2

Родители встречали в Праге. Увидев своих, Алена поняла, что соскучилась, и они долго не разнимали объятий.

Познакомила своих с Матеем, и мама пригласила его в гости, но он вежливо отказался.

– Кто он? – поинтересовался отец. – Приятный юноша.

– Мой институтский друг.

– Приятный и воспитанный, – подхватила мама. – Что у тебя с ним, роман?

– У меня с ним дружба, – отрезала Алена.

И настроение почему-то испортилось…

Дома, за накрытым столом, немного отошла: мама постаралась – все любимое, все самое-самое. И капустный суп, и пироги с брынзой, и картофельные блины, и жареная утка. Алена наелась так, что стало нехорошо. Ушла отдыхать. Легла на свою кровать и заплакала.

Странные существа женщины. Очень странные…

Она так скучала по дому, по своим, по любимой еде. А теперь до ужаса хотелось обратно в Москву, в их с Маринкой убогую комнату с обвисшими шторами, скрипучими кроватями и вечными сквозняками из старых рассохшихся рам. К надоедливым соседям, постоянному стуку в дверь с просьбами дать соль, сахар, маргарин и муку. Хотелось к сыркам «Дружба», твердым сладковатым бубликам, «Ленинградскому» мороженому. К занесенному снегом Ленинскому – бесконечному, как песня акына, и по Маринкиным словам: идешь, а он все не кончается. Широкий, просторный, и с двух сторон крепкие каменные дома, а в окнах горит теплый домашний свет, и под фонарями, стоящими вдоль проспекта, кружатся снежинки, как летние мошки под лампой на даче… Прекрасен он и весной, в только что распустившейся свежей и яркой зелени, в пышных кустах разноцветной сирени – белой, сиреневой, розовой, фиолетовой… Прекрасен и летом, зеленый, стремительный; хорош и осенью, расцвеченный разноцветными кленами и ясенями, тополями и березками. По нему можно идти бесконечно. Бесконечно и бесцельно, просто так. А можно зайти в магазинчик, в кафе-мороженое, в огромный четырехэтажный универмаг. Посидеть на лавочке и съесть пирожок, хотя он ужасно вредный – Маринка вот не ест. А потом вернуться в родную общагу, уставшей, но очень счастливой. И тут же услышать стук в дверь: «Эй, соседки! Вы дома?» – «Мы дома. Но нет у нас ни сметаны, ни яиц, ничего. И вообще вы достали, все, чао-какао, отвалите».

И еще нестерпимо, до дрожи, захотелось к нему, своему Левке. Впрочем, какой он ее? Он ничей. Он никому не принадлежит, в том числе и ей, Алене Ковачовой – чехословацкой студентке из города Братислава, хорошей воспитанной девочке из приличной семьи, отличнице и будущему химику. Не принадлежит, не надейся.

Конечно, родители пытались ее развлекать: театр, цирк, ресторан, поездки к родне и знакомым. Но Алене ничего не хотелось, совсем ничего. Лежать бы вот так, лицом к стене, с закрытыми глазами, и ничего не слышать.

Но делала вид. Она всегда делала вид. Сейчас – чтобы не расстраивать своих. Они и так о чем-то догадывались.

– Тебе там плохо? – спросила мама, зайдя перед сном к ней в комнату. – Тебя обижают?

– Мам, ты о чем? – засмеялась Алена. – Кто может меня обижать?

– Значит, одиноко, – вздохнула мама. – А я ведь была против… Алона, доченька! Давай ты останешься дома? Давай туда не вернешься? Я вижу, я чувствую, что тебе там плохо! Я мать, меня не обманешь… А с документами и переводом мы все решим. Жить будешь дома, с нами, учиться среди своих, и тебя всегда будет ждать горячий ужин! И ни о чем не придется беспокоиться, мы будем рядом и сможем тебя защитить!

– От кого, мама? – усмехнулась Алона. – Повторяю: меня там не обижают! И вообще, к иностранцам относятся с большим уважением, а уж студентов из социалистических стран считают просто своими!

