15

Да, те беспечные пражские каникулы были абсолютным счастьем. Говорили подруги без умолку. Вспоминали смешное из прежней студенческой жизни. Но и грустного было навалом.

И еще ждали со съемок Луцку. Луцка появилась накануне отъезда. У них оставался всего один день…

Как только она объявилась, схватили такси и поехали к ней. Никаких отговорок вроде «посидим в хорошем ресторане», «зачем тебе лишние хлопоты, ты и так устала», не принимались.

– Ко мне – и все, тема закрыта, – сурово обрезала Луцка. – Я пока в душ, а тут и вы подъедете.

– Надо же, – удивилась Марина. – Решительная такая: никаких вариантов, кроме ее, никакого плюрализма и обсуждений! Нет, ты подумай, Аленка! Тон важного руководителя! Неужели она так изменилась?

– Все мы изменились, – вздохнула Алена, усаживаясь в такси.

По дороге вспомнили, что едут с пустыми руками. Остановились у цветочного бутика, судя по оформлению, шикарного и дорогого. Скоро Алена вышла с большим картонным пакетом, украшенным перламутровыми сердечками. В руке у нее был небольшой, но очень изящный букет, обернутый в такую бумагу, что Марина присвистнула.

– А что в пакете? – поинтересовалась она.

– Конфеты, вино – все как положено, – улыбнулась Алена. – При нынешнем сервисе можно взять все и сразу за десять минут.

– Угу, – буркнула Марина. – Десять минут и кучу денег! Представляю, сколько ты заплатила! Половина моя, поняла? На халяву я не привыкла!

Алена беспечно махнула рукой:

– Брось, Мариш! Это тогда, в Москве, мы все делили пополам. Или платил тот, у кого было. Мы никогда с тобой не считались, давай уж не изменять нашим правилам! И вообще, подруга! Мы теперь все не бедные, как говорится, можем себе позволить. И это такое счастье, Маринка! Такое счастье не считать копейки! Такое счастье – пойти и купить, что понравилось! Ну, скажи!

Марина смотрела в окно.

– Ничего нет красивее Праги! Ни Париж, ни Вена, ни Лондон, ни Барселона – не лучше, скажи?

Алена кивнула.

– Согласна. Я и сама ее обожаю. Но, знаешь… – Она призадумалась. – Я тут на досуге поиграла в такую игру. Ну, что ты смеешься? Ты же знаешь, как паршиво я сплю! Вот и лежу до пяти утра и все вспоминаю, вспоминаю… А когда надоедает, начинаю что-то придумывать. Вот придумала ассоциировать города с людьми, поняла?

Марина растерянно качнула головой.

– Честно – не очень. С известными людьми?

– Не обязательно, даже скорее нет! Ну вот, например, Вена – царица. Статная, тонкая, с узкой, туго затянутой талией, в кремовом шелковом, густо расшитом золотистыми кружевами, платье. У нее длинная белая шея, на шее бархотка с огромной жемчужиной, а на прекрасных платиновых волосах, забранных кверху, бриллиантовая диадема. Она изящна, высокомерна, царственно красива. У нее холодный взгляд, – но там, в глазах, плещется огонь, понимаешь? Огонь желания, страсти!

– Ох, – покачав головой, усмехнулась Марина, – красиво. И да, очень похоже. Ну а Прага? Кто тогда Прага?

Алена загадочно улыбнулась.

– А Прага, девочка… Прагу я тоже придумала! Не знаю, согласишься ли, но мне кажется, так…

Итак, Прага. Молодая, грудастая и очень красивая прачка. Кровь с молоком, алые губы, жемчужные зубы, черные брови вразлет. Волосы темные, густые, блестящие, непослушные. Она их убирает под капор, а они все равно рвутся наружу и рассыпаются.

Росту она небольшого, но не коренастая, нет. Шея белая, мягкая, так и хочется дотронуться. А щеки! На персиковой нежнейшей коже горят румянцем пухлые аппетитные щечки! Глаза серые, внимательные, взгляд острый, осторожный: знает – на каждом шагу ждет подвох. Добрая, но расчетливая, хитроватая, потому что дается ей все тяжелым трудом. А по-другому она не согласна: не хочет легкого пути, не собирается себя продавать.

