13

Вечером пошла звонить Луцке, но той, как всегда, в общежитии не было. Попросила оставить записку: «Я уезжаю, напишу, обязательно ответь. Скучаю и люблю. Твоя Алона».

Почему именно Алона, от которой и сама давно отвыкла? Потому что Алена останется в Москве. Уедет Алона.

Повесила трубку и на минуту задержалась в телефонной будке.

Набрать? А вдруг повезет? Минут пять боролась с собой – и набрала.

Четыре долгих гудка. И его голос!

Усталый, тусклый, чужой.

– Ты? – спросил он. – Молодец, что позвонила. Я только приехал. Откуда?.. Отсюда не видать!

Левка коротко хохотнул, и у Алены сжалось сердце.

– Завтра вечером? – удивился он. – Уже завтра вечером? Что ж, хорошей дороги. Прости, приехать сейчас не могу, просто мертвый. Не обижайся, малыш. Встретимся через месяц. Отдохнувшие, с новыми силами. Почему совсем не соскучился? Да брось, не обижайся! Видела бы ты меня. В гроб краше кладут. Мне двое суток надо, чтобы прийти в себя. Ну что ты ревешь? Испугалась? Да это поговорка такая, глупая! Глупая моя иностранка. Все, малыш, все. Счастливого пути! И хорошо отдыхай, слышишь? В полный рост отдыхай!

Она медленно повесила трубку и вышла из телефонной будки.

Вот и все. Теперь точно все. Они не виделись почти три недели – и он не может приехать обнять ее? Ведь впереди еще месяц разлуки! Да она бы, если бы только услышала… Рванула б на край света, в лес, лишь бы увидеть, обнять, прижаться щекой!

А он просто устал. Ну хорошо, ужасно устал. Отдыхай, милый. Приходи в себя, отсыпайся. Когда-нибудь ты поймешь, что любовь – это… другое.

Алена пыталась уговорить себя. Намеренно вспоминала все самое плохое и обидное. Его откровенное вранье. Его короткие и невнятные оправдания, явно состряпанные наспех, небрежно – для кого стараться? После этих объяснений становилось еще противнее и унизительнее.

Любит ли ее Левка?

Пусть он холодный, резкий, неэмоциональный, жесткий (наверняка жестокий – в этом она почти не сомневалась). Пусть вырос в скупой на эмоции равнодушной семье без всяких традиций. Да-да, она все понимает: алкоголик отец, несчастная забитая мать, брат с явными отклонениями…

И все же. Хоть неосознанно, подсознательно, но любой человек хочет, чтобы его любили. Несчастливый и душевно травмированный – особенно. Любой человек хочет преданного друга, ласковой верной женщины, в этом Алена была уверена.

Да, любовью Левка был обделен. Да, травмы остались, но ведь теперь он – взрослый, самостоятельный человек, мужчина. Может, он просто не способен ценить? Или все проще: не любит.

Когда любят, так себя не ведут. Потому что жалеют.

Кажется, сочувствие было не свойственно Левке от природы. Он, конечно, в этом не виноват. Но разве виновата она?

«Итак, подведем итоги, – скрепя сердце, размышляла Алена. – В мужья Лев не годится. Законопослушного гражданина из него не получится. Хорошим отцом будет вряд ли: другие приоритеты. К тому же наверняка он всегда будет не прочь гульнуть…»

Однажды со смехом сказал:

– Мужская измена? Да брось, ерунда! Мы в эти истории ничего не вкладываем, да это вообще не история! Просто мимо прошел, понимаешь? Мужик забывает об этом тут же, через час, как не было.

Как ей стало плохо тогда… Разболелась голова. Началась рвота.

Левка испугался, вымыл Алену под душем, отнес в кровать и напоил чаем с лимоном. Голова начала проходить, но легче на душе не становилось.

Как будто он готовил ее к этой самой – по его мужскому мнению – ерунде. Заранее предлагал не расстраиваться, если такое случится.

Он не звал ее замуж, но говорил, что такое у него впервые.

– Какое такое? – кокетничала она.

– Такое, – хмурился Левка. – Чтобы я был так привязан к женщине.

– Ты любишь меня?

Эти слова она не произнесла: выдохнула. Выдохнула ему в ухо.

И испугалась – вдруг не расслышал? Повторить будет сложно.

Он расслышал. Усмехнулся. Встал у окна, закурил. Смотрел в окно и молчал.

Потом сказал:

– Иди сюда. Такая метель! Красиво.

Когда подошла, обнял ее и кивнул на улицу:

– Здорово, правда?

Алена молча кивнула, боясь расплакаться. Выходит, ответа на свой вопрос она не услышит. Не заслужила.

– Февраль… – задумчиво произнес он. – Не люблю февраль.

– Почему? – удивилась она. – Чем он хуже января или марта?

– Тем, – отрезал он. – Тебе знать ни к чему.