Она покачала головой:

– Нет, мамочка, никакого перевода не будет. Мне нравится их система образования, и преподаватели там действительно сильные, и программа хорошая, и с ребятами я дружу. А скоро практика, мама! Мы поедем в такие места, куда иначе я никогда бы не попала! Сибирь, места добычи, заводы по переработке… Даль ужасная, но это же здорово, когда еще я смогу увидеть Сибирь, ее природу? Говорят, там и люди другие. А Москва, мам? Она же прекрасна! Я влюблена в нее, правда. А какие театры, какие концертные залы, а выставки, мам! А Грановитая палата? Мамочка, там такие сокровища! А Ленинград? Эрмитаж, Русский? Нигде нет таких шедевров, нигде!

– На черта тебе эта Сибирь, – проворчала мама. – Там такие морозы! Люди другие… А тебе они зачем?.. Заворожила тебя эта Москва! Еще захочешь там остаться!

И внимательно посмотрела на дочь.

Алена молчала. Она бы осталась. Только ей не предлагали.

– Так я и знала, – всплеснула руками мама. – Так я и знала! И все этот баран, твой папаша! Ты там влюбилась, девочка? Скажи честно: у тебя кто-то есть?

Как же Алена ненавидела ложь, как не любила врать! Но сейчас это было необходимо.

– Мам! – рассмеялась она. – Какое там влюбилась! У меня и времени нет на такую ерунду!

– Ты говоришь правду? – нахмурилась мама и тут же выдохнула: Алена кивнула.

И пани Ковачова успокоилась. Ее старшая дочь никогда не лгала. Младшая, Данка, была еще той вруньей, а старшая всегда была честной и серьезной. Ее потому-то и отпустили.

Нет, ее Алона не станет врать – да и зачем? Что страшного, если б она влюбилась? Вот, например, этот Матей, ее попутчик… Такой милый парень. Что здесь плохого?

«Кстати, почему он не приезжает? Мы же приглашали. Надо поговорить с дочкой и позвать паренька на воскресный обед. Хорошая мысль, – подумала пани Эва. – Нет, моя Алона врать не будет. Она не умеет».

Она не умела, это чистая правда. Но научилась, и это тоже чистая правда.

– Жизнь заставляет, – смеялась Маринка. – Не сбрехнешь – не проживешь.

Но с кровати надо было сползать, а то и вправду родители забеспокоятся. Еще к врачу потащат, впихнут таблетки и оставят в Братиславе. Папа это сделает на раз, Алена не сомневалась. Не поедешь – и все, будешь здесь, под контролем!

Алена встала, приняла душ, подкрасилась и вышла в столовую с улыбкой.

– Мамуль, а давай пройдемся по магазинам? А потом можно кофе попить в нашей любимой кафешке, с булочками с вишневым кремом!

Родители переглянулись и мать выдохнула:

– Ну, слава тебе, Пресвятая Дева Мария!

Походив по магазинам, Алена удивилась количеству и качеству товаров, таким привычным раньше. Купили каких-то мелочей: косметику для Маринки, тушь, разноцветные тени, блеск для губ; шелковые кружевные трусики (такие же в Москве продавались у спекулянтов по бешеным ценам), невесомую ночную рубашку – длинную, в пол, тоже отделанную цветным кружевом. Потом Алена вернулась и взяла вторую, для Маринки, уж очень хороша была та ночнушка.

Потом они с мамой шли по Старому городу, Торговой и Почтовой улицам, до площади Гвездослава, где и присели на лавочку передохнуть.

Купили мороженое, но, попробовав, Алена поморщилась:

– Московское вкуснее!

– Все тебе московское вкуснее! – с обидой сказала мама. – Совсем стала москвичкой!

В ответ на предложение позвать Матея на воскресный обед, Алена растерялась:

– Зачем?

На что мама вполне резонно ответила:

– Он твой земляк, и вы, кажется, друзья. В дороге – ты сама говорила – он тебя опекал. А еще ведь обратная дорога, надо смотреть вперед! – улыбнулась мама. – Ну что, зовем?

Дочь равнодушно пожала плечом:

– Как хочешь. Лично мне все равно.

«Жаль, – подумала пани Эва. – Очень жаль, такой славный парень. Серьезный, образованный. А главное – свой. Но нет, Алона в него точно не влюблена…»

Пани Эва чувствовала, что Матей – хорошая партия. А еще она чувствовала: с ее девочкой что-то не так. Явно не так. Другая она, ее Алонка. Чужая, непонятная. И точно что-то скрывает. А что можно скрывать в ее годы? Только влюбленность. Но зачем… Не отвечает взаимностью? Человек неподходящий? Ведь когда девушка влюблена и счастлива, она хочет кричать об этом на весь белый свет. У нее горят глаза, она возбуждена, окрылена… А ее дочь окрыленной не выглядела.

