Глава 4 · Гости

В интернате для меня не было ничего скучнее уроков танцев. Может, будь Ирина Павловна менее крикливой и одинаково требовательной и к юношам, которым достаточно было просто не смеяться во весь голос, и к девушкам, которые должны делать все идеально, ведь «это ваш единственный шанс на достойную жизнь», мне бы нравилось. Элька-то права, танцы — почти как фехтование, тренировка тела и все такое.

Но я эти зеркала, «тянем носочек» и «спину, спину прямее, грудь покажите» под смешки парней терпеть не могла. Наверное потому что на поединках без дара могла состязаться с любым, а тут то одно не так, то другое, да и в пару никто не становился по доброй воле.

Танцы казались бесполезными. Совершенно.

Но пока я старалась не сбиваться с ритма и не оттоптать никому ноги, пришло понимание: я ошибалась.

Танец был сражением воли, шансом присмотреться к другому, понять его, прочитать язык тела. Я могла бы сделать это в поединке, но кто зовет гостей сражаться? А танцевать — пожалуйста.

Мундир не мешал движениям. Черный, без знаков отличия, он изначально считался одеждой мага-мужчины, но в империи уже полтора столетия как женщины имеют право наследовать род и могут носить такой наряд. И хорошо — через ткань платья были бы видны шрамы, было бы заметно, как они наливаются чернотой при применении дара. Да, если придется принимать «боевую форму», как обозвал это Ильич, тайне — конец, но слабое прикосновение страха можно и использовать при большой нужде. И лучше бы не привлекать к этом внимания.

Партнеры сменились. Пригласивший меня сын какого-то из тверских аристократов сместился влево, и напротив меня оказался молодой мужчина, от одного взгляда на которого шрамы заныли и зачесались. Вроде ничего такого — элегантная рубаха, черные штаны и жилет, длинные светлые волосы, ясный взгляд…

Но зверь внутри намекал «что-то не так». Этот — опасен. Улыбается, в голубых глазах можно утонуть — но он опасен, опасен! Блондин улыбался шире, словно понимая, что я ощущаю.

Новая смена — и я оказалась в паре с лысеющим толстяком Игнатовым. Тот улыбался иначе. Заискивающе, словно пытаясь скрыть невольное желание отступить, отодвинуться. Мы говорили в начале вечера — он искренне хотел работать с родом. За свой процент, конечно. Но меня боялся — об этом говорили его движения.

Как боялся и следующий, какой-то рыжий парень из местных, едва-едва прикоснувшийся к руке. Еще один, сильный, высокий и статный, смотрел свысока и вел, едва ли не швыряя в нужном направлении. Следующий старался не смотреть в лицо…

Музыка смолкла. Я поклонилась пожилому сухопарому мужчине в военной форме, двигавшемуся выверено, но без всякой гибкости, и оглянулась. Блондин направился к выходу из бального зала.

Идей, что именно делать, у меня не было. Эля со своими родителями и каким-то юношей в углу что-то обсуждают, Макс еще два танца назад ушел вниз…

Блондин вынырнул из зала.

Распорядитель взмахнул рукой, оркестр заиграл новую мелодию. Я направилась к выходу — танцевать пока не хотелось, а вот за этим типом проследить стоило. Кто это? За вечер ко мне с соболезнованиями и пожеланиями процветания роду подошли, наверное, пару сотен приглашенных. Он был среди них? Или нет?

Я бы такого запомнила. Наверняка.

Стоило покинуть зал, и музыка за спиной исчезла. Шумопоглотители в особняке были хорошие. В следующей, малой зеленной гостиной, играли в бильярд. Двое мужчин поднялись со своих мест, приветствуя меня и предлагая присоединится, но я лишь покачала головой. Блондина тут не было, да и играть я не умею.

Следующей была «карточная комната», так интриговавшая меня в детстве. Расписана фресками, большие столы, стулья, на которых мне запрещали сидеть… Потому что вся мебель тут резонировала со знаками в полу, с магией в стенах. Все — против шулеров. Ильич, правда, уверил, что вся система изобилует дырами, но все же.

Зал не пустовал — почти два десятка человек, в основном немолодые мужчины в расшитых мундирах и жилетах и их спутницы, развлекали себя играми и разговорами. Игнат, сдававший карты за дальним столом, поклонился мне. Вот уж правда «на все руки мастер». Блондина не было и здесь. Куда собрался?

Две гостиные, заполненные столиками и низенькими диванчиками для отдыха и сплетен — никого. Ушел вниз?

