3

– Уф! – с облегчением выдохнула Алена, когда кончился перрон и поезд, набирая скорость, помчался прочь от города.

– Что так? – удивился Матей. – Рвешься в Москву?

Алена нахмурилась.

– Не люблю слезы и расставания.

Про Москву она умолчала.

– Да, утомительно, – согласился Матей. – Приятно приезжать и встречаться, а вот прощаться…

Он покачал головой и тут же поинтересовался:

– Ну а в целом как, довольна каникулами?

Алена пожала плечом:

– Да нормально. Но я не очень люблю отдыхать, как-то без дела теряюсь. И знаешь, только не смейся, я соскучилась по учебе!

Матей недоверчиво усмехнулся и осторожно спросил:

– И еще по кому-то?

Алена смутилась: на что он намекает? Спросить или сделать вид, что никакого подвоха она не заметила?

– По Маринке, своей соседке. По Луции, подружке. Она домой не ездила, снималась. Да и нет у нее дома, некуда ехать… А ты? – перевела тему Алена. – Ни по кому не скучал? Ни по ребятам, ни по Москве?

Матей равнодушно повел плечом:

– По Москве точно не скучал. Город красивый, но все же чужой. По институту тоже не очень успел соскучиться, – засмеялся он. – А по ребятам… Да нет, наверное. Нет. Я вообще не очень это понимаю: скучал, не скучал… Что это, как? А человек, по которому я готов был соскучиться, жил недалеко. Поэтому и по нему я не скучал, хотя очень ждал встречи…

Алена растерялась. Кого он имеет в виду? Данку? Или ее? Нет, вряд ли Данку. К ней он, кажется, равнодушен. Вежлив, учтив, но не влюблен. Выходит, он говорит про нее, Алену?.. Но уточнять не решилась, зачем это ей?

Разложили вещи, переоделись, порадовались, что третьего пассажира опять нет, хотя и может еще подселиться.

Потом пили чай с пирожными, которые прихватил в дорогу Матей.

Болтали, что-то вспоминали, читали, смотрели в окно, и Аленино сердце рвалось от радости. Москва, ее любимая Москва, приближается с каждым километром, с каждым верстовым столбом, а значит, приближается и все остальное. Все остальное и все остальные.

Матей ее не раздражал. Он деликатно молчал, если видел, что Алена не хочет общаться, снова ухаживал, приносил чай или кофе, что-то вкусное из буфета. К ночи попросил прибавить температуру в вагоне, потому что стало довольно прохладно, а Алена всегда была мерзлячкой. Даже принес ей второе одеяло, которым заботливо укрыл, игнорируя сопротивление и смущение.

«Интересно, – думала Алена. – Он со всеми так галантен или все-таки я ему нравлюсь?»

Да, она находила его приятным и милым парнем, но все же хотела, чтобы их путешествие поскорее закончилось, вместе с его ухаживаниями и заботой. И потому, что было неловко, и потому, что все же – немного, совсем чуть-чуть, – но он ей надоел. Стыдно даже, но чистая правда.

Было что-то тягостное в их совместной поездке. Нет, Матей не был навязчив! И все-таки тяготил.

Москва встретила серым небом и мелким дождем.

Вбежали в метро, стряхивая дождевые капли. От метро взяли такси, доехали быстро, – и вот наконец родное здание общежития.

Алена выскочила из машины и задрала голову – окно в их комнату было закрыто. Маринки нет или из-за дождя?

С Матеем попрощалась торопливо, пробормотав дежурное «спасибо» и «до встречи» и, подхватив свои вещи («Нет-нет, не стоит, дальше я сама!»), вбежала в знакомый вестибюль.

Почему-то оглянулась. Матей стоял под дождем и расплачивался с таксистом. Вид у него был расстроенный и растерянный.

Нехорошо она с ним. Алена вспомнила и про одолженные деньги, и про внимание, и про заботу… Очень нехорошо.