Воскресный обед прошел скучно и чопорно. Все стеснялись друг друга, хоть и старались найти общий язык. Матей поддерживал беседы отца о политике и учебе, о стремительных хамоватых москвичах, о богатой культурной жизни Москвы – и ее бедном снабжении.

В конце обеда отец поднял тост:

– Мечтаю, чтобы моя дочь поскорее вернулась домой!

Алена очень смутилась, а Матей, чокнувшись с хозяином, сказал:

– Да все иностранные студенты только об этом и мечтают – поскорее вернуться домой!

И, взглянув на Алену, спросил:

– Я прав?

Алена молча кивнула.

После обеда они отправились гулять, и Матей говорил, как хочет вернуться, как устал жить в чужом городе, и какое счастье, что остался всего год учебы. Год – и все встанет на свои места, они вернутся. Потому что нет ничего прекрасней родины и семьи.

Они встречались еще пару раз, ходили в кино и в Словацкий национальный театр на оперу «Тоска».

– Не «То́ска», а просто тоска, – сказала тогда Алена, выйдя на улицу. – Нет, опера не мое.

– А что твое? – усмехнулся Матей.

– Театр, – ответила она. – Например, «Ленком». «Юнону и Авось» смотрел?

Матей покачал головой.

– «Современник», – продолжала перечислять Алена. – «Художественный». А если уж опера или балет, то только Большой. Потому что это Большой!

Матей смущенно развел руками.

К окончанию каникул Алена совсем перестала спать, а тут еще и сестрица примчалась. Данка уже жила в Праге и, кажется, возвращаться обратно не собиралась.

– Свобода, – говорила сестра, – что может быть лучше свободы?

Перед сном они долго шептались, вернее, болтала Данка, Алона все больше слушала, так было всегда. Данка рассказывала про своих многочисленных поклонников, смеялась, что никак не может выбрать одного, да и зачем, так веселее, с одним в кафе, с другим в театр, а с третьим – в кино!

И, кажется, была так увлечена своей личной жизнью, что всего лишь однажды – как бы из вежливости и между делом, – широко зевнув, спросила Алону:

– Ну, а что у тебя? Есть ухажер?

Вопрос был дежурным, словно Данка была уверена: какие приключения могут быть у ее старшей сестры? Алона сухарь и прилежная ученица, она и романы? Да ну!

Алена переживала, что еще надо было купить подарки – всем, включая Гавриловну. Девочкам из группы и соседям по общаге – что-нибудь сувенирное. Луцке что-то родное, национальное, только вот что?.. Ну и ему, Левке. Только – как? Одна она нигде не бывала, мама или сестра все время увязывались за ней. А еще собирать чемодан будет мама. Ну или как минимум руководить процессом.

А вообще Алена была рада, что каникулы заканчивались. Она устала от безделья, от родни, хотела к Маринке… Как же она по ней соскучилась! И по Луцке соскучилась – бедная, пашет на съемках в какой-то далекой деревне…

«Левка… Где ты, любимый? Когда я тебя обниму?»

В предпоследний день мама – ура! – была занята. Данка закапризничала и сказала, что магазины ей надоели. В провожатые напросился Матей.

Сначала Алена хотела отвязаться, а потом подумала, что он может пригодиться. Хоть бы и пакеты таскать, ведь сегодня надо было купить много съестного: вафель, печенья, конфет, ветчины в банках… Колбасы в упаковке – вот лучший подарок!

Но главным был подарок Левке. А в голову ничего не приходило. Теплый свитер? Рубашка? Джинсы? Да нет, все не то, не то… Чешский свитер или рубашка вряд ли его удивят, а уж польские джинсы тем более. Вещи он носил фирменные, купленные у иностранцев. У настоящих иностранцев, а не иностранных студентов родного института. Английская кашемировая шерсть, итальянские твидовые пиджаки, американские джинсы известных фирм – никаких «Супер Райфл» из московской «Березки»! И обувь у него была – будьте любезны: мягкие мокасины, строгие туфли из хорошей кожи, кроссовки «Найк» или даже подлинный «Адидас», а не мечта советского человека, подделка СССР.

Матей, как верный и терпеливый паж, шел за ней по пятам, исправно нес сумки и ни разу не выразил недовольства.

