1

Алена подъехала к воротам и выключила двигатель. Какое счастье, что у нее есть этот дом! Ее крепость, ее причал, ее пристань, где любят и ждут. Всегда и любую.

Этот дом они построили на участке бабули, в Смоленицах, где ей был знаком каждый кустик и камешек, каждая травинка и цветок.

Бабулин дом подправили, восстановили, сменили протекающую крышу, побелили стены – бабуля признавала только беленые стены, без примесей цвета. Но дух семейного дома удалось сохранить. Глиняную и медную посуду, тазы для варенья, старую скалку для теста (кажется, еще бабулиной бабушки). Лубочные картинки, купленные у местных умельцев на рынке: круглобокие коровы с непомерно длинными ресницами, белоснежные козочки с улыбками на получеловеческих мордах, пастухи с дудочками, серебристые ручейки и, конечно же, избы – беленые, с травяными, аккуратно уложенными крышами, вышитыми занавесками, с цветами на окошках. Полотенчики, салфетки и скатерки, вышитые натруженными узловатыми пальцами. Печка, дубовый обеденный стол, за который когда-то садилась вся большая семья… Все было на прежних местах. Даже пестрый вязаный коврик так же лежал у входной двери, а на нем стояли бабулины тапочки.

Дом считался гостевым, но иногда там жила мама. Отец умер три года назад, скоропостижно и неожиданно – а человеком он был крепким и, казалось, здоровым. На самочувствие не жаловался, лишь иногда держался ладонью за левую грудь, – и неизменно говорил, что это от усталости.

Он все еще занимал высокую и очень ответственную должность – замдиректора крупной компании, производящей бензин, моторные масла и дизельное топливо.

Умер отец у себя в кабинете. Расслабил тугой узел галстука, откинулся в кресле и…

За гробом шла длинная печальная процессия. Пан Ковачов давно стал символом города, его лицом, человеком сложным и неоднозначным, но точно известным.

После его смерти мама сдала: перестала тонировать волосы, забрав их в седой хвостик, не красила губы, забыла дорогу к маникюрше и вообще почти не выходила из дома.

– Знаешь, – сказала она однажды старшей дочери, – без него мне все стало неинтересно. Сама удивляюсь. Вроде всегда мы были разными. Я любила книги, музыку, театр, а его интересовала только работа. И вот он ушел, а мне ничего не хочется… И никаких обязанностей, и полная свобода, и делай что хочешь, – а нет, не делается… Не делается и не хочется…

В Смоленицы мама ездила неохотно. Именно там, в своем родовом и любимом гнезде, совсем уходила в себя и горько плакала.

– Мама, папа, муж… Вы с Данкой маленькие… И все, все напоминает о том счастье, когда были все, понимаешь?

Алена понимала, но все равно уговаривала маму поехать. Просто погулять, подышать, поговорить, посидеть за столом.

Иногда в голову приходили ужасные мысли: а если Матей?

И ей становилось так плохо – физически плохо, не то что страшно, а действительно дурно, начинало тошнить и слабели ноги. Она тут же садилась и начинала глубоко дышать, чтобы успокоить неровное сердцебиение.

«Значит, я люблю его? – спрашивала она себя. – Раз так боюсь, значит, люблю?»

И именно эта мысль приводила ее в чувство. Потому что этого она так долго ждала… И в ту же минуту отпускало.

Их новый дом был со всеми удобствами и новомодными приспособлениями, с камином и современной кухней, всевозможными нужными и ненужными гаджетами и приборами.

В доме Алена отдыхала. Из окна их спальни виднелись береза и старый разлапистый, давно умирающий, но все еще живой дуб. Алена закрывала глаза и слышала шелест ветвей, листьев, слышала запахи травы и цветов и засыпала в полнейшем умиротворении, как когда-то в бабулином доме далекого прошлого.

Дочка, проведя все детство в Смоленицах, к юности дом разлюбила. Алена знала: станет постарше и обязательно сюда вернется. Но сейчас ей было куда интереснее в городе, в квартире, куда можно было позвать друзей, собрать компанию и делать то, что делают все подростки, оставшись на свободе без пригляда родителей.

