14

Много лет спустя они с Маринкой встретились в Праге. Стоял теплейший ярко-зеленый май, из кафе неслись ошеломительные запахи кофе, корицы, ванили и выпечки, а они, соскучившись друг по другу, держались за руки и все время смеялись…

Только тогда, на тихой зеленой улочке в Малой Стране, неподалеку от Влтавы, где они присели отдышаться и отдохнуть, Марина внезапно посерьезнела и вдруг рассказала историю своей первой любви.

Оказалось, что роман у Марины случился с преподавателем – немолодым и, конечно, женатым профессором. Профессору было за сорок, Марине девятнадцать. Они так тщательно скрывали свои отношения, что никто-никто о них не узнал.

– Такая была конспирация, господи, – качала головой Марина. – В квартире у черта на рогах, за городом – в Малаховке… То была не квартира: полдома. Две комнаты, кухонька и душ с туалетом. Поздней осенью, зимой и ранней весной поселок был почти пуст, и мы гуляли… Выходили на улицу – и шли по тихим улочкам. Красота была такая, что я плакала от умиления и восторга. А еще тишина, шорох деревьев, и он, мой любимый, рядом со мной… Я была счастлива. А он все время страдал. Страдал, что врет жене, что сделал из меня нелегалку, что не может сходить со мной в театр, посидеть в кафе, погулять по Москве… А мне хватало того, что было. Встречи были редкими, всего-то пару раз в месяц.

Алена слушала не дыша.

– Встречались мы на Казанском вокзале. Ехали в промерзшей электричке к нашему любимому пристанищу. Дорога – и нескольких часов, проведенных с ним… Иногда он оставался ночевать: врал жене, что едет навещать сестру, живущую в Подмосковье, – рассказывала Маринка. – И… странной мы были парой. Он все время страдал, а я была оглушительно счастлива. Рядом с ним я как дурочка все время улыбалась. А он смотрел на меня и вздыхал: «Маленький мой глупыш»… «Разве правильно прятаться счастливым людям? – недоумевала я. – Их надо водить по улицам и площадям, чтобы все видели: вот как бывает!»

– Я не брала у него денег, хотя он предлагал. Не могла, – говорила Маринка. – Знала, что деньги эти небольшие отрываются от семьи, детей… А еще я не спрашивала его о родных и не задавала вопросов, но рассказывала о своем детстве… Представляешь, он плакал!

Казалось, Марина и сама сейчас заплачет – даже столько лет спустя.

– О будущем не говорили. Понимали, что его нет. Хотя однажды он сам начал этот разговор. «Ты, наверное, ждешь от меня каких-то решений?» – спросил. Я покачала головой, а он утверждал, что так не бывает, это противоречит здравому смыслу, все женщины хотят семью и детей… Я честно ответила, что живу настоящим и в настоящем счастлива… Мне кажется, он не поверил, – но к этой теме больше не возвращался… А ты… Ты совсем не помнишь его, Ален?

Ошарашенная рассказом, Алена покачала головой:

– Совсем. Он не читал у нас, откуда мне помнить.

Марина открыла кошелек и достала фотографию.

Она была черно-белой, старой, потертой.

– Странный портрет – в овале, как на памятнике, да? Знаешь, откуда? – Марина рассмеялась. – Со стенда свистнула! Наглым образом сорвала – и тикать! А потом подумала: неправильно. Могут что-то заподозрить. Вернулась – и сорвала еще две: какой-то тетки и мужика. Конспираторша… Ну, те-то, ненужные, сожгла, а эту… Подклеила сзади, обернула в целлофан и спрятала.

Алена разглядывала невнятную фотографию, но профессора так и не вспомнила. Хорошее интеллигентное лицо с бородкой. Волосы, зачесанные назад. Светлая рубашка, галстук, борта пиджака – все, что вошло на официальное фото.

– Он был чудесный! – вздохнула Марина. – Лучше я не встречала. Ни тогда, ни потом…

– Почему «был»? – осторожно спросила Алена.

