12

Алена безнадежно бегала в телефонный автомат. Левки по-прежнему не было. Иногда трубку брал брат и сонным зевающим голосом лениво цедил:

– Нет его дома.

Но брат хотя бы спрашивал, что передать.

Если трубку брала мать, Алена тотчас нажимала отбой.

«Как же так, – думала она, – он же знает, что я уезжаю? Неужели нельзя позвонить и передать на вахту два слова?»

И страдала, и злилась, и без конца ревела, окончательно превратившись в заядлую плаксу, – вот уж не думала, что станет такой нюней и истеричкой! И что истерики бывают и такие: без крика, топанья ногами, битья посуды и угроз покончить с собой.

Скорее бы домой! Уехать из этого города, забыть про него, забыть про все и всех, как будто ничего и не было.

Но понимала: не-воз-мож-но. Не получится. Да и как забыть эти три года, как вымарать институт, Маринку, Луцку, общагу, Ленинский проспект, Красную площадь, переулочки любимого Арбата, любимое Замоскворечье, Пушкинский, зал Чайковского, «Современник»?

Марина хмуро, исподлобья разглядывала ее. Жалости во взгляде не было, одно осуждение и брезгливость. Марина презирала ее – разбитую, заплаканную, униженную.

– Сломать бы все автоматы в радиусе двух километров, – усмехаясь, буркнула она и тут же вздохнула. – Хотя это тебя, к сожалению, не спасет! Ты поползешь по-пластунски, но доберешься до желанной цели. И никто тебя не остановит! Потому что остановить тебя может только здравый смысл. А у тебя его, к сожалению, нет.

Алена молча лежала, отвернувшись к стене.

– Про гордость я не говорю, – хмыкнула Марина. – Потому что ненавижу речевки про девичью гордость. Но уважение, Алена! Уважение к себе! Из-за кого, милая? Да нет, я понимаю… Первый мужчина. Но чтобы позволить настолько себя втоптать? Так бегать за ним, такое терпеть? И, главное – не видеть! – повысила голос Марина, – не видеть, что он из себя представляет! Ладно бы был, ну не знаю… Какой-нибудь красавец, умница, богач. Вот правда, Аленка! Киноактер, например. Спортсмен, писатель! Что-то яркое и значимое, а не это не пойми что!

Та по-прежнему молчала, уткнувшись в стенку.

– Нет, правда! Ни кожи ни рожи. Мелкий фарцовщик, копеечный деляга. Ага, восстановился в институте – подумайте, какой подвиг! Небось денег дал. А дальше? Ну, закончит он институт, и? Пойдет в НИИ «Гипротрубопровод», работать с девяти до шести на зарплату в сто двадцать рублей? Может, поедет в Сибирь, на разработки? Там деньги, не спорю. Но и пахота тоже. И, прямо скажем, условия… Климат и прочее. А наш Левчик привык к другому. Во-первых, не работать, а во-вторых – ходить в кабаки, ездить на тачках, модно одеваться. Какие уж тут разработки! Сказать тебе, что будет дальше, когда он закончит? Если, конечно, закончит. А ничего! Ни-че-го! Левчик по-прежнему будет фарцевать, красиво жить и прожигать эту жизнь! До поры – потому что, как у нас говорят, сколь веревочке ни виться, а конец виден! Засудят твоего Левочку, и поедет он на Колыму. Короче, Аленка, светлого будущего я не вижу, прости.

Марина достала лак для ногтей, хлопнув шкафчиком, села и внимательно посмотрела на Алену.

– Хотя… Попробуем пофантазировать… Допустим, вы поженитесь. Допустим. Ну, если ты, подруга, окажешься окончательной дурой и согласишься жить здесь, понимая, чем кончится дело. Что все равно его когда-нибудь возьмут, а ты будешь за тридевять земель возить ему передачи. Посылать посылки, писать письма, хлопотать. Быть одной – возможно, с ребенком, если у тебя хватит мозгов еще и родить от него… Хотя у тебя хватит, не сомневаюсь!

Марина, ноготок за ноготком, наносила лак. Алена слушала, не поворачивая головы.

– Ну да, все плохое когда-то кончается, и однажды он выйдет. Беззубый, больной, разбитый, полный обиды и ненависти уголовник. И вот тогда…. Наступит светлое будущее! Вы вместе прошли этот путь, ты не предала его и не бросила, – и он, наконец оценив силу твоей любви и преданности, возьмется за ум. Да? – Марина с сожалением покачала головой. – Нет. Не возьмется, не обольщайся. Ты что, думаешь, он побреется, отмокнет, наденет костюм и пойдет устраиваться на работу? Ха-ха. Во-первых, не устроится: его никуда не возьмут. Ну, может, грузчиком в магазин, и то вряд ли. Хорошо, допустим, грузчиком взяли. Работа тяжелая, а он давно развалина. Деньги крошечные, кругом пьянь – все грузчики пьянь, и он не откажется. Но спиться – не сопьется. Потому что максимум через месяц работу бросит: тяжело, да и не привык он к такому. В тюрьме небось варежки шил, а это не ящики таскать.