Алена медленно выбралась из машины, оглядела участок, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий душистый воздух.

Потом она пошла в дом, разделась, приняла душ и поняла, что проголодалась.

Открыв холодильник, улыбнулась: он был заполнен ее любимыми продуктами. Сыр, колбаса, творог, сметана, упаковка клубничного йогурта, буханка деревенского серого хлеба, пачка масла, и даже готовые макароны с мясной подливой.

«Ай да Матей! Да ты у меня, ей-богу, святой. Как же мне с тобой повезло! Нет мужа лучше. Честное слово. Только за что?..»

Алена разогрела макароны, от души наелась, налила большую кружку чая, помыла яблоко и ушла в спальню.

Легла на кровать, блаженно улыбнулась и потянулась к телефону.

– Я дома, – сказала она. – Немного устала. Ну да, уже легла, попробую поспать. И вечером встречу тебя свежей и бодрой. Как мы провели время? Да как всегда – прекрасно! Ты же знаешь, как я люблю девочек… И да, Матей! Спасибо за все. Как за что? Например, за макароны. Или это не ты, а святой дух?

Посмеявшись, попрощались до вечера.

И тут Алена вспомнила, что не достала из морозилки курицу, чтобы приготовить ее на ужин.

Матей всегда думал о ней и никогда ничего не забывал. А вот она… Ну да, кто-то любит, а кто-то позволяет себя любить. Суровая правда жизни.

Нет, все это глупости! Она очень любит его. Любит и ценит, и еще – очень ему благодарна. За все. И всегда-всегда это помнит. И твердит себе всю жизнь, что любит его, очень любит. И, кажется, сама поверила в это… Ну ерунда же, полная глупость! Они давно срослись в единое целое, проросли друг в друга, стали самыми родными и близкими. Алене сказочно, несказанно повезло с мужем. Ей с ним легко и понятно. Он как на ладони – и она видит его насквозь. Не ждет подвоха, вранья, недосказанности. Он таков, как есть, без секретов, уловок и тайн. Без всего того, что она больше всего боится. Потому что однажды… Ну все, все, проехали. И хватит уже, хватит, Алена!

* * *

Она вошла в свой вагон, засунула чемодан под полку и села у окна. Поезд отходил через пятнадцать минут.

В международном вагоне, идущем в Прагу, было три спальных места, и располагались они друг над другом. Аленино было среднее, между нижним и верхним.

Интересно, а где остальные пассажиры, ведь поезд вот-вот отойдет? Неужели ей так повезло и в купе она поедет одна? Да нет, вряд ли. Значит, кто-то подсядет позже. А пока можно переодеться в спортивный костюм, отнести бутерброды в холодильник и вообще расслабиться.

Она достала костюм, закрыла дверь на щеколду – и тут же постучали. Она открыла и увидела Матея.

– Ты? – изумилась Алена. – Как это?

– Прости, – смутился он. – Я поменял билет. Ты очень сердишься? Хочешь, я перейду в другое купе?

Растерянная Алена пожала плечами и села на полку. Матей стоял на пороге, не решаясь зайти в купе.

– Заходи, – вздохнула она. – Что уж теперь… Располагайся. Согласно купленным билетам.

И отвернулась к окну.

Надо же, такой скромный и тихий, а тут!..

– Ты извини, – кашлянув, сказал он. – Просто другого билета не было. Ты мне веришь?

– Какая теперь разница, – пожала плечом Алена, – верю я или нет?

Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

Попытавшись улыбнуться, он виновато развел руками.

– Но мог бы предупредить, – сурово сказала она, – о подобном сюрпризе!

– Ты никогда меня не простишь? – притворно вздохнул Матей.

– Никогда, – подтвердила она. – Никогда в жизни.

Они рассмеялись, и, кажется, неловкость почти испарилась.