– Умер, – буднично ответила Марина. Я сдала сессию и уехала к своим. Совесть замучила. Нагрузилась – и вперед. Мы с ним попрощались до сентября. В августе он собирался на море, разумеется, с семьей. И там, в поселке, я поняла, что беременна… Я была растеряна и счастлива одновременно. Как он отреагирует? Какое примет решение? Но рожать собиралась в любом случае: ребенок от любимого – счастье. Да и казалось почему-то, что он тоже будет рад… А когда вернулась…

Марина замолчала, отвела взгляд, но скоро взяла себя в руки и продолжила:

– Когда вернулась, зашла по каким-то делам в деканат. За справкой какой-то, не помню. Захожу, и первое, что вижу – его портрет, перетянутый черной креповой лентой. Возле портрета цветы, еще свежие, не увядшие. Значит, недавно… Да и не висят некрологи подолгу, сама знаешь: неделю-две, в зависимости от статуса… И я застыла. Из глотки крик рвется, я горло сжала, чуть сама себя не удушила: синяки остались. Стою и стою, ни туда ни сюда. Как статуя. А тут Верочка, секретарша, меня засекла – чего, мол, Антипова? Я и спросила… «От сердца, кажись, – сказала Верочка. – Заплыл далеко, а там вода холодная, ну и… Домой в цинке доставляли… Жена просила помочь с деньгами…» В тот день я просто напилась. Весь следующий – проспала. Хотелось одного: прийти на его могилу и поговорить с ним. Рассказать, как я скучала… И как люблю его.

Марина надолго замолчала.

– Пришла? – тихо спросила Алена.

Марина кивнула.

– Только легче не стало… Выкидыш случился на третьем месяце. Странно, да? Молодая здоровая баба – и нате вам. Не пила, не курила, ходила осторожно… Я очень, очень хотела этого ребеночка! Наверное, выкинула на нервной почве, из-за жуткого стресса. От страшного горя, которое жило во мне. Я его чувствовала, представляешь? Такой огромный, черный, овальный каменный шар, который шевелился, давил изнутри. Видимо, моему ребеночку не понравилось такое соседство…

Плохо Марине стало на улице. Она потеряла сознание – подобрала скорая помощь. Через день все закончилось, а через два она вернулась в общагу.

– Тебя тогда не было, – продолжала рассказывать Марина. – Ты была в Братиславе. Никого не было: ни его, ни тебя. Ни ребенка… Была только я, я одна. Но ничего, мы, бабы, живучи как кошки. Отвалялась и… Принялась за уборку – ты должна была скоро приехать…

Марина снова замолчала. Алена не торопила подругу.

– Только потом я поняла: он меня спас. Останься он жив, я бы никогда его не разлюбила. Никогда. Так бы все и тянулось – пять лет, десять… А мне надо было жить дальше, учиться, устраиваться на работу, жить! Или начинать пить, что было проще. Но ты меня знаешь, – улыбнулась Марина. – Я выбрала жизнь. Отпустило спустя годы, когда я закончила институт, пошла работать, стала делать карьеру, сняла угол, потом комнату, потом квартиру. Купила машину: сначала подержанную, а затем и новую. На Новый год поехала в Вильнюс – и сразу поняла, что корни мои отсюда. Все было родным… и как будто знакомым. В общем, родина. Там я и встретила Йозефа. Через десять лет. Когда поняла, что имею право.

Те несколько дней, проведенные с Мариной, были абсолютным праздником. Пять дней солнечной Праги. С погодой им повезло – стояло настоящее бабье лето: золотистые листья устилали брусчатку и кружились от легких коротких порывов ветерка, цепляясь за каблуки и носки сапог.

Гуляли допоздна, пока ноги держали, и еле доползали до гостиницы (слава богу, она была в центре, в пяти минутах от Староместской площади), еле ползли на второй этаж. Крошечный лифт, похожий на шкатулку из красного бархата, по ночам отключали. Портье – высокий, худой, галантный, словно из девятнадцатого века, старик – спал прямо в кресле у стойки, на которой стоял пустой стакан из-под чая. Старик громко всхрапывал, и Алена с Мариной, прыская как девчонки, пригибаясь, взбирались по узкой, устланной истертой дорожкой, лестнице.

В номере сразу же падали на кровать. Кровать была поистине царской, да и сам номер большим, даже огромным – с высоченными потолками, витиеватой лепниной, огромной хрустальной люстрой, старинным скрипучим шкафом и двумя разномастными креслами.

Стоило раздвинуть пыльные, сто лет не стиранные шторы, как взгляд упирался в окна соседнего дома. И возникало ощущение, что ты там же, на уютной кухне с красной мебелью, рядом с двумя стариками в теплых пижамах, пьющими чай с большими глянцевыми пряниками. Все это было до смешного близко – так, что можно было увидеть буквы на прянике, так, что становилось неловко, – и Марина резким движением задергивала штору.