Вот идет она по улочке, сабо цокают по булыжной мостовой, покачивается грубая холщовая коричневая юбка, тонкая талия перевязана красным поясом. Блузка такая белоснежная, что слепит глаза – еще бы, она же прачка! А из этой кипенно-белой, простой ткани блузки видна полная сочная грудь, которая тоже покачивается вместе с бедрами под пышной юбкой. На вид наша девушка строгая, неприступная, осторожная, но в душе веселая, отчаянная, готовая к любви и приключениям.

Марина качнула головой:

– А что, здорово! Нет, правда, что-то в этом есть! Особенно для тех, у кого хорошее воображение! Слушай, подружка! А может, тебе начать книжки писать? У тебя бы получилось.

Она рассмеялась и потребовала продолжения:

– Так, ну еще кто? Давай про Москву! Вот интересно, что ты там напридумывала!

– Про Москву я ничего не придумала, – сухо ответила Алена. – Еще не успела.

Машина притормозила у Луцкиного дома. Резная чугунная калитка была распахнута настежь.

Дом стоял в глубине участка, к которому вела извилистая дорожка, усыпанная розовым гравием. Вдоль дорожки цвели пионы: бордовые, белые, бледно-розовые, ярко-малиновые.

От запаха кружилась голова.

Они шли по розовой дорожке, и пионы касались их рук и коленей.

Дом был небольшой, в один этаж, с черепичной крышей и темными балками, украшавшими белые стены.

– Шале, – усмехнулась Марина. – Маленькое шале для маленькой куколки.

На крыльцо выбежала хозяйка. Тоненькая, длинноногая, с распущенными волосами, в коротких шортах и маечке на бретельках. Бретелька сползла, и стало понятно, что лифчика Луцка по-прежнему не носит. С расстояния пары метров она, казалось, не изменилась: та же девочка-подросток, не накопившая ни грамма жирка.

Она бросилась к подругам, обняла обеих и громко, в голос, разревелась.

Зашли в дом. Марина прошлась по комнатам.

Гостиная с камином, два мягких дивана, на одном из которых спали две кошки. Разномастные, разбросанные по полу, ковры и коврики. Настольные лампы, стоявшие, казалось, повсюду – на полу, на подоконниках, на журнальном столе, на кухонной столешнице, на камине. Лампы не подходили друг другу ни по стилю, ни по цветам, как будто были собраны из разных домов или куплены оптом, на распродаже. Но все эти коврики, неподходящие лампы, да еще занавески на многочисленных окнах (где из легкой тафты, где шелковые, а где и бархатные) создавали не хаос и дурновкусие, а странный, не вполне понятный, но все же уют.

В напольной китайской вазе жили засохшие побуревшие розы, а в бело-голубой – традиционно голландской – свежайшие белые гладиолусы. Мебель, казалось, тоже была не совсем совместима: грубый деревянный буфет в стиле кантри, а рядом, в метре от него, изящнейшее порождение ар-деко – низкая горочка для посуды.

Видя Маринино удивление, Луцка рассмеялась и махнула рукой:

– Кошмар, да?

И вздохнула.

– Сама знаю… Вкуса у меня никакого, да и откуда? Как появились деньги – хватала все, что нравилось! Ни разу не подумала хоть что-то про стили, эпохи, вообще ни про что! Нравилось – и брала! Дура, да?

Марина медленно покачала головой:

– Совсем нет, Кукла. У тебя странный, но очень интересный и красивый дом! Сплошная эклектика, а на выходе – оригинальность и притягательность. И стойкое ощущение, что в доме работал дизайнер! Может, с небольшим прибабахом, но явно модный и дорогой!

Луцка всплеснула руками и от души расхохоталась.

Расположились на диванах. Кошки, громко урча, недовольно сползли и с гордым видом отправились в кресло.

– Вот кто здесь хозяйки, – вздохнула Луцка. – Ну что? Голодные?

Подруги объяснили, что только от стола. Кажется, Луцка облегченно выдохнула. Призналась:

– Хозяйка из меня та еще. Холодильник всегда пустой, приезжаю после спектакля уставшая, не до еды, а уж с гастролей – тем более. А если хочу есть или гости – доставка! Но кофе, вино и конфеты у меня есть всегда!

Открыли бутылку вина, коробку конфет – те оказались ручной работы, такие красивые, что жалко есть. И пошел, потек разговор.