Поезд набирал скорость. Они ехали по Подмосковью – вдоль темных еловых лесов, светлых березовых рощ, полустанков, переездов, полей, деревушек, поселков, огородов и садов. Третий пассажир так и не появился.

И Алена поняла, что злилась напрасно. Матей оказался приятным собеседником и замечательным ухажером: чай, кофе, вино из ресторана, кусок торта оттуда же, любимый лимонад «Буратино» и даже мороженое в металлической вазочке – немного подтаявшее, но Алена такое любила. На больших остановках он выбегал и приносил что-то вкусное – груши или вишню, пирожки или шоколадку, а однажды принес еще теплую палку румяного шашлыка и два здоровенных кривобоких сладчайших помидора.

– С тобой не пропадешь, – смеялась Алена. – Но главное, чтобы по приезде я влезла в свои вещи! Хватить меня кормить, нашел дистрофика!

«Странно, – думала она. – Мы так мало знаем друг друга, а ощущение, что уже лет сто. Даже не так: мы чувствуем друг друга. Когда надо начать разговор, а когда помолчать. И, кстати, молчать с ним не тягостно. Может, потому, что я ничего от него не жду? От Левки ждала, а от него нет. Он просто попутчик, ненавязчивый и корректный, с которым не надо поддерживать разговор просто из вежливости».

От Левки Алена все время чего-то ждала.

Объяснений в любви. Слов, что он не может без нее жить. Ждала предложения или хотя бы планов на жизнь (разумеется, совместных). Ждала поездок куда-нибудь – было все равно куда, лишь бы с ним. Мечтала сходить вместе в театр: красиво одеться, сделать прическу, взять его под руку…

Мечтала поехать с ним в лес. Долго бродить по устланной сухими иголками и прошлогодними листьями мягкой земле, вдыхать неповторимый аромат леса и радоваться найденному грибу. Устав, сесть на поваленное дерево, достать из корзинки бутерброды и бутылку молока, вместе жевать, пить из бутылки по очереди, а потом положить голову на его плечо и задремать.

Ей хотелось с ним все.

Пойти в ресторан! Не то чтобы она любила рестораны, но это совсем другое. Они бы ели какой-нибудь салат, запивая холодным шампанским, а в зале – полутемно, интимно, и тихо играет музыка. Потом они танцуют, и он держит ее за талию, а она кладет руки ему на плечи – любимые, крепкие, широкие плечи, – и закрывает глаза, и уплывает… Куда? А бог его знает. Наверное, в счастье….

Еще хотелось прокатиться с ним на лыжах, сходить на каток. Ах, как она завидовала парам, медленно скользящим вокруг Дворца спорта в Лужниках! Как это было красиво и романтично! Мягкий голубоватый свет фонарей, прекрасная Далида, поющая о несчастливой любви, и ровная поверхность катка – голубоватая, блестящая, переливающаяся, как речка на солнце…

Хотелось нырнуть в подмосковную речку – прохладную, с быстрым опасным течением и светлым песчаным дном. А потом выскочить из воды, дрожа от холода и стуча зубами, потому что и так не жаркое подмосковное солнце ушло, спряталось за низкие тучи, и появится ли – неизвестно… Но можно начинать жарить шашлыки, согреваясь у костра, который он уже – так быстро! – развел, а на нее, дрожащую и посиневшую, накинул свою рубашку, и – ах, как она пахнет! И как хочется есть! И вот уже тянет жареным мясом, и она нетерпеливо спрашивает: мол, когда же уже, когда? А он только посмеивается, сдержанной, чуть кривоватой улыбкой: терпи, обжора! И она делает вид, что обижается… Зато потом вгрызается в сочное мягкое мясо и запивает его сладковатым красным вином. А наевшись (объевшись!), ложится на расстеленное покрывало, укрывается полотенцем и майкой и, прижавшись к нему, засыпает. А вдали, сквозь сон, слышны какие-то звуки: шум лодочного мотора, собачий лай, крики отдыхающих, детский плач, – но ей это не мешает: она спит. Спит на груди любимого, согревшаяся и сытая, немного пьяная и точно самая счастливая на свете.