Что удивительно, хозяев, кажется, близость туристов ничуть не смущала. Они так же неспешно ходили по квартире, включали телевизор, усаживались на диван, пили чай или кофе, намазывали варенье на булку, – ни разу не повернув головы и не подняв глаза на очередных соседей.

– Привыкли? Но почему не зашторить окна? – удивлялась Марина. – Неужели приятно, что твою жизнь видят чужие люди?

– Экономия, – смеялась Алена. – Осень, темнеет рано, да и вообще здесь всегда темновато от скученности домов. Зашторишь окна – придется включать свет. А свет – роскошь для пенсионеров!.. Сама все знаешь про европейские пенсии и коммуналку.

Марина кивнула.

Да, знала, конечно! Но лично ее это пока не касалось – Йозеф отлично зарабатывал, да и она привносила в семью неплохую зарплату. Детей у них не было, в еде они были неприхотливы, дома только завтракали – кофе и булочка, обедали на работе, а вечером встречались и шли в кафе. Красота!

На неделе они жили в его квартире в Антакальнисе. Из окон было видно озеро и лес, по утрам звонко пели птицы, и сердце Марины замирало от счастья: и это ее жизнь? После всего, что было?

После общежития и бублика, разделенного на две части – одна на ужин, вторая на завтрак. После раздумий в институтской столовке, что взять, винегрет или первое, потому что и то и другое означало отсутствие ужина.

После барака в поселке, остывшей печки, стылого пола, пустых щей и жидкого чая, после криков матери, ора сестер, тяжелых вздохов бабки, после неподъемного, перелицованного пальто, разношенных, с заплатами, валенок, колючего коричневого платка, натиравшего нежные Маринкины скулы.

После самопальных брюк и юбчонок из копеечного ситца и штапеля, сто раз подбитых единственных туфель, после туши и теней, купленных в переходе у цыганок, ими же сваренных.

После сворованных из душевой духов – вернее, их остатка, совсем на донышке, – даже вряд ли забытых кем-то из студенток, скорее просто оставленных на выброс. А она, дурочка, прятала их под подушку и каждый раз вздрагивала, когда стучали в дверь…

С приездом Аленки, этой словацко-чехословацкой девчонки, стало полегче. Но и тогда Марина страшно смущалась, когда Алена приносила продукты. Колбасу, сыр, масло, макароны, яблоки, сладкое.

Эта девчонка оказалась нормальной и совсем не жадной, ей бы и в голову не пришло есть одной! Хорошей, неглупой и доброй оказалась эта иностранная студентка. А среди них, иностранных студентов, попадались всякие. Но Марине повезло. Кажется, повезло и Алене. Так они стали подругами.

Но и понервничать Аленка Марину заставила. Да как, не приведи господи! Вместе такое пережили – врагу не пожелаешь. Сколько было слез, боли… Сколько страха! Марина тогда за подругу боялась, мало ли что придет в голову? Та была в жутком отчаянии, в ужасном, кошмарном… Но ничего, справились, нашли выход, нашли решение. Вернее, нашла его она, Марина… И, кажется, никто-никто – об этом не пожалел!

Вильнюс Марина полюбила сразу же, безо всяких там привыканий, сразу поняла, что это ее город.

– Значит, и вправду литовка, а не латышка, – смеялся Йозеф. – И вообще, посмотри на себя! Кто скажет, что ты не литовская женщина?

После шумной, перенасыщенной всем чем можно и нельзя, Москвы, маленький Вильнюс казался раем. Люди спокойные и вежливые, выдержанные и не болтливые, как и сама Марина. В душу не лезут, любопытства не проявляют, живут обособленно, тщательно оберегая свое и чужое личное пространство. Ее это очень устраивало. Нет, литовцы не были угрюмыми и нелюдимыми, ни в коем случае! И помогут, и посоветуют. Если попросишь. А с друзьями и близкими тут же преображаются, становясь обычными – теплыми, участливыми, готовыми все разделить.