Я спустилась по лестнице. В комнатах первого этажа гостевого крыла собралась совсем иная публика. Томилины с Васнецовой и Артуром Ольховским любовались какой-то небольшой картиной. Одну из комнат заняли мои уральские родственники в полном составе, выспрашивающие подробности декабрьских событий у приехавшей по такому случаю матери; вокруг слабо улыбнувшейся мне Марины вились тверские и московские подруги в таких ярких платьях, что у меня едва не зарябило в глазах.

Блондина я догнала в малой гостиной. Вообще-то закрытой — пятно на потолке до конца вывести не удалось из-за его магического происхождения. Ильич обещал что-нибудь придумать, но пока моя попытка свести его родовой силой лишь увеличила проблему.

— А о вас говорят правду, госпожа Морозова, — блондин, до этого любовавшийся видом из окна, повернулся при моем появлении.

— Какую именно? — я подошла ближе. — И как вы попали сюда? Эта комната закрыта.

— Да? Прошу прощения, я не заметил. Подумал, что тут — место для любителей тишины, не готовых обсуждать последние варианты корсетов и лишнюю пуговицу на рубашке, — голубые глаза смотрели немного насмешливо.

Некстати подумалось, что сложен-то он ладно и, под одеждой, наверняка красивее Влада. Вон какие руки, какие пальцы…

Еще бы шрамы не намекали, что маг передо мной использует дар — был бы мужчина мечты. Наверное.

— Кто вы? — спросила я, смотря на него. — Мы не представлены.

— Да? Прошу прощения еще раз, — блондин поклонился. Выбившиеся из прически волосы упали на лицо. — Я хотел, но желающих было много. Это меня не извиняет, разумеется. Никита Бобриков, к вашим услугам. Соболезную по поводу кончины вашего отца. Процветания вам и вашему роду.

Я уже протянула руку с перстнем. Блондин склонился, изображая поцелуй, но не касаясь металла. Говорят, раньше перстень рода и правда целовали, но после несчастного случая с какими-то некромантами Алексей Первый лично запретил, и теперь — вот так. И к лучшему.

Ладонь у этого Никиты была теплой и мягкой. Приятная такая ладонь. А вот имя и фамилия заставили напрячь память. Бобриковы, Бобриковы… Кажется, Михаил про них что-то говорил. Род от бастарда Романовых, вроде с Васнецовой сотрудничают, то ли художники, то ли скульпторы…

— И как ваша последняя работа? — поинтересовалась я у блондина.

— Эм… Какая именно? — растерялся он.

— Которая вам больше нравится, — не стала уточнять я.

Я не мастер людей читать, но — странный тип. Хищник говорил: «птица, распушившая перья». Пустышка, слабак, поющий слащавые речи. И я ему верила. Но зачем использовать дар так? Ищет развлечений?

— Прекрасно, прекрасно. Трудно продвигается, но, если все получится, результат порадует всех, — улыбнулся Никита.

И имя странное. Купеческое.

— Удачно, что мы говорим тут, — негромко заметил блондин, — вдали от суеты. Видите ли, госпожа Морозова, мой дед собирает книги. И он узнал, что у Владимира Морозова имелся редчайший экземпляр «Начал артефакторики» Манна, образца тысяча восемьсот семьдесят второго года. Расширенное издание с комментариями автора, которые потом убрали чтобы уменьшить количество блоков… Я увлекся. Простите, если навязчив, но я подумал, что такое дело лучше обговаривать лично. Дед уже стар, но очень стремиться заполучить этот том себе в коллекцию. Я хотел бы его выкупить, если вы, конечно, не против.

Вот так просто?.. Я уставилась на Бобрикова.

— Имущество рода не продается.

Никита заискивающе улыбнулся.

— Насколько я знаю, это издание было куплено Владимиром Смирновым. Но он, увы, скончался. Его семья не претендует на книгу. Я вас не обделю, и, если хотите, мы можем вместе снять копию текста, если вам важны примечания. Они не приносят ничего нового, просто расширенное мнение автора, интересное только коллекционерам…

— Книга не продается.

— Десять тысяч, — легко предложил Бобриков.

— Хоть сто, — холодно проговорила я. — Это — книга моего деда, и она не продается. А теперь прошу покинуть помещение, оно не предназначено для гостей.

Никита поднял руки.

— Прошу прощения. Может, вам интересно обсудить этот вопрос позже? Может, интересуют не деньги, а последние работы отца или Натальи? Только для вашей галереи, Анастасия как раз интересовалась.

— Нет.

— Подумайте. Все работы за десять лет, скажем. Предложение действительно, пока книга у вас, — Бобриков прищурился, словно надеялся одним взглядом уговорить меня. Красивые глаза, и вообще он… красивый.

Десятилетний контракт — это много, книга ведь не так уж и нужна…

Была бы, не будь именно в ней записей лунными чернилами. И шрамы, зараза, чешутся. И ведь не скажешь «прекратите воздействие» — дам повод думать о том, как я его вообще уловила. Оно ведь не ментальное, амулет на шее не реагирует, только хищник рычит.