Когда они наконец присели отдохнуть, выпить кофе и что-то съесть, было уже время обеда.

– Послушай, – сказала Алена, – а что бы ты привез в подарок близкому другу? Ну, кроме вещей и обуви?

И, ничуть не смущаясь, выжидательно посмотрела на него.

– В подарок? – озадачился Матей и задумчиво протянул: – Ну-у-у… Это зависит…

Алена вскинула брови.

– От бюджета?

– И от него, – кивнул Матей. – Но не только.

Смущенно кашлянув, он посмотрел в сторону.

– Например, от того, насколько он тебе близкий друг. Что ты хочешь выразить этим подарком. Внимание или память – вещи разные…

Матей испытующе глянул на Алену, но та даже бровью не вела.

– Надо знать вкусы и пристрастия близкого друга, его интересы, – продолжил он. – Знаешь, я серьезно отношусь к покупке подарков. Если тебе все равно, возьми что угодно. А если важно, нужен серьезный подход. Ну, чтобы твой близкий друг не выкинул твой подарок, не засунул подальше, не передарил – такое бывает, и это крайне неприятно. В общем, составляющих много, ты поняла?

Алена с тоской посмотрела на Матея и зевнула.

Потом громко вздохнула и сказала:

– Какой же ты, Матей, зануда… Можно чокнуться с твоим серьезным подходом к жизни. Не обижайся, ну правда! Мне вот кажется, что надо брать то, на что упал глаз – и сердце забилось, а не прикидывать и размышлять!

Матей рассмеялся.

– Ну да, я зануда, мне все говорят. И у меня действительно серьезный подход ко многим вещам. А главное – к жизни. Мне кажется, если ты к ней несерьезно, то и она к тебе – понимаешь? – без уважения.

Алена махнула рукой:

– Ладно, демагог, пошли. Последний пробег, и я тебя отпущу. Или сейчас поедешь? Ради бога, я не обижусь! Оставлю сумки в камере хранения, а потом вызову такси. Езжай, если у тебя есть дела! И спасибо, ты мне очень помог!

Матей исправно довел ее до ячеек хранения, аккуратно уложил в металлический короб покупки и попрощался.

Честно говоря, Алена с облегчением выдохнула, проводив его взглядом. Нехорошо использовать человека, но… все мы друг друга используем. К тому же не хотел бы – отказался. Но как ее утомила его правильность, размеренность и разумность!

«Я и сама бываю занудой, но по сравнению с ним! Бедная его будущая жена, – усмехнулась Алена. – Наверняка будет требовать от нее полного отчета! Ежедневных записей о тратах, долгого обсуждения покупки нового пальто или сапог. Нет, он не жадный, но слишком уж правильный».

Алена и сама была правильной. Была. А теперь, похоже, перестала… Иначе почему бы правильные люди так раздражали, казались неживыми, пластмассовыми, не знающими полной жизни? В ее самом близком кругу таких больше не было. Маринка – точно неправильная, Луцка тем более, а уж про Левку нечего и говорить. Но все они были живыми. Живущими так, как заблагорассудится, чувствами, порывами. И Алене очень хотелось быть похожей на них.

Она остановилась у светящегося окна маленького ювелирного магазина. Под слепящим светом витрины расположились нехитрые украшения. Скромные сережки (мама называла такие девичьими), тоненькие цепочки с крохотными кулончиками. Такие же тонкие браслеты, на которых болтались всякие штучки: буковки, ромбики, сердечки, цветочки, куколки, котики…

Алена зашла в магазин. У прилавка стояла смешная девица с тремя хвостами на голове. Два обычных, сбоку, и один посредине. У девицы были ярко накрашенные глаза: зеленые тени, черные, к вискам, стрелки, густые, наверняка искусственные, ресницы. Пожевывая жвачку, девица, не смущаясь, выдула огромный розовый пузырь и после громкого хлопка ловко слизала его острым язычком.

– Привет! – улыбнулась девица. – На что-то запала?

Алена смущенно пожала плечом:

– Да нет, но… Но хочу! А вообще… Слушай, мне нужен подарок!

Надув и слизнув очередной пузырь, девица кивнула.

– И в чем проблема?

– Я не знаю, что купить, – громко вздохнула Алена.