У Йозефа были чудесные друзья: молодая интеллектуальная элита – художники, журналисты, актеры, писатели. Собирались по субботам в их с Йозефом загородном жилище, на хуторе, который они купили несколько лет назад. По меркам небольшой Литвы, хутор был дальним, за семьдесят верст от столицы. Зато вокруг – никого! Старый дом был еще крепок, еще бы, строился для нескольких поколений. Но получилось по-другому: старики умерли, дети разъехались, и хутор пришлось продать. Продали со всем, что было, – крепкой деревянной мебелью, посеченной древесным жучком, тяжелой керамической посудой: мисками, тарелками, чашками… Над огромной шестиконфорочной плитой висели потемневшие сковородки, сотейники, ухваты, тазы. На полках жили пузатые чугуны, от маленьких до огромных. Пол из широких, потемневших от времени досок, поскрипывал, широкие двойные рамы прилегали плотно, не пропуская холодный воздух. Потолок был слегка закопченным, но решили его не отмывать и не белить, а сохранить. Сохранить дух старого дома.

Они вообще ничего не выкинули, только отмыли, отчистили и с уважением поставили на прежние места. И дом их принял.

На втором этаже была спальня прежних хозяев. Низкий потолок с темными деревянными перекладинами, два маленьких оконца, чтобы дольше хранилось тепло. Полотняные занавеси с мережкой, сухие цветы в керамических кувшинах, связки полыни и лаванды. И кровать – огромная, жесткая, с высоким деревянным, темным от времени, изголовьем. Оказалось, что матрас набит сеном, и его заменили: спать на таком городскому жителю, может, и полезно, но не очень комфортно.

Хутор и дом они обожали и приезжали, как только появлялась возможность. По ночам выли волки, скулили лисицы, ухали совы. Поначалу Марина не могла заснуть и лежала, затаив дыхание, крепко взяв Йозефа за руку. Потом привыкла и перестала бояться.

А сколько грибов было в лесу у хутора! Приносили не корзинами – мешками. Чистили, варили, солили, сушили. И осенью по всему дому расползался чудесный запах сухих грибов. Потом раздавали друзьям, потому что с таким количеством не справлялись.

Летом, в хорошую погоду, купались в речке. Купались голышом – вокруг никого не было. У берега цвели розовые и белые кувшинки. С полей приносили охапки ромашек и васильков, и Марина расставляла их по всему дому. Огородом, конечно же, не занимались, а вот сад продолжал плодоносить. Обрывали огромные красные яблоки, мелкие, но сладкие груши, синие и желтые сливы. В августе Марина без устали пекла пироги – яблочные, сливовые, грушевые… Объедались лесной земляникой, ароматной малиной, осенью ходили на болото за клюквой. А уж черники было не просто много – ее было устрашающе много! Весь лес был устлан черничными кустиками, всю не обобрать. Но выручали друзья – приезжали и бросались в лес.

Иногда ходили на рыбалку, хотя рыбаки из них были так себе. Но возвращались с уловом: пусть мелочью, но для ухи в самый раз.

Уезжать с хутора не хотелось, и в отпуск за границу не хотелось. Где еще такой покой и такая красота?

Но главное – им было хорошо вдвоем. Настолько, что было страшно об этом думать.

Только ребенка не получалось. Как ни старались, сколько ни посещали врачей, ни-че-го… И вроде оба были здоровы, а не выходило… Такое бывает.

Решили уповать на небеса. Даст бог – счастье. Не даст – значит, такая судьба.

Они не говорили об этом, боясь ранить друг друга. Но однажды пришлось.

В родах умерла их подруга, оставив после себя крепкого славного малыша.

Мужа у подруги не было, женщина состоявшаяся и обеспеченная рожала для себя. Кто отец – никто из друзей не спрашивал. Подозревали, что ребенок зачат не естественным путем, а с помощью медицинских технологий.

Похоронив подругу, поехали на хутор.

В тот ужасный вечер сидели у камина, пили вино и молчали. Догадываясь, что думают об одном и том же.

Кто окажется смелее, кто начнет эту тему?

Смелее оказалась Марина.

– Послушай, – сказала она хриплым от волнения голосом, – а если…

Муж сразу кивнул.

– Да, – сказал он. – Это будет правильно. Правильно и здорово.

Больше в тот вечер они не говорили на эту тему, просто еще крепче держали во сне друг друга за руки.

А утром Марине показалось, что скоро начнется новая жизнь. Которая сделает их счастливыми и наполнит их дом новыми, самыми прекрасными звуками – звуками детского голоса.

Гедиминас – что значит под защитой Бога – появился в их доме через полтора месяца, когда были пройдены все комиссии и собраны многочисленные бумаги.

Марина не отходила от него ни на минуту. Няни были отвергнуты: кому можно доверить такое счастье?

И дом, как они мечтали, наполнился звуками. Правда, пока это был только яростный, требовательный младенческий крик.

Но они воспринимали его как самую нежную ангельскую музыку.