Блондин еще раз легко улыбнулся и поклонился.

— Прошу прощения за беспокойство. Подумайте, госпожа Морозова. Моему деду важно закончить коллекцию, а я хочу уважить старика который меня вырастил. Подумайте, если вам несложно.

Или это — невероятное совпадение, или… Додумать я не успела — Никита вышел, унося с собой зуд в шрамах.

И в дверях появилась Марина. Что удивительно — без свиты из подруг и без маменьки рядом.

— Мы можем поговорить?

Надеюсь, не о книге… Я жестом указала на диван. Сестра затворила за собой дверь и не особо быстро добралась до мягких подушек. Я ругнулась про себя — надо было помочь, а я так и застыла.

Мы не разговаривали с тех пор, как она уехала. Писать ей было сложно, да и вроде как темы особо и не было. Я вообще не думала, что мать возьмет ее с собой сюда — целители в больнице говорили, что восстанавливаться ей еще не меньше двух месяцев. Выглядела сестра неважно, бледная вся…

— Может, позвать целительницу? — предложила я, пытаясь сообразить, что делать. — Тут есть.

— Нормально, — на меня Марина не смотрела. Подняла взгляд и, вздрогнув, отвела глаза.

— Слушай, она нормальная…

— Не надо. Регенерация тянет силы, и все, — говорила сестра отрывисто, хлестко. — Мать скоро будет искать, а я хочу поговорить.

— Слушаю.

Я поймала себя на том, что не хочу подходить. Стоять так, чтобы между мной и Мариной был диван, казалось правильным. Почему? Не знаю. Ребенком тосковала, помнила, как она сказки читала, а потом прошло оно, прогорело. Я привыкла, что живу в интернате, а Марина — наследница, папина гордость. Потому что у нее есть дар, а у меня — нет. И потому что она родилась раньше и все равно бы наследовала.

Но теперь — нет. Теперь я — глава рода, отца нет, а Марина — больше не маг.

— Мать злится, — негромко проговорила сестра.

— Знаю. Ты хотела поговорить о ней?

— Нет. О себе.

— И о чем?

Марина тяжело вздохнула.

— Хочу поблагодарить. За спасение, госпожа Морозова. И узнать, какие у вас планы. На меня.

Я моргнула. Звучало так себе.

— В смысле?

— Я больше не маг. Обучение в Московском магическом закончено, — говорила Марина, обращаясь к ковру. — Какую пользу роду я могу принести?

— Эм… — Я едва удержалась от того, чтобы взлохматить волосы. — Слушай, ты ведь пока, ну, еще не восстановилась, и…

— Это случится, — Марина пересилила себя и посмотрела на меня. — Мать намерена уговорить вас на лучшие условия, но я хочу знать сейчас. Сразу. Изгнание?

Я неожиданно рассмеялась. Холодно, без веселости. Вот оно что…

— Считаешь, что я поступлю так же, как и вы со мной?

Марина не ответила, но ответ и не был нужен. Интересно, каково это, когда сестра, которую ты считала чудовищем, которая отправилась в интернат и о существовании которой ты поспешила забыть, раз в полгода сухо отвечая сразу на десяток писем, решает твою судьбу?

Хотелось бы думать, что это отец с дедом так решили, что иного пути не было и все такое. Но Марина могла бы и писать. Могла и дома летом появляться. Хоть иногда.

Злиться толком не выходило. Горечь проникла в разум — и там и осталась. Как бы то ни было — Марина лишилась магии. Не хотела бы я оказаться на ее месте.

К счастью, я — на своем.

— Чего ты хочешь? — спросила я в лоб.

— Простите?

— Чего ты хочешь? Обращаясь ко мне на «вы», вот это все.

Марина чуть пожала плечами.

— Это — этикет. Ты — старше. Теперь.

А еще мы слишком далеки, чтобы было «ты». А жаль.

— А от жизни чего хочешь? Дальше, в смысле?

Марина криво усмехнулась.

— Я — переломанная пустышка, госпожа Морозова. Без жениха, с опороченной репутацией не то воскрешенной, не то сбежавшей и вернувшейся к имитировавшему смерть роду, без магии и без судьбы, к которой меня готовили всю жизнь. Пользуйтесь мной как считаете нужным. Во благо семьи.

Оу. Такого я не ждала. У матери научилась? Жених у нее вроде был. И почему сбежал? Марина-то родилась магом, и родить мага может… Хотя газетчики, как мы с Михаилом не пытались их приструнить, злословили. Скрыть то, что Марина жива, не удалось, да и толку не было. И теперь о «похороненной и воскресшей» все судачили.