Но через минуту вошла в лифт, нажала кнопку и даже думать забыла о своем попутчике. От нетерпения ногами притоптывала. Вот ведь дурочка!

Маринка была дома. Ура! Обнялись, расцеловались, Алена раскрыла чемодан, чтобы достать подарки.

Маринка заахала, восхищаясь бельем и косметикой. Кинулась перебирать подарки, крутиться у зеркала, и Алена с нетерпением ждала, когда подруга успокоится, намеряется и они начнут разговаривать.

Потом пили чай, и Алена махнула рукой:

– Обо мне нечего и говорить: ничего нового и ничего интересного. А, нет, – словно вспомнила она. – Почти весь месяц Матей рядом был, представляешь? Нет, ничего такого! Даже намека. И вообще он Данке понравился. А мы просто гуляли, ходили в кино, в оперу, пили кофе, пару раз он был у нас дома. Да ладно тебе! Какой ухажер? На правах друга, товарища и сокурсника, честное слово! Согласна, он симпатичный. И милый, и галантный. Только… Маринка, ну ты же все знаешь! Кстати, ты что-то слышала?.. А может, видела?..

Марина внимательно посмотрела на подругу.

– Жаль. Я думала, что-то изменится. Что до тебя дойдет. Но вижу, что нет. Поэтому жаль. Так с чего начинать? С моей поездки или с этого твоего Левы?

Оценив красноречивый взгляд, Марина вздохнула.

– Здесь он. Появился. Нет, к нам не заходил, извини. Видела его в вестибюле, – кивнул так, между прочим. Правда, потом крикнул вслед, типа, когда там уже соседка твоя появится… Прости, но я сделала вид, что не слышу. Мог бы и подойти, спросить по-человечески. Или я не права?

Алена обескураженно молчала.

– Чего, обиделась? Ну-ну, – усмехнулась Марина. – Тут говорят, Царев при деньгах: поил дружков в ресторане, хвастал, что бабок срубил. А сам нервный, вздрюченный, глаза безумные. Не знаю, Ален… Вернее, знаю – не кончится добром вся его темная деятельность. Гавриловна сказала, кто-то им очень интересовался, даже не менты, а кто поважнее. Не в форме, в костюмах черных! Вряд ли врет, тема-то серьезная. Спрашивали, что да как, часто ли в общаге болтается. С кем общается, в какие комнаты ходит… Пустой или со шмотом. И про девушку его спрашивали.

Марина замолчала и уставилась на Алену.

– Ты меня слышишь вообще? Про девушку спрашивали! С кем он встречается, ну и так далее.

– И что? – мертвым голосом спросила Алена.

Марина пожала плечами:

– А ничто! Гавриловна сказала, что про тебя она ни слова. Дескать, не знаю, не видела, бабы за ним бегают, а вот про девушку понятия не имею. Но тут я уже не уверена, что Гавриловна не брешет, – задумчиво сказала Марина. – Совсем не уверена… Она шкура продажная, если что – и своих заложит. Хитрая стерва. Вроде, и в хороших отношениях, а сдаст как пить дать. Ты это понимаешь? И слава богу, что у тебя с ним кое-как! А если бы все было по-серьезному? Если бы именно то, что имели в виду те, в черных костюмах?

– У нас все серьезно, – хрипло ответила Алена. – Мы любим друг друга.

– А-а-а! – с сарказмом протянула Марина. – Ну тогда поздравляю!

И горько вздохнула.

– Ничего ты не слышишь. Ни-че-го… Ладно, я свое дело сделала. И не один раз. А ты, моя дорогая… Поступай, как считаешь правильным, ты девочка взрослая. А я умываю руки.

– Ты от меня отказываешься? – вяло попыталась пошутить Алена.

Марина пожала плечом:

– Да нет. Ты моя подруга. А что дура набитая, за то не я в ответе.

В ту ночь не спалось обеим.