– Понятно, – вздохнула в ответ девица и почти легла на прилавок, очень серьезно глядя Алене в глаза. – Рассказывай. Кому, сколько лет, на день рождения или просто так. Ну и… – тут она подмигнула: – Кто он тебе? Ну или она…

Алена почувствовала, что вспотела. Что с ней? Подумаешь, какое дело – выбрать памятный сувенир.

– Мне нужен… – Алена запнулась. – Подарок парню. Неброский, но запоминающийся. Элегантный! – подумав, она нервно усмехнулась. – Он, знаешь, такой пижон… Ну, модник, короче.

Треххвостая понимающе кивнула.

– Даже не знаю, что еще… – развела руками Алена. – Если честно, денег у меня тоже немного – я студентка.

Треххвостая снова кивнула и сползла с прилавка. Она встала в полный рост и обвела магазинчик глазами.

– Кажется, я поняла, – задумчиво сказала она. – Браслет! Браслет, а на нем буква его имени! Кстати, как его зовут?

– Лев, – тихо ответила Алена. – В смысле, царь зверей. Он русский, понимаешь! Там есть такое имя – Лев. Не Леон, не Лео, а именно Лев. Ласково – Левушка…

Алена порозовела, смутилась.

– А вообще ты здорово придумала. Браслет и буква! Но у тебя там, на витрине, браслетики тоненькие, на женскую руку. А у него руки сильные… Сильные и красивые.

И Алена порозовела еще сильней.

Треххвостая девица застучала узкими ящиками, наполненными коробками и коробочками.

– Покупательницы у нас в основном девушки, парни редко заходят… Но ты права, надо и для них товар выложить!

Она достала три картонные коробочки и кивнула:

– Ну, что замерла? Открывай!

Алена нерешительно открыла первую. Там лежал браслет – мужской, женский, не очень понятно. Браслет из второй был потолще, не меньше полсантиметра, и красивей.

– Нравится? – кивнула Треххвостая. – Хорош, да? И плетение необычное, «якорное» называется.

– Наверное, дорогой? – тихо спросила Алена.

– Взвесим! – бодро ответила девица. – Не волнуйся, он только с виду такой, а вообще-то полый, веса в нем немного.

Завесили. Девица назвала цену. Алена молча прикинула, хватит ли денег.

Видя ее растерянность, Треххвостая пообещала скидку и принялась искать букву L. Почти сразу же развела руками:

– Нету, прости! А, вспомнила! – закричала она вдруг. – Приходил тут один, кажется позавчера, ну и забрал на цепочку своей девушки. Все повторял, что ее зовут Лаура – Средневековье какое-то!

– И что же делать? – беспомощно спросила Алена.

– А я закажу! – обрадовалась девица. – Позвоню и закажу, дня через три привезут!

Алена покачала головой:

– Послезавтра я уезжаю. Не успею…

Ну вот… Только решила, что цепочку потянет, и букву – она почти ничего не весит! – тоже бы потянула… Наверняка бы Левке понравилось! У них нет таких штучек. Но буквы нет, а браслет без буквы – не то, скучно, грустно и банально. Нет, покупать один браслет слишком грустно. А ей нужен подарок со смыслом.

– Эй, подожди! – встрепенулась продавщица. – Минутку!

И снова бросилась к своим ящикам и коробкам.

Вытащила одну, раскрыла – и перед Аленой появилась голова льва. Изящная, тонко выточенная, с роскошной гривой и оскаленной пастью.

Треххвостая возбужденно затараторила:

– Лев, царь зверей! Ну как, здорово? Понравится твоему Ле-вуш-ке? – произнесла она по складам и рассмеялась.

И тут же, без промедления, ловко продернула через браслет львиную голову. Сглотнув от волнения слюну, Алена кивнула.

– И сколько? Сколько все вместе?

Девица бросила львиную голову на весы, потом положила туда же браслет, тяжело вздохнула, покачала головой и наконец назвала цену.

У Алены не хватало. Не хватало – и все тут, причем порядком. И ничего не попишешь… Выходит, не судьба. У родителей она точно просить не будет, у Данки денег нет (она транжира еще та), а больше просить не у кого.

Не получается, как жаль… Этот подарок для него, абсолютно его вещица, он бы обрадовался, ему бы понравилось. И зачем она накупила этих конфет и печенья?

Хоть плачь, ей-богу…

Треххвостая смотрела на нее с сожалением.

Принялись вместе считать деньги.

– Нет, не получится, – вздохнула Треххвостая. – Даже со скидкой… Но… Может, одолжишь у кого? А я тебе та-а-ак упакую!