Разумеется, Марина знала, что Луцка стала известной чешской актрисой, примой. Актрисой театральной, – но иногда, если уж очень хорош был сценарий, могла сняться в кино. Кино она не любила, а вот театр…

– Театр – вся моя жизнь. Замуж так и не сходила, ребенка не родила. Несколько лет назад купила этот дом, который полюбила всем сердцем…

Стоил дом немало, потому что находился в самом дорогом, богемном районе, где обычных людей просто не было: сплошные актеры, певцы, известные художники и музыканты. Попадались еще медицинские светила, и модные экстрасенсы-целители, и олигархи, но последних было немного, у них были свои ареалы обитания. Участки у всех были небольшими, да и дома строили не из принципа «удивить и переплюнуть». За зеленью старых разросшихся садов виднелись только крыши, никаких дворцов с башнями и бойницами.

Соседи были приличные, но Луцка по-прежнему чувствовала себя самозванкой: мол, кто они, а кто я, деревенская девчонка из приюта? Нет, она ни с кем не дружила, не ходила пить чай или смотреть сад. Даже став известной, комплексы свои не изжила, они остались с ней навсегда. Прекрасная актриса – и маленькая, зажатая, вечно напуганная девочка.

Узнав, что Марина и Йозеф усыновили ребенка, Луцка порадовалась, но тут же скисла.

– Меня никогда нет дома: утром репетиции, вечером спектакли, да гастроли, да съемки. А еще… У тебя, Маришка, есть Йозеф, а я одна. И ничего менять в своей жизни не хочу. Потому что никому не верю и всех боюсь. Точнее, остерегаюсь…

Марина и Алена смотрели на нее с такой болью и сочувствием, что боялись расплакаться. Так и осталась их Кукла неприкаянной детдомовской девочкой.

Тогда, в Москве, после первого Луцкиного фильма, на юную чешку обратил внимание красавец-плейбой. Начался роман, и Луцка летала. Но, как случается с куклами, через пару месяцев плейбой наигрался и бросил ее, причем бросил жестоко, распустив про наивную девочку грязные слухи.

В те страшные дни она хотела покончить с собой, но, слава богу, на помощь пришли верные подруги – и забрали к себе. Утешали ее, под покровом ночи (днем Луцка стеснялась своего вида) выводили на улицу, пытались откормить, но та ела только мороженое. По три раза на дню Алена бегала в киоск и брала по три брикета сливочного за сорок восемь. Брикет Луцка съедала за раз. Объевшись, гладила вспухший живот и с блаженной улыбкой засыпала.

Через месяц заявила, что в институт она не вернется, и попросила подруг забрать документы.

– Вернусь в Прагу, – как заведенная повторяла она. – Вернусь домой – и начну новую жизнь.

И, как ни уговаривали ее оставить эти дурацкие мысли, как ни упрашивали по-плохому и по-хорошему, сколько бы ни приводили разумных доводов – дескать, не стоит этот козел твоих страданий и резких решений, – Луцка была непреклонна.

Наконец Алена набралась смелости и сказала:

– Домой? А у тебя есть дом, куда можно вернуться?

Луцка дрогнула, сжалась, громко выдохнула и с вымученной улыбкой сказала:

– На улице не останусь. Первое время поживу в детском доме – не сомневайтесь, меня устроят. Потом найду работу, например продавцом в магазине. Сниму комнату и… буду жить. Что-нибудь придумаю, совру, и уж там никто не узнает про мой позор!

– Узнают, – не согласилась Марина. – Из деканата обязательно придет письмо, где они все расскажут. Не сомневайся. Расскажут, что у тебя задалась карьера, тебя все хвалили, а потом ты, дура, влюбилась. А когда тебя бросили, полезла в петлю. Им же надо оправдаться, почему иностранная студентка забрала документы!

Луцка опечалилась, но тут же оживилась:

– Тогда не вернусь в детский дом! Первые дни буду ночевать на вокзале и искать работу. А как устроюсь – сразу комнату сниму…

– Ну и дура! – закричала Марина. – Из-за какого-то дерьма, из-за пустобреха, из-за ничтожества – ты будешь ломать свою жизнь? Ну и катись на свой вокзал, идиотка! А потом стой всю жизнь за прилавком и торгуй колбасой!

– Почему колбасой? – растерянно прошептала Луцка. – Я не собираюсь торговать колбасой. Я буду продавать одежду. Или косметику. Или ювелирные украшения…

– На продавца тоже надо учиться, – вздохнула Алена. – Ты можешь пожить у моих, в Братиславе. Родителям я все объясню.

