Глава 30 · Морец

Староста пригласил осмотреть полевую кухню, хотя сразу же сообщил, что та уже одобрена Водяновой.

— Лилия Владимировна лично проверила все. Составила списки блюд, чтобы раздатчицы выучили названия.

— А готовить кто будет? — я оценил навес, под которым расположились печи.

— Приглашенные кухари и огневики, — мужчина покачал головой. — Хозяйка пояснила, что это надобно для того, чтобы все было на высокой полосе.

— Где? — не понял я.

— На высшем уровне, — пояснил Като с легкой полуулыбкой.

— Катушка все мудреные слова знает, — закивал староста, с отеческой теплотой взглянув на парня. — И дело не в том, что наши бабы плохо готовят, а в том, что народу в гости прибудет много. И всем нам работы хватит.

— Понятно.

— Девкам пошили новые сарафаны, мужикам рубахи и сапоги. Деткам построили площадку, где за ними будет няньки приглядывать.

— И где эта самая площадка? — уточнил я ради приличия.

— Вон там, у воды.

— И не бояться, что утопнут? — нахмурился я.

— Теперича нам об этом переживать не надо. Только в том году мальчонка утоп. А сейчас уж точно бояться нечего.

Я посмотрел на старосту, и тот торопливо пояснил, понизив голос до заговорщического шепота:

— У нас теперь баба водная водится.

— Да ладно, — усмехнулся я, тут же вспомнив жабу, с которой встретился на автозаправке. — И какая она?

— Порядочная, — важно заявил староста. — Она дно у берега расчистила, ракушки поубирала, чтобы детвора ноги не резала, сомов увела дальше по течению, где они теперь каждую ночь ухают.

— И как к ней народ отнесся? — осведомился я.

— Как к доброй соседке. Детишки ей на берегу куличики из песка складывают. Девушки венки плетут, да на женихов гадают.

— Никто не опасается, что на дно утянет?

— Баба она хорошая, хоть и нечисть. Мы люди простые и понимаем, когда к нам с добром. К тому же она нам по секрету поведала, кому мы обязаны такой помощнице.

Мужчина усмехнулся, поправил кепку на затылке, а потом продолжил чуть слышно:

— Старики говорили, что когда-то нечисть жила с людьми в мире. Мы их уваживали и они нас не обижали. Может, все это и враки, да только все мы помним, что, входя в лес, надобно одежу надеть наизнанку. И грибов с ягодами не брать больше, чем требуется. Не бить дичь, если голода нет. Что перед дальней дорогой землицы от порога надо с собой взять. А за печкой положено оставлять гостинец хозяину, которого глазами не увидишь.

— Разве Синод одобряет такие традиции? — осторожно спросил я.

— До Синода далеко. Где император со святыми людьми и где мы, княжич? Им там не видно, как жизнь устроена. А мы каждый день соблюдаем заветы предков, которые проверены.

— Не поспоришь, — кивнул я и взглянул на небольшой пляж, огороженный низеньким плетеным заборчиком.

Рядом с ним к небу тянулись высокие ивы. Между усыпанными тонкими листьями ветвями, которые спускались до самой земли, мне померещилась фигура девушки. Однако ветер качнул веточки и морок рассеялся.

— Мы каждый день благодарим Спасителя, что послал нам вас, Михаил Владимирович, — вернул меня в реальность староста. — И вы не беспокойтесь, чужим мы никогда правды не скажем. И бабу нашу водяную не предадим. Для всех посторонних она — соседка, которая живет в домишке на отшибе.

— Хорошо, — кивнул я, бросив еще один взгляд на песчаный берег.

— Вы останетесь на ночь? — с надеждой спросил старик. — Мы вам терем подготовим, баньку натопим. Ужин сделаем из рыбки свежевыловленной.

— Хорошо, — ответил я, понимая, что на душе растекается спокойствие, которого я давно искал.

Пожарские укатили к себе, попрощавшись и пообещав завтра прибыть к открытию русальей недели. Дружина отправилась помогать в последних приготовлениях. А я подошел к высокому терему, который в числе еще десятка похожих стоял вдоль берега. Стены его были выложены из круглых бревнышек. Высокая крыша венчалась деревянным коником, выточенным мастером. Оконца были обрамлены узорчатыми наличниками, выкрашенными в белый цвет. У завалинки стояла широкая скамья с резной спинкой, покрытая лаком. Я присел на нее и окинул взглядом открывшийся вид. Мимо текла река, которая вилась лентой и терялась вдали. На другом берегу высился лес. И в нем пряталось озеро, где я встретил упыря. Казалось, что было это уже очень давно. До семейного особняка Морозова отсюда было рукой подать. Там, наверно, сейчас во дворе возится Тихон, а на кухне творит волшебство Жирик и крыса. В опустевшем склепе гуляет сквозняк, перегоняя мелкий сор по каменному трону. В небольшой комнатке на первом этаже у окна сидит Лилия Владимировна, а перед ней стоит маленький горшок с кактусом, который я ей подарил. Или она выбросила его, когда завела плотоядную ромашку.

