчас как раз зол и расстроен из-за побега Миры, ему будет только в радость душу отвести таким образом. В любом случае, выбирать мне не приходится, а потому я уверенно вбегаю в соседний класс, где находится параллель. И очень стараюсь не думать о будущей реакции Богдана на мою выходку, ведь я буквально падаю на колени Лёшки под обалделый взгляд всех присутствующих. – Спаси меня! – шепчу ему на ухо, крепко обнимая за шею. Ну а что? Суровые времена требуют таких же решений! Не в медблок же к Богдану мне в самом деле бежать? Лёшка застывает изваянием в шоке от моего поступка. Но руки по инерции обнимают в стремлении защитить. Собственно, я в нём и не сомневалась. А уж когда вслед за мной в класс вбегают подружки Марго, то он и вовсе усиливает хватку. Воцаряется тишина. – Охренеть, – разрывает её голос Лёхи через паузу. – И что хотим? – интересуется сухо и мрачно следом. Не вижу девушек, но почти уверена, что обе кривятся. – Поговорить хотим с Богдановой, – становится ответом от одной из них. – Так же, как уже однажды это сделали? – замечает грубо сидящий рядом Тим. – Вот как раз об этом и хотели поговорить. Отчаянные. Даже я, не видя, чувствую, как парни подбираются, готовые растерзать их, если придётся. Но не успевают. Девушки отвлекаются. – Марго! – громко и радостно выкрикивают они, исчезая из кабинета, как не было. Я шумно выдыхаю. И от Лёшки отстраняюсь. – Спасибо, – шепчу, косясь на выход из класса. Лёшка с Тимом кивают. Первый ещё и ладонью по моим волосам проводит в успокаивающем жесте. – Не боись, красотуль, они тебя больше не тронут, – обещает. Киваю. Но иррациональное чувство опасения из меня никуда не пропадает. Внутри всё нервно натягивается в ожидании всего плохого. А главное, меня теперь и защитить особо некому. Вряд ли Лёшка согласится быть со мной двадцать четыре на семь. Богдан тоже не может. А больше и некого просить о помощи. То, что девушки так просто не отстанут – это стопроцентно. Иначе бы проигнорировали меня ещё в столовой. Что уж говорить о том, что мы с ними живём на одном этаже. Вот же… не было печали… Я только расслабилась, наконец, за долгое время. И опять. Может я в самом деле проклята? Вопрос актуальный, как никогда, к слову. Ведь испытания нового дня на этом не завершаются. Не проходит и пары уроков, как меня вызывают к директору. Оповещение затихает, но я не спешу куда-то идти. Зачем мне к директору? Если только руководство школы не выяснило правду. Что драка случилась из-за меня. Руки мелко дрожат от одной только мысли о дальнейшем. Меня убьют, да? И попросить о помощи некого. Богдан в медблоке, Захар ещё после второго урока куда-то пропал. Лёшка… тоже не вариант. И без того вечно носится со мной, как курица с яйцом. Да и одно дело от учеников защищать, другое – от родителей его друзей. Незачем так парня подставлять. А потому я собираю вещи и иду одна сдаваться на милость директора и остальных. Да и к чёрту! Я не сделала ничего плохого. Не моя вина, что это кому-то не нравится. Вот только вся моя смелость быстро умирает под тяжестью взгляда Владислава Вяземского. Мы с ним сталкиваемся в секретарской. Он выходит как раз из кабинета директора. При виде меня замирает. А вместе с ним и моё сердце не бьётся больше. Карие глаза щурятся, а затем темнеют. Мои внутренности узлом от страха сворачивает. Но я смотрю в ответ прямо, не мигая, как и прежде. Да, я до жути боюсь этого человека, но это не значит, что сдамся. Он это тоже знает. Иначе бы не стремился так рьяно от меня избавиться с самого начала. До сих пор не верится, что это правда. Может он просто разыграл сына? Соврал. И на самом деле это никакой не яд был тогда. Что-то вроде красной метки. И что, что мужик смотрит на меня с самым убийственным выражением лица? Я тоже так смотрю на некоторых личностей, которые меня бесят. Бывает, что и на самого Богдана. Это же не значит, что я непременно попытаюсь от него избавиться? Никогда. – Ты, – произносит мужчина, шагая мне навстречу. Он шагает, я вынужденно отступаю. Владислав Вяземский высокий. Выше своих детей. И шире в плечах. Подавляет. Заставляет чувствовать себя мелкой букашкой у его ног. Но я смотрю прямо. Просто не могу иначе. Тело как парализует. Позвоночник костенеет, становясь несгибаемым. Мужчина же конечно воспринимает мой страх за очередной вызов. – Всё такая же дерзкая. Смотрю, тебя так и не научили почтению к старшим, – произносит, скривившись. – Научили, – отвечаю под бешеный шум собственного сердца. – Тому, что почитать и уважать