Сказала – и тут же испугалась: нельзя человеку давать надежду, когда ты сам не уверен. Мама-то согласится, а вот отец… Вряд ли, с его-то характером.

– И эта туда же! – разозлилась Марина, спасая тем самым Алену. – Никуда она не поедет! Ни в свою Прагу, ни в твою Братиславу! Еще чего! И никакие документы мы забирать не будем, поняла? Господи, люди мечтают поступить в театральный! По пять-десять лет поступают, но от мечты не отказываются! А эта, гляньте! Бросили ее! Ее одну, вашу мать, на свете бросили! Она одна такая несчастная! Все, Луция, закончили. Собирай вещи – и марш в общагу! Это мое последнее слово.

Луцка перевела растерянный взгляд на Алену, но та, кажется, вставать на ее сторону не собиралась и отводила глаза.

– Бери себя в руки! – орала Марина. – Подумай о своих перспективах, о своей, наконец, дальнейшей жизни – и возвращайся! И хватит мороженое жрать килограммами. Посмотри на себя! Ножки тоненькие, ручки тоненькие, жопы и сисек нет, а пузо торчит! Как у рахитика торчит, встань в профиль у зеркала! Что смотришь? К зеркалу!

Алена покачала головой: дрессировщица, ей-богу. Сколько талантов в нашей Маринке! Но так резко нельзя, это неправильно. Луцка травмирована, ее очень жалко. Нет, так точно нельзя. Кажется, нельзя…

Луцка медленно сползла с кровати, подошла к зеркалу, встала боком и обтянула себя свитером.

В отражении стоял бледный подросток с руками-веточками и ножками-палочками. Коротко стриженная растрепанная голова одуванчиком покачивалась на тонкой длинной шее. Узкая спина, невидимая попа, крошечные грудки, обтянутые свитерком. Почти безрельефное тельце…

– Дитя войны, – заключила Марина. – С рахитичным пузом.

На этом хилом ненадежном «каркасе» действительно выделялся круглый, довольно значительный и очень наглый живот. Алена смотрела на Луцку, затаив дыхание: за все это время она впервые подошла к зеркалу.

Луцка между тем внимательно разглядывала свой силуэт. Она вертела косматой головой, вытягивая подбородок и свою без того длинную шею. Остановила взгляд на груди. Скорчила гримасу. Посмотрела на живот. Повернулась боком. Сильнее натянула тонкий свитер…

И вдруг начала хохотать. Даже на корточки опустилась, так залилась.

Истерика? Алена с тревогой глянула на Марину, а та вдруг тоже начала смеяться. Тут расхохоталась и Алена.

Смеялись до слез, до колик. Луцка вставала с корточек, поворачивалась боком, натягивала свитер – и раздавался новый взрыв хохота.

Потом валялись на кроватях, пытаясь прийти в себя. Успокаивались долго: во-первых, вид у подруги действительно был потешный, а во-вторых – окончательно сдали нервы. Еще бы, столько времени жить в страхе и печали!

Отсмеявшись, открыли бутылку вина, и Луцка впервые попросила «хоть чего-нибудь».

Из «чего-нибудь» нашлись банка сайры, плавленый сырок, вчерашний бублик и полбанки сметаны. Все было съедено в десять минут. Не съедено – проглочено.

– Жуй, – умоляла Алена, – ведь станет плохо! Ради бога, помедленнее, никто не отнимет!

Но остановить Луцию было нельзя.

– Ты как удав, не жуя, – качала головой Марина. – Вот будет заворот кишок, тогда узнаешь!

– Что такое заворот кишок? – с полным ртом поинтересовалась Луцка.

– Это когда очень плохо! – вздохнула Марина. – Это когда операция!

Луцка беспечно махнула рукой:

– Какое там плохо, когда мне так хорошо!

После съеденного и выпитого Луцку срубило: рухнула на кровать, не раздеваясь, в том самом любимом свитере, который, кажется, сыграл свою главную роль…

Всю ночь Алена прислушивалась к ее дыханию, но оно было спокойным и размеренным, как у здорового сытого младенца.

Наутро Луцка собрала вещи, позавтракала яичницей из двух яиц, выпила кофе с тремя конфетами «Красный мак» и укатила на ВДНХ, к себе в общежитие.

А там ее ждал сюрприз в виде приглашения на пробу – на роль второго плана в картине об узниках концлагеря Терезиенштадт.

Видок у нее был… И готовиться не надо.