«Странно, – думала Алена. – Вроде бы просто маникюр человек делает. А как будто гвозди в крышку гроба вколачивает».

– Ну и заляжет Левчик дома, на диване, – невозмутимо продолжала Марина. – Прокурит всю квартиру – ему же плевать на тебя и ребенка. Будет пить пиво и смотреть телевизор. Ты вернешься с работы – прочесав перед этим все магазины, отстояв очередь, взвалив авоськи, втиснувшись в полный автобус, где тебе обязательно оторвут пуговицу, сбегав в садик за ребенком, – ну, и домой, домой, готовить ужин. Левочка же хочет кушать! Откроешь дверь и… нате вам, чудо в перьях! Точнее, в трениках и майке-алкоголичке. Лежит на диване, а вокруг плавает дым… Ночь в Крыму, все в дыму. Еще бы – смолить день напролет! – хмыкнула Марина. – Ты к тому времени точно научишься скандалить и откроешь такой рот, что чертям станет тошно! При этом – раковина, полная посуды, на полу пивные бутылки, а из пепельницы вываливаются чинарики! Класс? Ты орешь и разгребаешь завалы, да и он не молчит, отвечает. Ну, и дитятко ваше пугается и тоже орет. Кстати, от ваших скандалов он заикается и мочится по ночам, потому как уже неврастеник. А ты, милая, готовишь ужин и обливаешься слезами.

Марина дула на ногти, бросая в сторону Алены яростные взгляды.

– А потом вы садитесь за стол. Левка жрет жареную картошку и оживляется. Треплет дитятко за волосы, типа нежный отец. Перед тобой виноватится, даже просит прощения. Дескать, жизнь моя, Аленка, поломанная, судьба ко мне несправедливая, прости, детка, ты у меня золото! Потом ты купаешь ребенка и просишь папашу почитать книжку. Он соглашается, чувствуя себя виноватым, но дитятко не хочет папашу, не любит, а главное, боится его, и читать приходится тебе. Ты читаешь, потом, конечно, за посуду, и вот – кровать, сон… Но это чудовище хочет ласки! А что? Он не устал и вполне себе выспался! Гладит тебя, уже почти недовольный, и ты уступаешь. Не потому, что хочешь. А потому, что так проще: скорее отстанет – скорее уснешь. И в эти краткие минуты блаженства, – закатила глаза Маринка, – ты его ненавидишь. Так ненавидишь, что искры в глазах. И думаешь: хорошо бы, чтобы он снова сел. Потому что идти ему некуда, даже бабам он уже не нужен, работать не станет… И тебе от него иначе никак не избавиться. Ну, как тебе картинка?

Алена молчала.

– А я помню, какой ты приехала, – грустно вздохнула Марина. – Красивая, яркая, модная. Тряпки какие! Осанка, стрижка… Сразу видно – иностранка! Гордая, знающая себе цену! И во что ты превратилась? Во что он тебя превратил?

Алена резко обернулась.

– Все не так, слышишь! Мы уедем! Уедем в Братиславу, и все будет прекрасно!

– В Братиславу? – переспросила Марина – Ага, поняла! Тогда мой рассказ про Братиславу. Слушай… рассмеялась Марина: – А здорово у меня получается, правда? Эх, надо было идти на журфак!

Она закрутила лак, поставила на полочку и невозмутимо продолжила:

– Итак. Допустим, тебе удастся его уговорить. Уговорить, поняла? Потому что ни в какую Братиславу, Варшаву или Бухарест он не стремится. Почему? А потому что курица не птица, Болгария не заграница, – слышала такую пословицу? Ну да, жизнь у вас попроще и покрасивее, что говорить. Тряпки есть, те же пресловутые джинсы, например. Кроссовки! Предмет мечтаний советского человека, правильно? Продукты в магазинах, пожалуйста: сыр, колбаса, – и никаких очередей, точно? Только вот в чем проблема, Ален… – напустила Марина расстроенный вид. – Ему это все… До фонаря.

Она небрежно махнула рукой.

– Джинсы у него есть, да не одни, берет у фарцы. Копченая колбаса? Вообще смешно! С заднего крыльца, как у нас говорят! Через знакомых, обычный блат, без которого советскому человеку не выжить. Точнее, выжить, но только с макаронами, картошкой и серой вареной колбасой, отвоеванной в местном гастрономе. Так и живут обычные люди. А кто может переплатить – те бумажную колбасу не едят. Они идут к знакомому продавцу, завсекцией, мяснику. Дают сверху трешку, а то и пятерку, – и все, полный порядок. В авоське и тщательно обернутая ароматная колбаска, и швейцарский остро пахнущий сырок, – а не плавленый или колбасный за два тридцать. Кстати, мы с тобой его любим, правда?