старших, и не только их, нужно, если они того заслуживают. Ой, млин! Я это вслух сказала? Да я и правда отчаянная. Низ живота уже не только крутит, тянет болезненно от страха. И без того почерневшие глаза Владислава Вяземского теперь напоминают два бездонных провала. В тишине секретарской слышен хруст его кулаков. А мне кажется, это так моя шея ломается. Дышать тяжело становится. – Я знаю, что драка с Романовым случилась из-за тебя, – произносит он через паузу. – Знаю, что вы с ним видитесь. Но запомни: мой сын всё равно женится на Маргарите. Так что лучше отойди в сторону, – делает ещё одну паузу и добавляет куда более весомое: – Пока не зацепило. Угроза? Предупреждение? Намёк? Блеф? Не важно. Я просто судорожно пытаюсь придумать, что ему такого ответить, чтобы развеять сложившиеся опасения. В конце концов, то, что я была рядом с его сыном и Романовым во время драки, не значит, что она случилась из-за меня. Логично же? Но мысленно всё равно перекрещиваюсь и призываю все силы мира уберечь меня от будущего гнева. Вряд ли мужчине понравится то, что я скажу дальше. – Папенькиными сынками не интересуюсь, – кривлюсь брезгливо. – Мой парень должен иметь собственное мнение, а не сбегать при первых же трудностях, как это сделал ваш сын. Так что не волнуйтесь, не претендую. Мысленно прошу прощения у Богдана. Сказанное – первое, что в голову пришло, чтобы заставить его отца ослабить подозрения. Правда если то и выходит, то с дополнительными бонусами. Я прям жду, что мне сейчас прилетит по лицу, как Марго. Но нет, Вяземский сдерживается. Но теперь к ненависти прибавляется обещание и гнев. Который застывает, когда за моей спиной слышится тихий бархатистый смех. Язычками пламени проскальзывает по моей спине, заставляя обернуться. И мир застывает в моменте. Вот это красавчик! На вид незнакомцу лет двадцать пять. Шатен со стрижкой полубокс. Высокий. Стильный. Чёрные брюки обтягивают длинные ноги. Широкие плечи подчёркнуты тонким бежевым свитером. На шее повязан шарф в тон брюк. В руках – такое же чёрное пальто. Серые глаза смотрят на меня тепло и хитро. А затем он улыбается… Убийственно-очаровательно. Тонко. Остро. Словно кинжал в сердце вонзает. Но это совсем не пугает. Наоборот, ты ждёшь этого. Предвкушаешь. Наверное, так мог бы улыбаться сам дьявол. – Браво, малышка! Нельзя никому давать себя в обиду, – выносит комплиментом в мой адрес. И я понимаю, что покорена. Вот так просто. С одного взгляда. С одной улыбки. С одной лишь фразы. Интересно, кто он? Откуда взялся здесь? Чей-то брат, друг, жених? Если последнее, то та девушка настоящая счастливица. – Спасибо. Наверное, – лепечу, чувствуя себя дурочкой. Но реально же красивый! Идеальный! Я таких прежде не встречала. Блеск! Шик! Красота! Это всё он. – Не наверное. Точно, – подмигивает незнакомец. Затем и вовсе шагает ко мне ближе. Приобнимает за плечи, разворачивая обратно лицом к Владиславу Вяземскому. И я умираю в моменте от того, что плечи жжёт его тёплое прикосновение. – Я не представился, прошу прощения, – произносит всё тем же бархатистым голосом, от которого мурашки на коже возникают. Это просто преступление иметь такой красивый голос. Да и внешность. Богдан тоже шикарен, но этот парень… он вне конкуренции. Обычно мне у парней нравится что-то одно. В основном – глаза. Это моя главная слабость. Одна из подруг прошлого фанатела от кудрявых парней. Другая – от больших ладоней и длинных пальцев. В общем, всегда что-то конкретное. Но тут… тут всё идеально. Глаза, улыбка, смех, руки. Он как сошедшее с полотна произведение искусства. Смотрю на него и не могу насмотреться. Кто же он всё-таки такой? – Меня зовут Марк. Марк Владимирович. Романов. Романов? Он родственник Ильи? – Приехал навестить племянника? – уточняет хмуро Вяземский, заодно подтверждая мои мысли. В самом деле родственник. И рядом с ним я. Та, из-за кого Илья теперь чуть ли не в коме. Шикарно! Только мне могло так повезти. – И это тоже, – отвечает Марк. – Но на самом деле я здесь из-за неё, – привлекая меня ближе к себе. Из-за меня? – Из-за неё? – тоже удивляется Вяземский. – Ах, да, не до конца же представился, – вновь очаровательно улыбается мне мой защитник. По крайней мере, мне хочется считать, что это так. – Я не только дядя одному раздолбаю, но ещё и твой опекун, малышка, – подмигивает. – Мы с твоим братом служили вместе. Вот я и попросился, чтобы меня приставили тебе помочь. К сожалению, почти сразу я был вынужден уехать по контракту на границу, поэтому мы