Ирония — моя жизнь изменилась в семь, ее — в двадцать один. Хотя, наверное, в семь оно как-то проще — больше времени, чтобы смириться.

— Слушай, Марин… Я не хочу тебя заставлять, — хотя отец наверняка учил ее быть главой рода, это могло бы пригодиться… — Давай так: ты восстановишься, подумаешь, чем хочешь заниматься, и поступишь осенью.

— Мне двадцать два будет.

— И что? Не сто два же. Подумай. Только одно условие.

— Какое? — тут же напряглась Марина.

— Поговоришь с одним человеком. Может, он подскажет.

Сестра хмыкнула.

— Нашла мне жениха?

— Эм, да нет, я в этом не смыслю ничего. Просто…

Описать Ильича мне не дали — дверь распахнулась, и в комнате появилась мать и сразу трое женщин в траурных нарядах. Позади них стояли две ровесницы Марины. Похоже, подруги матери с их дочерьми.

— Что тут происходит? — грозно спросила мать. Словно я должна была отчитываться. — Марина, я ведь просила не убегать!

— Это помещение не предназначено для гостей, — надавила я. — Покиньте его.

Женщины ретировались. Марина, бросив на меня странный взгляд, направилась на выход. А вот мать осталась, даже шагнула вперед, перегородив путь к двери.

— Ты правда считаешь, что отобрав перстень можешь решать судьбу родственников? — тихо спросила она.

— Вроде этим и занимается глава, — мрачно отозвалась я. — Какие-то проблемы?

— Не смей причинять боль Марине, она и так из-за тебя настрадалась!

— Из-за меня… Или из-за вашего почившего любовника Милорадова?

На лицо матери было приятно посмотреть. Похоже, о смерти Дмитрия она не знала.

— Вы приехали, чтобы увидеть его, так? — сообразила я. — Неужели думали, что все-таки сумеете продавить регентство? Стоит смириться, матушка. Блудная дочь вернулась домой, и теперь это — ее дом.

Мать фыркнула, распрямив плечи.

— Ты не навредишь Марине и Луизе.

— Да я и не собиралась. Или ты считаешь, что я на это способна?

Иронично — Ильич, чужой человек, верил в меня больше, чем родная мать.

— Я считала, что ты способна поступить как лучше для рода, для твоей семьи. А ты…

— Прости, что помешала человеку, убившему отца, завладеть деньгами Морозовых. Всегда пожалуйста, — я шутливо поклонилась.

Мать побледнела. Похоже, была не в курсе… Впрочем — откуда? Я ей не говорила, охранители приглядывали, но не контактировали, ждали, догадываюсь, не дернется ли, не свяжется ли с ней кто-нибудь…

— Это — гнусная ложь…

— Если бы, — усмешка вышла горькой. — Твой «друг» лишил отца жизни, а Марину — магии. По этому поводу ему теперь говорить со всевышним. А жаль, я бы глянула, как его осудят на вышку, — ярость прорвалась в голос. Холод поднялся из шрамов, теперь отвечая не на чужой дар, а на мои чувства. — Подумайте об этом, когда будете обвинять меня во всех грехах в следующий раз. И покиньте помещение, его сейчас закроют.

Я протиснулась мимо матери к двери и пошла искать Михаила. Проходной двор…

Михаил заверил, что дверь закрывал. Закрыл ее еще раз — матери уже не было. И к лучшему. Надо будет с Ильичом поговорить, узнать, сколько будут стоить частные консультации и все такое. Не знаю, поможет или нет, но пусть хоть попробует Марине мозги на место поставить. Или скажет, кто может это сделать, менталист ведь, должен коллег же знать.

Долго думать об этом мне не дали — сначала перехватил Ефим Морозов, интересовавшийся какими-то бумагами в кабинете отца и пытавшимся выяснить, убирали ли там или нет, потом меня нашел довольный Макс, уверивший, что «навел» Тимофея Смирнова на библиотеку и теперь «шестеренки завращались». Появилась Анастасия Васнецова, осторожно интересовавшаяся планами на финансирование галереи, подошел Вавилов со своими выкладками…

Уж лучше бы танцевала, вот честно. Все-таки артефакторику в интернате преподавали однобоко, потому в идею конструктора я вникала долго — новый проект эшелонированных площадных щитов, на которых нужен был альтен, но которые, по заверению Вавилова, способны принести немалую прибыль «если работать быстро». Отчеты по его бюро я видела, в них хоть что-то понимала, задала вопросы, отвечал он внятно, и, по уверению Михаила, был честным человеком…

Я размашисто подмахнула чек, опустила перстень в сургуч, поставила оттиск… И услышала человеческий крик. Кричала Элька.