Его любимые ответы: «тебе знать ни к чему», «ты не поймешь», «меньше знаешь – крепче спишь»…

Ее тихий вопрос был просто забыт. В душе Алены всколыхнулась незнакомая злость.

Через полчаса они снова любили друг друга. Левка стонал, крепко сжав зубы, и Алена знала, чувствовала, как он напряжен и собран, как весь, без остатка, отдается тому, что сейчас происходит… И вот тогда она приподнялась, обвив его шею, и прошептала:

– Ты меня любишь?

Жарко, настойчиво, требовательно.

И он ответил.

– Я люблю тебя, Аленький, – выдохнул он и повторил: – Я очень тебя люблю.

Она в блаженстве откинулась на подушке, чувствуя, как удовлетворенная улыбка расплывается на мокром – от обоюдного пота, от его поцелуев, от ее слез – лице. Она была счастлива.

Левка сел, закурил, с усмешкой посмотрел на Алену, качнул головой и сказал:

– Ну ты и зануда!

Потушив сигарету, он обнял Алену, поцеловал – и она снова застонала в его объятиях.

Все кончилось быстро. Судорога мускулистого тела, стон, выдох – и Алена положила голову на влажное плечо. Левка обнял ее одной рукой.

– Мне с тобой хорошо, – хрипло сказал он и повторил: – Мне с тобой очень, Аленький, хорошо. А это бывает нечасто.

Она подумала, что этой фразой он хотел перечеркнуть предыдущую, вырванную в минуту, когда мужчина себя не контролирует, когда властвует женщина, господствуя по-королевски.

– Но это лишь пара коротких минут, слышишь, Алена! А потом, милая, твоя власть кончается. Так, детка, устроена жизнь. И тебе стоит это принять.

Конечно, его неохотное признание было вырвано, выдрано, выцарапано.

«Выцыганила», – съязвила бы Маринка.

Вопреки его сущности ее эго было все же удовлетворено. Но Алена понимала цену словам, сказанным в порыве. В порыве злости, отчаяния, слабости… Или яркой любовной вспышки.

Она знала, что объяснение в любви должно выглядеть по-другому.

Оно, объяснение, должно быть торжественным и запоминающимся, с непременной атрибутикой: белыми розами, преклоненным коленом, протянутым кольцом…

Итак, попрощаться он не приехал.

«Подумаешь, месяц! Ерунда, никто не умрет и не сойдет с ума, – вспоминала позже Алена. – Ты едешь домой, к своим, развлекаться и отдыхать. А то, что мы на прощание не обнялись… Аленка, не будь эгоисткой! Я мертвый, честное слово. Трубку и ту взял случайно. Я не просто устал: шатает, в глазах черно, ноги не держат. Даже в душ не пойду, рухну как есть с поезда… А ты во сколько ту-ту? Вечером? Ну, хорошей дороги, девочка моя! Хорошей дороги, любимая».

Услышала. Наконец-то услышала. Что дороже: если бы он приехал – пусть на полчаса, на пятнадцать минут, даже просто обняться, – или то, что она впервые услышала?

Девочка моя, любимая…

«Да хватит, Алена! – одергивала она себя. – Ты и вправду зануда, редкостная зануда, как говорит Маринка.

Все считаешь-подсчитываешь: плюс – сюда, минус – туда! Взвешиваешь: что больше весит, что ценнее? Анализируешь, препарируешь, раскладываешь по ящичкам…

Хватит, ей-богу! Оставь. У тебя дел по горло: собрать чемодан, вымыть голову… Вечерами душ, как правило, свободен. Привести в порядок ногти, подщипать брови (Маринка, кстати, обещала помочь)… Простирнуть белье, лифчик, трусики, а главное – выспаться. Потому что в поезде ты, Алена, не спишь.

Тебе пожелали хорошей дороги и назвали любимой, что еще тебе надо, зануда?»

– Ну что, дозвонилась? – с усмешкой спросила Марина.

– Да, – улыбнулась Алена. – Сама удивилась: был дома!

Марина молча смотрела на подругу. В ее взгляде читались разочарование и брезгливость.

– Я про Луцку, – вздохнула она. – А ты, оказывается, опять… А ведь кажется, не собиралась. Или я что-то напутала?

Алена беспечно махнула рукой:

– Да Луцки, как всегда, не было, ну я его и набрала. На всякий случай, попрощаться.

– Попрощались? – сузив глаза, уточнила Марина.

Алена кивнула.

– Ага.

И тут же, без паузы, оживленно спросила:

– Ужинать будем? У нас есть ватрушки, колбаса, два огурца и сметана. Можно сделать салат.

С осуждением покачав головой, Марина промолчала и уткнулась в книгу.

Прикидываясь легкой, довольной и веселой, Алена открыла шкаф и стала доставать вещи.

Не поднимая головы от книги, Марина пробурчала:

– Нет у тебя гордости, вот он себе и позволяет. Уехала бы без звонков и записок, может, занервничал бы. Дура ты, Алена. Не в коня корм.

– Почему не в коня? – Алена с удивлением посмотрела на Марину. – При чем тут вообще конь?