Алена вяло кивнула.

– И еще в пакете – вырезка, м-м-м! Не мороженая, парная! Кинешь на сковородку, пять минут – и готово. Или свиные отбивные на косточке… Самое вкусное – обгладывать косточку… Так можно достать все что угодно, от мяса до настоящего кофе. А, забыла! Еще есть валютная «Березка»! Ну, тут не мне тебе рассказывать, ты в ней была… Плюс кабаки, где твой Левчик открывает дверь ногой и никогда не стоит в очереди!

Марина задумалась, то ли вспоминая косточку отбивной, то ли размечтавшись о кабаке. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

– Продолжу, чтобы до тебя дошло окончательно. Наша советская система построена на знакомствах, блате и взятках. Поэтому у нас много пословиц, типа «хочешь жить – умей вертеться» или «красиво жить не запретишь». Или вот: «от работы кони дохнут». Или: «нужда – мать изобретательности». Достать путем взятки, услуги, подарка (в виде коробки конфет или французских духов) можно что угодно! Не веришь? А зря. От ковра до мебели, от машины до места в институте, от должности до места в детском саду, от билетов в театр – до билетов на поезд. От и до! Было бы кому дать, понимаешь? Дать на лапу.

– Почему на лапу? – монотонно, как автомат, спросила Алена.

Марина махнула рукой:

– Что-то из Франции, точно не помню. Кажется, из-за высоких налогов на свинину, сборщику давали взятку в виде куска сала, и это называлось «смазать лапу». Да какая разница! Главное, что здесь все – все, понимаешь? – построено на этом! Никакой бюрократии: занес – получил! Быстро и четко, без проволочек. Потому что дефицит порождает систему взяток. А дефицита у нас…

Марина вздохнула.

– Безусловно, есть люди принципиальные, которым эта система противна. Дед у меня такой был… Коммунист, прошел всю Отечественную… За что, говорил, я кровь проливал? За то, чтоб толстожопой Марьиванне в жилконторе подносить и кланяться?.. Делов там было – с гулькин нос, но нет, не пошел, куда там… Так о чем я? О том, что нашего Левчика эта система не просто устраивает – он в ней как рыба в воде. Все схвачено, за все уплачено…

– Тоже поговорка? – усмехнулась Алена.

– Кажется, из какого-то фильма. Не помню. – Марина снова вздохнула и устало добавила: – Не поедет он в твою Чехословакию. Так, на недельку-другую, и заторопится обратно. Здесь его страна, понимаешь? Здесь он ориентируется, умеет устраиваться и даже неплохо жить. А кто он будет там? И кем он будет там? Языка он не знает, о’кей, выучит. Но работать в том же НИИ, только с видом на Дунай, а не Москву-реку? Эх, Аленка… Какая же ты у нас дурочка…

Наконец Алена разревелась. Плакала она горько, уронив лицо в ладони. Слезы текли сквозь пальцы, ручьем стекая по шее, груди и падая в вырез рубашки.

Марина обняла ее и принялась утешать.

– Ну прости! Я же из лучших побуждений… Не реви, умоляю! У нас каникулы, послезавтра я провожу тебя на вокзал, ты сядешь в поезд и успокоишься! Стук колес всегда успокаивает! Посмотришь в окно, почитаешь, подрыхнешь – и к Братиславе придешь в себя! Причешешься, подкрасишься, и с гордо вскинутой головой – на перрон! А там упадешь в объятия своих, вокруг лето и твой родной город. А дома накрыт стол с твоими любимыми блюдами… Ну, что ты любишь? Что мама тебе приготовит?

Марина потрясла подругу за плечо.

– Эй, хватит! Морду раздует – и явишься к своим отекшая, с заплывшими глазами. Все, иди умываться, и будем пить чай! А может, винца? Забыла, у нас есть в заначке!

Алена умылась и посмотрела на свое лицо. А ведь Маринка права! Не лицо, а заплывшая харя. Значение этого слова Алена знала: так называли синие лица алкашей. Да уж, явиться с таким личиком к маме… Ее тут же заберут из института, и московская история закончится сама собой.

А может, и хорошо? Может, это и есть выход? В Москву она больше не вернется, переведется в какой-нибудь технический вуз, а еще лучше – уедет в Прагу, к Данке! Там и доучится. Родители привыкли жить без нее, наверняка разрешат. И рассказывать ужасы про Москву: продуктов нет, в столовке только травиться, общежитие без ремонта, стены клочьями, а на улицах полно хулиганов… Как терпела она, терпела, не желая расстраивать родителей, но терпенье кончилось.

Да, правильно, решено. Документы ей вышлют, а вещи пусть остаются Маринке. Потом она ей напишет и все объяснит. И сделает приглашение – пусть Маринка приедет!