Алена строила планы по отлову любимого, а Марина… Марина думала о том, имеет ли она право осуждать подругу. Ведь у нее самой рыльце в пушку. Еще в каком пушку, не приведи господи! Разве она не делала того, что делать нельзя? Разве не вступила в связь с женатым мужчиной? Да ладно бы с женатым – отцом двоих детей! Да если подумать – она куда больше преступница, чем Аленка… Но разница все же была. Марина и не думала рушить чужую семью, прекрасно отдавая себе отчет, что он, ее любимый, семьи не бросит.

Да и ей, если честно, этого было не надо. Она совсем не хотела замуж и даже не думала о детях, памятуя о своей матери и сестрах, оставшихся там, в далеком поселке… Она не очень-то чадолюбива после вечного няньканья с младшими: горшки-пеленки, орущие сопливые сестры, запах пригорелой каши…

И почему она у нее всегда пригорала? Вроде мешала не переставая, стоя на стылом полу, и, перебирая замерзшими ногами, смотрела в окно. Но всегда пропускала. Молоко убегало, заливая плиту, а ведь молоко было в большом дефиците… И каша пригорала. Мать орала! «Опять? Чего в окно уставилась, чего там не видела?»

Да все она видела, все. И петляющую, занесенную снегом тропку, и соседний барак – такой же темный и тоскливый, как их собственный.

И укутанных женщин: платок по брови, шарф по глаза – и бегут, бедные, торопятся. В руках, как приросшие, авоськи и модные, привезенные с югов, пластмассовые сумки, трескавшиеся от мороза и перевязанные синей изолентой – та еще красота…

И толстые вязаные рукавицы видела, и одинаковые пальто из тяжелого драпа – черные, синие, коричневые, с обязательным меховым воротником. Кто побогаче – пожелтевшим песцовым, победнее – обычным цигейковым. И валенки на ногах. Какие там сапоги! В сапогах, сколько носков ни поддевай, все равно ноги отвалятся.

И кожу их отмороженную видела. Все они были с красными лицами: женщины-краснокожие, женщины-индианки. Но и эти, замученные работой, детьми и пьющими мужиками тетки пытались следить за собой. Все как на подбор делали химическую завивку и красили в парикмахерских ресницы и брови.

Черные брови, синие тени, помада какая уж есть, не до выбора. Красная, оранжевая, розовая – любая. Собирали остатки, ковыряя пластмассовые тюбики, смешивали, подогревали на огне, чтобы расплавилось и смешалось получше. Горячую смесь заливали обратно, в пустой тюбик – и на полчаса в холод. Все, помада готова.

Была она странных цветов, эта розово-красно-оранжево-бордовая помада, и на губы ложилась неровно, комками. Среди розового возникал вдруг бордовый отблеск, зато был еще целый тюбик… И не выбрасывать же такую роскошь как остатки!

Марина смотрела в окно и замирала от ужаса.

«Неужели и моя жизнь – моя единственная бесценная жизнь – пройдет так же, как у этих женщин? А ведь и они наверняка были хорошенькими и стройными!

Неужели и я превращусь в такую же красномордую тетку с распустившейся химией и черными, насурьмленными бровями? Надену такое же тяжеленное страшнючее пальто, влезу в валенки, замотаюсь платком – и, опустив от ветра голову, не разбирая дороги, понесусь в хлебную лавку, а после в хозяйственный?

Неужели буду радоваться двум брускам вонючего хозяйственного мыла и куску перемороженного мяса, как радуются норковой шубе и бриллиантовому кольцу?

Нет, такого не будет».

Тогда, лет в четырнадцать, помешивая у окна манную кашу, Марина дала себе слово: с ней такого не будет. Точка.

Вырваться! Только уехать и вырваться, сесть в поезд и… Уехать, уехать. Вспоминался Чехов: в Москву, в Москву…

Мать обомлела, узнав о ее планах.

– Как – уедешь? В какую такую Москву? А мы с бабкой, а девки? Да я ж без тебя пропаду, не справлюсь! Не, – мотала она головой, – не пущу.