Пробу Луцка прошла – и в фильме снялась.

Это ее окончательно вылечило.

– Там такое горе, – говорила она. – А я? Разве у меня было горе? Так, неприятность.

Кстати, того самого плейбоя из института все-таки выгнали. Надоел. Таланта нет, одна фактура и скандалы – в общем, сплошная вонь.

Кажется, все облегченно выдохнули. И Луцка в первых рядах.

После окончания института Луция Крамблова вернулась на родину – и всю жизнь играла в одном театре. Театре имени Шванды, где была ведущей актрисой.

Были ли у нее романы? Наверное. Но она никогда о них не рассказывала. Казалось, так оно и было, что всю жизнь ее занимал только театр, и больше ничего не интересовало.

А вблизи, особенно после выпитого, все Луцкины морщинки и замятинки проявились.

Никого не щадит время, никого, даже вечно юную девочку-куклу… Такова закономерность.

Выпили в тот вечер крепко – две бутылки вина и полбутылки коньяка. Хорошо, что больше спиртного в доме не было.

Маринка держалась лучше всех: разливала, подрезала сыр, варила кофе. А две иностранки оказались слабоваты, впрочем, кто ж сравнит сильную сибирячку и чешек-словачек?

– Слабый народ, – смеялась Марина. – Быстро ломаетесь!

Шутила, понятно, что шутила. Какой уж слабый, сколько обеим пришлось пережить…

Нет слабых женщин на этом шарике, нет. Всем достается. И никого судьба не щадит. Так, иногда подкинет поблажку, бросит как милостыню, пожалеет, – когда увидит, что все, загибаешься. Разочарованно вздохнет: ладно уж… Поживи чутка, а там разберемся.

Никакой крепкий кофе не взбодрил. Первой вырубилась Алена – там же, на Луцкином бархатном, густо покрытом кошачьей шерстью диване. Свернувшись комочком (ей-богу, в корзинку уместится!), окруженная кошками, уснула и Луцка.

Марина оглядела комнату и поняла, что размер бедствия не мал. То есть уборка и все остальное – завтра. А сейчас она тоже отправится спать. По-человечески: приняв душ, смыв косметику, надев пижаму. Какую пижаму, Луцкину? Рассмешила. Кто, кроме десятилетнего ребенка, влезет в ее пижаму? Если только коты.

Марина укрыла подруг пледами, выбросила окурки из пепельниц, открыла окно, чтобы шел воздух, поставила за дверь пустые бутылки и, успокоившись, пошла искать спальню.

Спальня ее удивила, вернее, удивила кровать. Огромная, безбрежная – от стены до стены, – с высоким бархатным изголовьем, старинной лампой на низкой тумбочке и мягким пушистым ковром на полу.

Вздохнула и поняла: Луцка воплотила мечту. После всех общих спален в детском доме, узких кроватей, раскладушек, тюфяков на полу в родном доме, после переездов, гостиниц (не сразу же были шикарные номера для знаменитой артистки!)… Луцка сделала себе норку, волшебную пещеру, сказочный домик, куда никому нет хода. Марина была уверена, что даже редких мужчин Луцка туда не пускала.

Марина осторожно села на роскошную, крытую пледом из мягчайшего меха – неужели настоящая норка? – кровать, и замерла. Матрас, ненавязчиво и деликатно, тут же ответил ее телу. Она дотронулась рукой до подушки, и рука ее утонула в лебяжьем пуху. Провела рукой по покрывалу – и замерла от восторга.

«Пожалуй, в этой комнате я не останусь, – подумала Марина. – Слишком интимная зона, вторжение невозможно: это будет захват».

Марина вышла и заглянула в комнату напротив.

Вот здесь было нормально и привычно: полуторная кровать, вязаное покрывало, небольшое креслице, занавески в мелкий цветочек, торшер у кровати, скромная тумбочка. Словом, обычная гостевая комната – зайдешь и не застесняешься.

Марина разделась, откинула покрывало и осторожно легла.

Уснуть не могла долго, хотя рассчитывала на обратное, но вид Луцкиной спальни и осознание, что у Луцки внутри, ее потрясло.

Бедная девочка!

Там, в этой спальне, слишком роскошной для крошечной женщины, как тени витали все Луцкины беды и комплексы. Весь ее мирок, где только она, потому что никому верить нельзя. Потому что те, кому она верила, всегда предавали, обижали и уходили первыми.