– Пословица, – сквозь зубы процедила Марина. – Типа, корми – не корми, толку ноль. Так же и ты. Учишь тебя, учишь. Уговариваешь, объясняешь. Но ты как ослица, как танк! Вперед и напролом! И плевать, что он о тебе подумает!

– Я попрощаться, – сев на кровать, тихо сказала Алена. – Просто попрощаться. Из вежливости.

От неловкости и унижения Алена чуть не заплакала.

– Вежливая ты наша! – усмехнулась Марина. – Ну, попрощалась, довольна?

И, видя, что у подруги дрожит подбородок, примирительно вздохнула.

– Ватрушки – раз. Колбаса – два. Салат не хочу, а чайник поставь, если не трудно.

Алена кивнула:

– Конечно.

В коридоре она столкнулась с Матеем. Он направлялся к их комнате.

– Ты к нам? – удивилась Алена. – Вроде уже прощались…

Он растерялся.

– Ну, извини, просто хотел…

Вздохнув, Алена кивнула на торт, который Матей неловко прятал за спину.

– Торт нам предназначался?

Краснея, он молча кивнул и протянул ей коробку.

– Иди в комнату, – махнула рукой Алена, – там открыто. А я на кухню. Поставлю чайник.

– Нет-нет! – испугался Матей. – Я тороплюсь! Времени совсем мало, прости! Просто купил торт, чтобы вы попили чаю, ты же любишь трюфельный, да?

Трюфельный! Нежный, пропитанный чем-то вкуснейшим, – говорили, что коньяком, – щедро посыпанный мелкой, как пыль, шоколадной крошкой…

Как он узнал? Может, заметил на чаепитии в землячестве?.. Ну да, откуда же еще? Алена не помнила, был ли там трюфельный торт, но если был – как Матей мог обратить внимание, запомнить?

– Как знаешь, – пожала она плечами. – Передумаешь – оставайся.

И, размахивая пустым чайником, с гордо вскинутой головой, Алена пошла на кухню.

Когда она вернулась, Матея в комнате не было. Зато был нарезан торт, и Маринка, глядя в окно, черпала куски столовой ложкой.

Маринка подняла на Алену глаза.

– Присаживайся. Очень вкусно.

В голосе сквозила задумчивость, во взгляде размышление.

Алена разлила чай, села на табуретку и взяла кусок торта. Прожевала восхитительную мякоть и промычала:

– М-м-м!..

Марина уставилась на нее.

– Вкусно тебе?

Алена кивнула.

– Ага.

– Вот тогда задумайся, милая. С кем будет сладко, а с кем горько. Это, как понимаешь, про жизнь – не про тортик.

Прожевала, облизнулась и прибавила:

– Хороший парень этот Матей. Воспитанный, симпатичный. Внимательный. Ты же не дурочка, понимаешь, что нравишься ему. К тому же – твоего роду-племени, как у нас говорят. А это важно, это самое главное…

– Племени? – не поняла Алена.

Марина кивнула.

– Племени, да. Одна культура, одни традиции, одни обычаи. И это – ох, как немало!

Алена нервно рассмеялась.

– Да перестань! Ты хочешь сказать, что люди одной национальности и культуры никогда не разводятся? Если оба любят щи, смотрят одни и те же фильмы, говорят на одном языке и поют одни и те же песни? Русские не разводятся, чехи, словаки, поляки, грузины, англичане?

– Конечно, разводятся, – согласилась Марина. – Но общий язык и понимание им найти гораздо проще. Это же аксиома, Ален!

Алена медленно облизнула ложку и положила ее на стол.

– Аксиома, Мариша, – это то, что надо жить с тем, кого любишь. А не подсчитывать выгоду от традиций и вкусовых предпочтений.

Марина развела руками:

– Ну, значит, у нас с тобой разные представления о жизни.

Скоро легли, но обе знали, что не спят, ворочаются и вздыхают, думают… Каждая о своем. В который раз Алена подумала о скрытности самой близкой подруги: про нее, Алену, Маринка знает почти все. А про себя ничего не рассказывает…

А ведь бегает на свидания – не часто, но бегает. Но всегда говорит одну фразу: «Я по делам». По каким таким делам, если накрасилась, причесалась и приоделась? Может, ищет работу? Марина всегда подрабатывала – то мыла полы в гастрономе и общежитии, то сторожила ночной детский садик, то разносила по утрам телеграммы… Деньги зарабатывала небольшие, но часть всегда отсылала матери. Косметику покупала дешевую, тряпки, как правило, поношенные, общажные, но выглядела при этом шикарно: еще бы, такие внешние данные!

Однажды Алена решилась и спросила:

– А ты любила когда-нибудь?

Марина равнодушно пожала плечом:

– Не знаю.

– Как – не знаешь? – не поняла Алена. – Придуриваешься?

– Не знаю, была ли это любовь.

И Марина как-то сникла.

Алена поняла, что говорить на эту тему она не намерена.