– А я разрешения не спрашиваю, – усмехалась Марина. – А ты меня спрашивала, когда не пойми от кого рожала? Ты меня спрашивала?

Конечно, уехала.

Хорошо, что медаль серебряная и голова варила. Еще как варила! Учеба ей давалась легко. А вот с другим случилась беда… Влюбилась Марина по уши. Ну и закрутилось у них – не сразу, нет, через полгода.

Говорите, любовь – это счастье? Смешно. Любовь – это горечь. Едкая горечь на губах. И еще чувство вины: «Что же я делаю?» Да, именно так. Горечь, вина и короткое, невыносимое счастье – в редкие, считаные, украденные часы, когда они вместе…

И все же преступницей она себя не считала: была к себе снисходительна. Что поделать, если так получилось? И разве в этом только ее вина? О чем думал он, взрослый, серьезный, женатый человек? Вот и пусть отвечает, пусть мучается укорами совести. А она человек свободный, ей по барабану! Конечно, ни по какому барабану ей не было, но из главных виновных она себя исключила.

Но почему она так нетерпима с Аленкой?

Да потому, что ее, Маринина, любовь, ее преступный роман, ей не угрожал. Она знала, что когда-нибудь они расстанутся, и в глубине души была к этому готова. Он не ее судьба, она не рвет ему сердце, ничего не требует и, главное, ничего не ждет.

А вот с Аленой другое дело. Она ждет. Ждет этого неуловимого хитреца, этого прощелыгу, этого непонятного ненадежного человека. Он – большая опасность, этот Царев. Хитрый, наверняка жестокий, но главное – непонятный. Всем ясно, что занимается он делишками темными, ладно бы банальной фарцой, ею занимались многие. А чем занимается этот Царев, было не ясно, но Марина чуяла, что чем-то гораздо более опасным. Может, валютой? Он был той самой темной лошадкой, скользким ужом, хищником на мягких лапах – и он был угрозой. Угрозой для любимой подруги, вот в чем дело.

И чем все это закончится? Ведь сколько веревочке ни виться…

Как это коснется наивной влюбленной Алены, не желающей видеть и чувствовать опасность?

«Как-то все не очень у них, – подумала Марина. – Совсем не очень. Причем, у всех троих, Луцка тоже в этом печальном списке. Но она хотя бы увлечена работой и вроде (тьфу-тьфу, не сглазить!) перестала страдать по своему красавчику. Ладно, дай бог, все наладится… Но какой славный парень этот Матей! А дурочке Алене не нравится, и тут ничего не попишешь…»

Алена тоже не спала. И, разумеется, думала о Левке. Решила, что завтра поедет к нему. И плевать на всякую там гордость, главное, увидеть его и обнять, сказать, как соскучилась. И еще – отдать золотого льва, самой надеть на его руку.

Но ехать не пришлось. Лев Царев, Левка-Царь, явился собственной персоной.

Счастье, что Маринка успела уйти.

Алена стояла в дверном проеме, обвив его шею руками. Крепко-крепко, не вырвешься.

– Эй! – смеялся Левка. – Пусти, задушишь! Аленький, ну правда, пусти!

Она отпустила.

– Ждал тебя, – сказал он. – Ждал и скучал. А ты? Как отдохнула? Небось шлялась по дискотекам и кабакам, а, признавайся!

Алена кивнула.

– Ну да, танцевала до упадку!

– До упаду! – прыснул Левка. – Эх ты, иностранка!

А потом они закрыли дверь на ключ.

Левка обнял ее и закурил, и тут Алена вспомнила про подарок. Вспомнила, заверещала, вскочила с кровати и бросилась к чемодану, стоящему под кроватью.

– Это тебе, – сказала она, протянув коробочку. – Тебе от меня.

Он удивился, взял коробочку, осторожно открыл ее и, вскинув брови, присвистнул.

– Ничего себе! – пробормотал он. – Ты что, офигела? Такой подарок, Ален! Это ж… недешево!

Алена покраснела от смущения и радости. Ему понравилось!