Я вздохнул, поняв, что так ни разу и не спросил, что сама девушка испытывает ко мне. Может, это сирена в ней жаждала получить мою силу. А я, как человек, и не привлекал ее вовсе. Да и нужен ли ей человек?

Я потер шею и тяжело встал на ноги. На дорожке показалась старостина дочка, которая несла стопку белья. Завидев меня, она покраснела.

— Здравы будьте, княжич, — она поклонилась, привлекая внимание к кроссовкам, в которые была обута.

Заметив мой взгляд, девица поправила подол сарафана и пояснила:

— Только батюшке не говорите… Завтра я обую правильную обувь.

— Не переживай.

— Михаил Владимирович, — внезапно громко окликнула меня она, когда я зашагал в сторону бани, — скажите, а как Маришка? Мы с ней дружили. Батюшка велел о ней не говорить. Но…

— Она ушла домой, — сообщил я с улыбкой. — Теперь в заповедном лесу появилась новая хозяйка.

— Неужто, — охнула девушка, перехватив едва не выпавшие из рук полотенца.

— Она счастлива. Это главное.

— То есть, она потому часто грустила? От того что тут ей было не место?

— Скорее всего, — я пожал плечами.

— А если и мне кажется, что мне тут не место? — робко спросила девушка и закусила губу. — Если я хочу быть рядом с одним человеком, который мне вовсе не пара…

— Послушай, — мне стало не по себе от этого признания, — ты хорошая, добрая и отчего-то я уверен, что ты заслуживаешь счастья. Тебе не нужно желать того, что тебе не подходит…

В глазах девушки блеснули слезы. Мне показалось, что она сейчас раскровит зубами свою губу.

— Зачем тебе это? — сурово продолжил я. — Быть компаньонкой — нехорошая доля. Я знаю, что многие считают, это…

— Я не хочу быть компаньонкой, — внезапно воскликнула гостья и нахмурилась, — Простите, княжич, но я имела в виду совсем другого парня…

— Оу, — теперь уже смутился я.

— Мне по сердцу один из ваших дружинников. Он такой… — она покраснела до корней волос. — У него такой голос. И смотрит он так по-доброму.

— Ну… — я все еще не знал, что сказать.

— И зверь его ко мне под окно приходил и всю ночь сопел. Это ведь что-то значит?

— А сам этот… парень, он знает, что тебе по сердцу пришелся?

— Я не решилась сказать ему об этом. Батюшка строго-настрого запретил обижать ваших дружинников. Вдруг Дито посчитает, что я надумала с ним пошутить. И тогда…

— Слушай, — я, наконец, пришел в себя и подошел к девице, чтобы забрать у нее стопку белья, — тебе не нужно понапрасну переживать. Я лично считаю, что если тебе кто-то люб, то надо сказать ему об этом. И спросить прямо взаимно ли это чувство.

— А если да? — с надеждой прошептала девушка. — Вы позволите нам быть вместе?

— Кем надо быть, чтобы мешать чужому счастью, — я улыбнулся. — Если вы решите, что хотите остаться вместе, то я буду только рад. И с батюшкой твоим поговорю, если он серчать будет. Может, он считает иноземцев недостойными…

— Что вы, — отмахнулась девушка. — Батюшка говорит, что дружинники у вас люди хорошие. Несмотря на то что им не повезло родиться за океаном. И если теперь тут их дом, то нам должно обращаться с ними так, чтобы им здесь было в радость жить.

— Так тому и быть.

— Спасибо, княжич. Век вашей доброты не забуду, — девушка схватила меня за руку и прижалась лбом к пальцам.

Я подумал, что простые люди намного спокойнее относятся с мезоамериканцам, чем прогрессивная элита. Тут краем глаза я поймал движение, но повернувшись, не нашел никого поблизости.

— Беги уже, — велел я, глядя на счастливую девушку, которая на мгновенье напомнила мне Маришку.

Она понеслась прочь, подхватив подол сарафана и мелькая подошвами кроссовок.

