Глава 12

Мороз

Узнать, кто такая Настя Сонцева, не составило труда. Москвичка двадцати двух лет, не замужем. Про специальности дизайнер интерьера, а по статусу – падчерица хозяйки отеля. О последнем, я кстати, догадывался. Уж очень уверенно девушка здесь себя вела. Как будто не раз была здесь. Но явно не зимой.

Так же я узнал, что отель готовится к продаже. Покупатель – какой–то ИП Ч.П. Татышев из Иркутска. У него на берегу Байкала несколько туристических баз, видимо, решил еще и здесь прикупить, расширить, так сказать, бизнес.

Я даже узнал сумму, на которой сторговались Алла Алисовна и этот ИП ЧП. В два раза дешевле, чем она предлагала мне.

Настя приехала сюда готовить дом к продаже. Я как представил, как эта маленькая, хрупкая девчонка будет одна тут в холоде и саже ковыряться в то время, как вся страна готовится к празднованию Нового года, что–то во мне дрогнуло. Меня еще не отпустило, что она едва не угорела, поэтому собрал добровольцев и сам лично впрягся в уборку ее дома.

Да, иногда сам офигеваю от своей доброты. Ну, пусть это будет мой новогодний подарок незнакомке. Надо иногда делать безумные поступки, они раскрашивают жизнь в яркие краски, добавляют эмоций в серую обыденность. Лера, кстати, мой порыв одобрила, а Михалыч так первый вызвался помогать, ребят смышленых подобрал.

Девчонка дерзкая, ершистая. Колючками так и норовит потыкать. Я в какой–то момент даже пожалел, что сунулся помочь, но решил, что ладно, потерплю, отступать не в моих правилах. Пусть уже быстрее приводит дом в порядок и уезжает в свою Москву, а я потом как–нибудь договорюсь с ИП ЧП о перепродаже мне «Северного сияния».

Стою у стены, стараясь сохранять привычную маску безразличия. Хаос, который устроила Сонцева, предсказуем. Рыжая мечется, руки в бока, голос звонкий, но немного дрожит от волнения и азарта.

– Всю мебель, которую можно спасти, оставляем в коридоре. Все, что разваливается, – немедленно вниз!

Приказ. Четкий, несмотря на волнение. Из нее вышел бы хороший руководитель. Предложить ей место управляющей в моем отеле? Михалыч давно просит помощника.

Настя ему явно нравится. Он на ее приказ кивает с неподдельным уважением и бросает нашим ребятам:

– Слышали хозяйку? Давайте, шевелитесь!

Хозяйка. В этом полуразрушенном царстве пыльных призраков она и правда выглядит королевой. Не в бархате и короне, а в засаленной куртке и с новой порцией сажи на щеке. Вот она тащит тяжелый резной стул сама, без помощи, хмурясь от натуги, но не позволяя никому его отнять.

– Я сама! – отмахивается от Шурика, что рванул помогать.

Она исследует дом как археолог. Каждый выброшенный журнал, каждую найденную пустую рамку она рассматривает, иногда замирая, будто слушая их историю. Где–то нашла старую жестяную коробку с пуговицами и смотрит на них так, будто нашла клад. Ее зеленые глаза в этот момент светятся ярчайшими изумрудами. Залипательно!

Мне все труднее отвести от нее взгляд. Чтобы уже не сильно палиться пялиться, делаю вид, что осматриваю целостность кабелей. Короткое замыкание, о котором я втайне мечтал до появления здесь Сонцевой, сейчас вообще не в тему.

Рассмотрев под потолком старую, явно аварийную люстру, Настя заявила:

– Ее надо снять, починить и повесить обратно! Она уникальна!

– Это экономически нецелесообразно. На это уйдут часы работы. Новую можно заказать в три клика, – вступаю я на путь защитника дома от старья.

Но она фыркает на мое замечание, подставляет под люстру стремянку и сама начинает откручивать ржавые болты.

Упрямая, бесстрашная, глупая девчонка!

Я замираю. Не из страха, что упадет или что ее ударит током. Из–за выражения ее лица. Полная концентрация. Деловой прищур. Решительность. Прикушенная нижняя губа от усердия.

Она возвращает к жизни то, что все остальные давно бы списали в утиль.

И у нее получается. С четвертой попытки, с помощью меня, Михалыча и Шурика, тяжелая конструкция снимается и осторожно опускается на пол. Настя садится рядом с ней на корточки, сметает пыль с одной из стеклянных подвесок, и на ее лице расцветает улыбка победителя. Триумфальная, ослепительная. От нее становится странно тепло. Физически тепло, будто кто–то прибавил мощность в котле.

Рыжая замечает мой взгляд. Улыбка гаснет, сменяется настороженностью. Она ждет очередной колкости про «идиотизм», даже бровь слегка вздергивает, безмолвно спрашивая: «Ну, давай уже, жги».

Я ничего не говорю. Просто смотрю. И вижу, как по ее щекам, испачканным пылью и сажей, расплывается легкий румянец. Она отворачивается и снова уходит в работу, но движения становятся более резкими, смущенными.

Этот румянец... Он обезоруживает сильнее любой ее ярости. Он доказывает, что она меня видит… как мужчину. И это осознание опаляет меня изнутри, как тот самый чай, что она пила с таким блаженством.

Она раздает задания, спорит с парнями о том, куда поставить тот или иной предмет мебели, указывает девчонкам, что еще нужно помыть или протереть.

Ее мозг работает с бешеной скоростью, превращая хаос в концепцию. Это гений. Не отполированный в институтах, а дикий, природный, интуитивный. Она видит душу этого места. То, чего никогда не смог бы увидеть я со своими расчетами и финансовыми графиками.

Я пришел сюда контролировать, обезопасить, минимизировать убытки, а теперь стою, завороженный, и наблюдаю, как творит Рыжее чудо. Как она вдыхает жизнь в эти стены одним лишь своим присутствием, своей упрямой, нелепой, прекрасной верой в то, что в этом доме можно жить.

Это восхитительно. Это безумно раздражает. Это... пугает. Потому что я начинаю верить ей. Начинаю видеть этот дом ее глазами. И понимаю, что рушить то, что столько времени стояло бельмом в моем глазу, нельзя.

Она поднимается на второй этаж, слышу ее звонкий командный голосок там.

Ловлю на себе загадочный взгляд Михалыча.

– Что? – спрашиваю.

– Хороша девка, – кряхтит он, усмехаясь в белую бороду. – Пацаны уже всю с ног до головы облизали.

Да? Вот блин. Я не заметил. Потому что сам без конца пялился только на Настю. А потом вспоминаю, что Шурик крутился постоянно возле Насти. Ах ты… хорек!

– Обед и перерыв до четырех часов, – объявляю всем. Пусть отдохнут. Работы сделали много.

Все уходят в мой отель. Шурик задерживается, делая вид, что чистит обивку пуфика. Давлю его взглядом. Молодец, понятливый, сбегает.

Я жду Настю, а ее все нет и нет. Уснула она там, что ли.

Поднимаюсь тоже с намерением пригласить ее отобедать в моей кампании. Надо нам дружить в конце концов. По–соседски.

Стук шагов глухо звучит, поднимаясь к потолку. Мне кажется, я слышу эхо.

– Настя! Анастасия! – зову, заглядывая в каждую комнату.

Пусто.

Остается последняя комната. Дверь приоткрыта. И оттуда доносится не то вой, не то плач.

Поранилась? – сжимается мое сердце. Учитывая, как эта девчонка притягивает к себе неприятности, неудивительно.

Но то, что я вижу, переступая порог комнаты, заставляет меня замереть истуканом.