Ничего этого не было. Почти не было. Так, крохи. Он был занят. Да, занят своими делами. Про которые Алена ни черта не понимала. Ни черта.

Почему? Почему все их встречи почти всегда проходили одинаково?

Его комната, если мать в отъезде. Ее комната в общаге, если нет Маринки. Но в общаге всегда было неспокойно, тревожно, Алена все время прислушивалась и смотрела на дверь.

Нет, иногда они выходили в свет. Местная знаменитость – кафе неподалеку. Редко-редко киношка, а после – короткая прогулка по Ленинскому. Вот, пожалуй, и все.

– Ну, детка, – говорил Левка, – по музеям точно не со мной. И в театры я не ходок. Ну а на море поедем, не хнычь! Даю слово. А свое слово я держу, ты в курсе?

И она ждала это море… Но не получалось.

– Прости, в июле никак. Да и на что мы поедем, если я не заработаю?

– У меня есть деньги, – горячилась Алена. – Я накопила! Родители присылали, да и стипендия у меня повышенная!

Левка качал головой и смеялся:

– Накопила, говоришь? А не секрет, сколько?

Смущаясь, Алена называла сумму, которая казалась ей вполне приличной. Назвав, быстро перечисляла:

– Снимем дешевую комнатку. Пусть не у самого моря, что нам стоит дойти? Питаться будем в столовых, там дешево, я узнавала! Или буду готовить сама. Что ты смеешься, я же умею!

Отсмеявшись, Левка вдруг раздражался.

– Ну, во-первых, – отчеканивал он, – жить в твоей дешевой комнатке я не собираюсь: хватит, нажился. До отрыжки нажился. Жить мы будем в гостинице со всеми удобствами. Ты, детка, не знаешь, – и слава богу, что не знаешь, – что такое юг и сдаваемое жилье. Это ад, поверь на слово. Один сортир на двадцать голов, в смысле, задниц, и один душ. И не факт, что там будет вода.

Мотнув головой, он недобро усмехался.

– В столовых, говоришь? Южные столовки куда хуже институтских. Воруют, конечно, везде. Но там, на югах, да в сезон! Не просто воруют – воруют беззастенчиво! Да еще эти ложки-вилки в жире, котлеты из хлеба, супы из кошачьих хвостов… Плюс очереди, часа на два точно, плюс орущие дети. Что, нравится? Кстати, и до пляжа по жаре не находишься. Вот и возненавидишь ты этот так называемый отдых дня за два, поверь. Потому что это не отдых, а мука.

Алена смотрела на него с тихим ужасом.

– Правда из кошачьих хвостов?

– Что? – не понял Левка.

– Суп из кошачьих хвостов.

Он небрежно махал рукой:

– Ну не из кошачьих, а из собачьих. Какая разница! И еще, детка, – голос начинал отдавать металлом, – ехать за счет женщины? Это ты мне предлагаешь? Нет, миленькая моя. Мы поедем в купейном вагоне и заселимся в лучшую гостиницу. Завтракать, обедать и ужинать будем в ресторане. И ездить на дикий пустынный пляж – на личном, временно арендованном автомобиле с водителем, поняла? Чтобы по-человечески, как нормальные люди. А не как несчастный, замученный бытом совок. А по-другому мне не надо. Да и тебе тоже.

В июле не получилось, а в августе надо было ехать домой…

Пообещал, что поедут в сентябре, в бархатный сезон, когда не будет маленьких детей и орущих мамаш. А будет пристойная, небедная и спокойная публика.

– Ты же у меня иностранка? – усмехался он. – Иностранный, так сказать, гость. Из братской республики. А гостю – все самое лучшее.

Вечером Алена рассказала Маринке, и та со вздохом кивнула:

– Чистая правда, летом юга – это ад.

Тогда немного успокоилась. Только будет ли в сентябре этот самый бархатный сезон, уже сомневалась.