И тут у Алены возникла дурацкая, даже поганая мысль: одолжить у Матея.

«А что тут такого? – успокаивала она себя. – Я же не скажу на что, просто попрошу до первой стипендии».

Почему-то она была уверена, что деньги у него есть.

Она бросилась в автомат, но к телефону никто не подошел…

– Можно отложить до завтра? – вернувшись, спросила Алена. – До завтра я постараюсь достать.

Договорились. Завтра, до двух часов, браслет и львиная голова будут ждать незадачливую покупательницу.

Алена выскочила на улицу – и только потом вспомнила про свои сумки с подарками и побежала назад.

Через полчаса она была дома и весь день без конца набирала номер Матея.

Трубку он взял только к вечеру.

– Одолжить до Москвы? Да разумеется! Говори сколько.

Договорились на завтра, в двенадцать, у входа в торговый центр.

«Ну все, решилось».

Алена выдохнула, плюхнулась в кресло и посмотрела на свои руки. Руки дрожали, но Алена была очень, очень собой довольна. Левке точно понравится, она его знает! И как хорошо, что не было банальной буквы L – ничего интересного, а вот голова льва, да еще такого симпатичного!

На вокзале Алене стало стыдно, что совсем нет слез. Совсем. Одна только радость, ликование и счастье, что скоро, совсем скоро она будет в Москве.

Выйдет на знакомый перрон, и через час, даже меньше, окажется у здания родной общаги. Влетит туда – нет, взлетит! – поздоровается с вахтершей, а если это будет Гавриловна, даже обнимется, она уже почти родной человек. Взбежит по лестнице – и вот ее комната, их комната, их с Маринкой! Как же она по ней соскучилась! Она толкнет дверь, а Маринка будет, как обычно, сидеть на широченном подоконнике, красить ногти и глядеть в окно: что там на улице?

«Деревенская привычка», – посмеется Маринка.

А за окном будут шелестеть высоченные тополя, проезжать машины, будет торопиться народ – они всегда здесь торопятся. Будет как обычно, но все это – и тополя, и аптека напротив, и маленькая уютная булочная, где они покупают любимые бублики, вкуснее которых нет, и проходящие мимо люди, – все будет привычным и милым. И их комната с двумя кроватями, столом и кособоким шкафом, и дурацкая розовая герань на окне, подаренная Гавриловной («От мух, девки, лучше средства нет!»). И обертки от конфет, разбросанные по столу, и чашка от кофе, и кофточки с юбками на спинке стула, и босоножки, небрежно брошенные у двери… Все будет родным, и сердце защемит: неужели это когда-нибудь кончится? Неужели когда-то этого не будет? Ни этой улицы, ни тополей под окном, ни Маринки на подоконнике? Не будет всей этой жизни, в которой она так счастлива и так несчастна?

А пока… Мама и Данка плакали, и папа был ими недоволен.

С осуждением покачивал он головой, поглядывая вокруг: еще не хватало, чтобы эту плачущую компанию заметил кто-то из знакомых! Не на фронт ведь дочь провожают, а в столицу самого лучшего и справедливого государства на свете – Советского Союза! И чего ревут, дурехи? Сколько дочке осталось – всего-то год! И вернется их старшая с красным дипломом, да еще и такого вуза! И снова все будут рядом и вместе, только Алона будет работать в прекрасном месте и за приличные деньги, так как диплом советского вуза ценится везде.

Алена прятала глаза. Не то что слезы – какие там слезы! – она еле-еле скрывала дурацкую улыбку, которая так и норовила осветить лицо.

Скоро подошел Матей, и слава богу, мама и Данка переключили внимание на него. Кажется, Данке он нравился. Или показалось? А почему, собственно, нет? Парень высокий, ладный, симпатичный. Одет аккуратно, лицо мужественное, глаза большие, волосы темные, а очки придают интеллигентности. Впрочем, ее сестрица кокетничает со всеми подряд, даже со шкафом, как грустно шутила мама. А так-то Матей отличная партия, кто же спорит!

И вот прозвучал предупрежающий сигнал, все встрепенулись и потянулись в вагон. Уже в купе обнялись по сотому разу, поцеловались, и провожающие вышли.

Родные стояли на перроне и махали вслед уходящему поезду.

Прощаться всегда тяжело – особенно тем, кто остается.