Левка внимательно разглядывал, вертел в руке, прикладывал и снова разглядывал.

– Класс! – выдал он наконец. – Надо же, и где ты нашла моего собрата? Это же дорого, Аленка! Это ж золото!

Она махнула рукой:

– Разве это важно?

– Не важно.

– Наденешь?

– Еще бы!

Он был все еще ошарашен и, кажется, немного смущен.

Она надела на него подарок, застегнула замочек и повторила:

– Это тебе на память от меня. Чтобы ты меня помнил…

– На какую такую память? – рассмеялся Левка. – Может, мы с тобой проживем долгую счастливую жизнь? Или ты в это не веришь?

Алена молчала, не понимая, что ответить. Она же счастлива, очень счастлива, тогда почему в горле застряли слезы?

– Ну вот, – расстроился Левка. – А я тебе ничего не привез… Правда, там, где я был, ни хрена не было.

– А где ты был? – не надеясь на ответ, тихо спросила Алена.

– Там, где меня нет, – как всегда ответил он. – Зачем тебе знать? Ничего интересного. Был по делам, дела сделал – вернулся. Узнал, когда ты приезжаешь. Думал, пусть выспится, а поутру заявлюсь. Вот и все, Аленка, все дела.

Он усмехнулся и наконец оторвался от подарка.

– Иди ко мне, моя девочка! Иди ко мне…

И только это было важно. Его руки, обнимавшие крепко и нежно. Его губы, шептавшие в ухо какие-то слова, не расслышав которые она просила повторить, а он лишь улыбался, мотая головой, мол – не-а, не повторю, глухая тетеря, Аленькая моя!

Его волосы, щекотавшие ей лицо, грудь, живот. Его шепот и стоны, горячее любимое тело в капельках пота, которые ей хотелось слизать, но она стеснялась…

Ее мужчина. Он ее мужчина. И он любит ее, разумеется, любит! Потому что женщина всегда это чувствует, ее не обманешь, не проведешь. И он сказал про долгую счастливую жизнь. Он это сказал.

* * *

В октябре Алена заболела ангиной. Болела тяжело, два раза вызывали неотложку. Даже пила с трудом, через соломинку. Маринка делала сладкий теплый чай, горячее и кислое доктора запретили.

На третий день Марина сварила ей манную кашу, и она впервые не подгорела.

Алена непрерывно спала: день, ночь, все смешалось. Прибегала Марина, меняла ей ночную рубашку, протирала обмякшую бессильную подругу тряпочкой, смоченной в водке, поила, пыталась накормить. Алена сопротивлялась, а потом сдавалась, с Мариной не очень поспоришь.

Навещала ее и Гавриловна. Принесла банку протертой черной смородины, требуя развести ее в теплой воде.

– Сплошной витамин! И чистый, без химии! Свой, личный, коровьим дерьмом удобренный!

Воду с вареньем Алена пила с удовольствием, и Гавриловна считала себя главным «виновником» ее выздоровления, рассказывая всем проходящим и пробегавшим мимо ее рабочего места студентам:

– А эту чехословачку, ну длинную, – я вылечила, слышали? Совсем доходила девка, а тут я со своими лекарствами! Какими, какими! Какими надо!

Левка не приходил.

Маринку Алена просить не хотела, знала ее реакцию, а вот Гавриловне потихоньку шепнула:

– Гавриловна, дам телефон – позвоните?

Та, как заправский филер, оглянулась и молча кивнула.

Вскоре вернулась и молча покачала головой: типа, никого нет. Или его нет, Алена не поняла… Но переспрашивать не стала.

Зато появился Матей. В руках – пакет с апельсинами и две бутылки сока, морковного и яблочного. На бутылках были импортные этикетки, и Алена поняла, что сок он купил на валюту.

Матей был смущен. Присесть отказался, спросил, что нужно, лекарства там или что-то еще, и быстро ушел.

«Хороший, – подумала Алена. – Но… Мало ли на свете хороших. Нужны-то любимые».