Я же пошел к стоящей поодаль от терема баньке, из трубы которой вился дымок. Тропинка к ней была выложена речными камешками. У двери ожидал паренек, в белой рубахе. Завидев меня, он приосанился и, спохватившись, поклонился:

— Здравы будьте, княжич. Я вам баню справил. И готов вас веничком отходить.

— Ээээ нет, — протянул я, вспомнив, как меня попарил водяной в банях Шереметьевых. — Я ополоснусь и только. Париться сегодня не стану.

— Уверены? — с надеждой уточнил мальчонка, глядя мне за плечо на работников, которые устанавливали сцену у пляжа.

— Ступай. Я тут сам справлюсь.

Просить дважды не пришлось. И я почти тотчас остался один. Оглянулся на темную стену леса, который раскинулся на другом берегу. В свете заходящего солнца он казался мрачным и загадочным.

Рядом со мной в траве застрекотали кузнечики. Неподалеку принялась отсчитывать чьи-то года одинокая кукушка. Я подумал, что мне и тут уютно, как дома.

Толкнув дверь, я оказался в просторном предбаннике. Здесь было темно, пахло можжевельником и полынью. Я сгрузил чистое белье на лавку, разделся, бросил одежду в плетеную корзину в углу. Взял со стола кувшин и отпил студеного хлебного кваса. Потом утер губы и вошел в парилку. Внутри покачивался горячий сухой воздух. Я плеснул ковш воды на раскаленные камни и отошел подальше, чтобы не оказаться в клубах обжигающего пара.

Затем лег на лавку, на спину и прикрыл глаза. Лишь падающие капли воды разбавляли тишину. Я подумал, что быть может сегодня последний день, когда я мог насладиться спокойствием перед русальей неделей.

— И вновь продолжается бой, — напел я едва слышно и улыбнулся.

Затем поднялся, смочил мочалку и натер ароматным травяным мылом. Я долго соскребал с себя грязь прошедших дней. Казалось, что с каждым разом, как я смывал с кожи пену, мне становилось легче.

Хотелось смыть с себя даже воспоминания о том, что произошло на днях. И дело не в том, что меня мучала совесть. Я бы сделал все то же самое, если вернулся назад во времени. Мне пришлось защищать то, что я считал своим — людей, которые мне дороги. И плевать, что эти самые люди вполне могут считать меня посторонним.

Кожа уже скрипела, когда я, наконец, окатил себя прохладной водой из кадки и отфыркиваясь вышел в предбанник. И остолбенел.

Она едва переступила порог и смотрела на меня потемневшими глазами. Весь мир внезапно сузился до лица девушки, которая стояла передо мной прямо сейчас.

— Ты… — прошептала Лилия и попыталась попятиться.

Тьма юркой лентой обвила дверную ручку и захлопнула дверь, отрезав Водяновой путь к отступлению. Мне стало плевать, что будет в следующую минуту. Даже если сирена убьет меня, выпьет мою жизнь до самого донышка. Я подошел к ней и сгреб в охапку. Зарылся носом в ее волосы у виска. Светлые локоны пахли цветами и прибитой дождем пылью. Дыхание, которое обжигало мою шею, казалось прерывистым и частым. Тонкие пальцы впились в мою спину, и я подумал, что даже если бы Водянова попыталась меня оттолкнуть, то у нее ничего бы не получилось.

— Нельзя же так, — слабо простонала гостья.

— Ты ведь правда здесь? — спросил я и мысленно отругал себя за это.

Даже если все происходящее — горячечный бред моего отравленного угарным газом мозга, то разве это важно? Лилия была в моих руках, и все остальное было пустым.

Я отстранился лишь для того, чтобы обхватить девичье лицо ладонями и наклониться к ее губам. Они были мягкие, сладковатые на вкус. Лилия поначалу замерла, позволив мне ее целовать. А потом ответила порывисто и жадно. Обвила руками мою шею, поднялась на носочки. Ее не смущала моя нагота. И то, что мы оказались в предбаннике вдвоем. Между нами сияла сила, осыпаясь на пол искрами. Я вдруг ощутил, как из меня вырвалась тьма, но сопротивляться этому не хотелось. Все исчезло вокруг и только сияние в глазах сирены оставалось единственным источником света. Девушка тянула в себя мою жизнь, а потом словно опомнилась и вернула ее, вместе с чем-то освежающим, прохладным. Чем-то, что омыло меня изнутри и вновь прокатилось по венам, чтобы вырваться наружу.

Я подхватил девушку под бедра, и она обвила меня ногами, скрестив лодыжки за поясницей.

— Моя, — шепнул я, дурея от восторга.

— Твоя, — прозвучало обещанием, после которого все остальное потеряло смысл.