не смогли познакомиться раньше, и брат принял решение до моего возвращения поселить тебя в эту школу. Но теперь я вернулся и готов тебе во всём помогать без таких крайних мер воспитания. Последнее уже не для меня произносит. Для отца Богдана и вышедших в этот момент из кабинета директора Надежды Анатольевны и отца Марго. – Марк Владимирович, – здоровается устало женщина. – Вы тоже уже здесь. А ведь я искренне считала, что это именно она мой опекун. Точнее школа, которой она управляет. На деле же все совершенно не так. Но почему мне не сообщили? Решили, что и так сойдет? Все равно же заперта в этой их тюрьме, никуда не денусь. Что ж, с этим не поспоришь. Да и не важно уже. Куда важнее, что мой опекун знаком с Димой. – Так говорите, будто хотели бы видеть на моём месте моего братца, – усмехается он тем временем. Не знаю, кто кого там желает и не желает видеть. Я могу думать лишь о том, что сказал Марк. Он служил вместе с моим братом. С братом! – Вы дружили с Димой? – смотрю на него во все глаза. – Так точно, – отзывается парень с улыбкой. – Позывной «Пуля». Я из числа снайперов. А я принимаюсь вспоминать все рассказы брата, выуживая скудную информацию по этому поводу. И да, Пуля упоминался не раз в его речи. Тот, кто однажды даже спас ему жизнь, вытащив из-под обстрела. Дима говорил, что уже с миром успел попрощаться, но Пуля из снайперки снял всех врагов, а Молот и Пума утащили его в безопасное место. Отделался несерьёзной раной в бедро, благодаря напарникам. – Так вот вы какой… Пуля, – тяну едва слышно, разглядывая парня во все глаза. И только спустя бесконечность до меня доходит иное. Ликан! Марк Пуля – ликан! Мой брат служил бок о бок с мистическими существами, одним из которых теперь являюсь я сама. – Он знал? Что вы… ну… – Не человек? – легко считывает мой вопрос Марк и так же легко отвечает: – Да. И нет, мы его не обращали и никогда не предлагали такого. Да он и сам не хотел. Но, думаю, мы это всё можем с тобой и чуть позже обсудить, наедине. Хорошо? Точно! Совсем забыла о том, что у нашего разговора есть свидетели. Оборачиваюсь обратно к ним. Хотя всеми мыслями пребываю в том своём дне, когда мой брат погиб. И он, и родители. Вспоминаю, как он действовал. Уверенно, чётко, безошибочно. Словно знал, кто перед ним. И теперь понимаю – действительно знал. Не зря постоянно выдерживал дистанцию. И он мог убить того ликана. И наверняка убил бы. Не вернись я тогда обратно в дом и не отвлеки его… Вот же я дура! Самоуверенная идиотка, решившая, что может ему помочь. А на деле как раз погубила. Всё, как и думала прежде. Только теперь уверилась в этом. Это моя вина. Мой брат мог быть жив, послушайся я его. Прояви хоть раз смирение. Не иди я на поводу у своей безрассудности. Ведь чем я могла помочь, если так подумать? Дима опытный вояка, а я тяжелее кастрюли с супом ничего в руках не держала никогда. И храбрость моя – истинная дурость. И вот он результат. Все мои близкие мертвы. А я сама стала монстром, погубившим их. И вместо того, чтобы поумнеть и стать осторожней, продолжаю снова и снова искать неприятности и подставлять других. Богдана, Илью, Лёшку. А теперь ещё и Марка. Правда последнего если что и волнует, то уж точно не наезды присутствующих. Он смотрит на них с лёгкой иронией, выслушивая историю о произошедшем. – То есть парни подрались, и вы не придумали ничего лучше, чем накачать их транквилизаторами, влияющими на нервную систему? – уточняет с прежней усмешкой. – По-вашему, это смешно? – хмурится Вяземский. – По-моему, это тупо. Ну подрались пацаны, выпустили пар, что такого? Выдохлись и успокоились бы по итогу. Что за привычка вечно усыплять всех подряд? – Вы, кажется, не понимаете всей серьёзности случившегося, – строго произносит директриса. – Я видел записи, – перебивает её Марк. – И видел, что эти идиоты потеряли контроль, если вы об этом. Но так же я видел, что оба начали выдыхаться. Ещё несколько минут и сами свалились бы без сил. Нужно было всего-то подождать. А вы, как всегда. Сперва делаете, потом плачетесь родителям, какие их чада плохие, и как вам жаль, что пришлось применять к ним опасный для жизни препарат. В его голосе полно ехидства и брезгливости. Он их и не скрывает. Смотрит на Надежду Анатольевну с таким же уничтожающим видом. А затем добавляет то, что в буквальном смысле слова переворачивает мой мир с ног на голову: – Я забираю Илью. Как и Владу. Оба продолжат учиться в столичной академии. Как и положено по их статусу. Э-ээ, что?! Я не согласна!