«Как же ты одинока, бедная Кукла! Несмотря на комнату – сказочную шкатулку, созданную шикарным, и все же нездоровым воображением, ты так и осталась нищей брошенной сиротой… Дай бог, чтобы в этом святилище ты хоть на время забывала об этом.

А посидели душевно… Повспоминали чудесные молодые годы. Москву, в которой все хотели остаться, да так и не остались – ни одна не осталась. Чудно́…

Аленка, самая близкая подружка, – с которой и пуд соли, и ложка меда, словом, все! Как хорошо, что мы теперь близко друг от друга, полтора часа – и можно обняться! И все у нее есть: прекрасная квартира, заботливый муж, чудесная дочь… Но сколько надо было выплакать, сколько отстрадать, сколько раз почувствовать себя ненужной, выброшенной! Через что надо было пройти, чтоб иметь то, что она имеет! Чтобы быть той, кем стала.

А Луцка? Какое счастье, что сложилась ее карьера. Что она признана, востребована – в этом вся ее жизнь, другой нет… И ее милый дом, и маленькая, под размер, дорогущая машина, и материальное благополучие, и возможность многое себе позволить…

И я… Йозеф – мой мир, моя жизнь. Друг и учитель, брат и отец, которого никогда не было… Лучший муж и любовник в моей жизни…»

Ой, как страшно стало Марине даже мысленно произнести эти слова! Она была суеверна, и признание счастья очень ее испугало…

«Но ведь это правда! Почему мы не боимся говорить, что несчастны, а когда счастливы, испытываем неловкость? Как будто так быть не должно, как будто это неправильно, чему-то противоречит!

А это правильно. Как там у классика? Человек создан для счастья, как птица для полета. И ничего не противоречит, и нечего стесняться. Разве мы не заслужили?»

Марина зевнула, повернулась на другой бок и подумала, что завтра поедет домой. К своим, мужу и сыну, к ее любимым, обожаемым и бесценным мальчикам. К семье.

Наутро все три бродили как призраки, тихо постанывая.

Луцка сетовала, что через два часа репетиция, а она в полной разрухе.

– Холодный душ, две чашки крепкого кофе и полчаса сна, – отчеканила Марина. – Проснешься как богиня утренней зари.

Алене тоже было не очень, и она молча глотала таблетки от головной боли.

– Короче, погуляли, старые дуры! – смеялась Марина, глядя на вялых подруг. – Эх вы, совсем пить не умеете! И что с вами стало?

– Ну, мы и раньше не очень-то умели, – вздохнула Алена. – А тут еще этот коньяк… Он точно был лишним.

Настала минута прощания.

– Как я это ненавижу, – простонала Марина. – Просто не выношу! Все, никаких пылких объятий, причитаний и слез. Господи, девки! Мы же живем в Европе! Полтора часа на самолете или пару часов на машине! Все, утрите сопли – и через полгода у меня в Вильнюсе! У нас в Вильнюсе. И поверьте, наш Вильнюс ничуть не хуже вашей Праги!

И со вздохом добавила:

– Ну, если чуть-чуть…

Они доехали до стоянки, и каждая села в свою машину. Обнялись коротко, чтобы не разреветься.

– Действительно, – сказала Алена. – Мы так близко друг от друга, а как начнешь планировать – что-то обязательно не получается. То одно, то другое. И все вроде ерунда, пустяки, а не получается… Дурацкая жизнь, правда?

– Обычная, – пожала плечом Марина. – Обычная жизнь, переполненная всякой хренью. Из которой, увы, состоят наши будни.

Встречались они и правда нечасто. Но созванивались постоянно, и именно Алена поддержала подругу в таком непростом деле, как усыновление. После их долгого трудного разговора Маринины сомнения и страхи почти исчезли.

Через пару минут машины разъехались в разные стороны. Маринина в сторону литовской границы, а Аленина – в сторону ее дома.

Ехать было довольно долго, почти четыре часа, и то если повезет и не встанешь в пробке. Но дорогу эту Алена любила и знала наизусть: проехать Влашим, Йиглаву – и уже Словакия, Брно, Бржецлав… Почти дом.

На выезде из Брно остановилась у знакомого кафе. Выпила кофе, съела круассан и набрала Марину.

Та была бодрой и что-то жевала. Отчиталась, что все нормально.

– Будем на связи. Не пропадай!

Алена вздохнула:

– О чем ты? Кто у меня есть ближе тебя…