5

Они поднялись по широким и шатким ступенькам. Левка достал из кармана ключи, долго разбирался с ними, все не мог найти нужный, но наконец дверь открылась – и они вошли.

В доме пахло поленьями, какими-то травами, пылью, смолой, хвоей.

Левка нащупал выключатель и зажег свет. Алена увидела квадратную прихожую. На полу стояли валенки и сапоги, а на гвоздях, выполняющих функцию вешалок, висели старые куртки, плащи и полушубки.

Зашли в комнату, и Алена поежилась:

– Холодно!

– Сейчас-сейчас, – забормотал Левка. – Через полчаса будет тепло. Печка здесь знатная, а пока включим обогреватели.

Два обогревателя и правда довольно быстро нагрели комнату.

Алена разбирала коробку и пакеты с праздничной едой.

«Ничего себе!» – ахнула Алена, доставая еду.

Аккуратно упакованные салаты, соленая красная рыба, банки черной и красной икры. Жареный цыпленок, куски антрекота, свежие помидоры, огурцы и запеченная картошка. Бутылка водки, две бутылки вина, коробка шоколадных конфет. Коробка с пирожными, пакет с апельсинами и мандаринами…

И как это все можно съесть?

– Ты собираешься здесь зимовать? – спросила Алена.

Левка встал с корточек, любуясь разгоревшейся печкой. Посмотрел на нее и беспечно кивнул.

– Ага, собираюсь. А ты что, против?

Алена замотала головой и ответила:

– Я с тобой. Там, где ты скажешь. Всегда.

Он посмотрел на нее с удивлением, вздохнул и сказал:

– Ну что, начнем праздник живота, порадуем плоть?

Алена кивнула:

– Пора!

Все было прекрасно на исходе этой самой странной новогодней ночи.

Они и вправду страшно проголодались, и ресторанная еда казалась им верхом кулинарного искусства, а может, так и было.

Они рвали руками цыпленка, столовыми ложками жадно черпали салаты, мазали черную икру на разрезанный, пахнувший весной свежий огурец. Хватали все подряд: пирожки, какие-то трубочки со странной чесночной начинкой, селедку, холодную картошку… И снова пирожок, попадавшийся то с капустой, то с мясом.

Наевшись, откинулись на диванных подушках.

– Я сейчас лопну, – простонала Алена.

Усмехнувшись, он кивнул.

– А я и не знал, что ты такая обжора! И как я тебя прокормлю?

Сердце Алены сладко заныло. Он собирается ее кормить. То есть он все решил и они будут вместе?

От выпивки и усталости кружилась голова и закрывались глаза. Спать, спать, спать… Рухнуть в кровать, обнять любимого за шею и улететь в сладкий сон.

Но после такого обжорства вряд ли спокойно уснешь. И что она так наелась, зачем пихала в рот все подряд? На минуту стало стыдно: девушки так есть не должны.

А может, они должны делать как хочется, наплевав на нормы и приличия? Ведь выдуманы они черт-те когда, для кисейных корсетных барышень-дворянок, а она – современная девушка. Да и вообще – нужно уметь расслабляться, ведь только так можно почувствовать свободу. А свобода – это и есть счастье.

Кое-как убрали со стола главное – продукты. Посуда подождет до утра.

– Ну что? – бодро спросил Левка. – На улицу?

– На улицу-у-у? – протянула Алена. – Ой, что-то не хочется.

На улицу совсем не хотелось. Снова одеваться, напяливать кофты, штаны, сапоги, шарф и шапку, бр-р-р!

А в доме было так тепло и уютно. Печка разошлась в полную силу, жужжала, шипела и стреляла в своей ненасытной утробе, требуя еще и еще. Ее беленые, в трещинах, бока были горячими – не дотронуться.

– На воздух, – повторил Левка и вышел в сени, одеваться.

И крикнул оттуда:

– Там же красота невероятная! Снег нам в подарок! Специально для нас, слышишь? Да и растрястись надо, как уснуть с таким брюхом? Пройдемся, продышимся, а уж потом ляжем спать. Хоть до самого вечера, обещаю не будить и не тревожить! Ален, ты меня слышишь?

Она его слышала. Натягивала свитер, теплые носки – и слушала.

Конечно, он прав, пройтись необходимо. Но поняла и другое: она всегда будет делать то, что он скажет. Всегда, во всех случаях и ситуациях. Беспрекословно. Потому что контраргументы не принимались, разумные доводы тоже. Он мужчина – и решать ему. А она постепенно научится маленьким женским хитростям, любая женщина это умеет. Научится уговаривать, предоставлять аргументы, прикидываться нездоровой, выкручиваться… Точно научится. Но как ей не нравилось слово «выкручиваться»! А если на паритетных началах, если по-честному, с доказательствами?

Вспомнилась семья. Мама умница – из тех, кто умеет настаивать. Она занимала хорошую должность, с приличной зарплатой, хорошо одевалась, но… Всегда слушала отца и поступала так, как он скажет. Хоть триста раз с ним не согласна.

– Берегу свои нервы, – отвечала она дочерям. – Не хочу в доме скандала. Но все, что мне надо или хочется, я имею, уж поверьте! Только повторюсь: без скандала. Через его твердое убеждение и ощущение, что он глава семьи и все поступят, как скажет он! Пусть мужчина ощущает себя победителем. Тем более, когда в доме одни женщины. Он царь, но мы все равно останемся царицами.

Глядя на недовольные дочкины лица, мама расстраивалась.

– Ну, что вы раскисли? Задумайтесь, вам нужен мужчина или какой-нибудь бесхребетный подкаблучник, которого вы и сами будете презирать?

Тогда от маминых слов Алене стало грустно. Всю жизнь притворяться и хитрить? Она видела, как мама снимает ценники с дорогих вещей и прячет чеки. Алена так не хочет, не хочет нечестно. И хитрить она не умеет, а главное, тоже не хочет.

С Левкой также не очень поспоришь: он тот самый мужчина, который считает себя главным. Он лидер, а значит, лидером будет везде.

Вздыхая, Алена повязала шарф и вышла на улицу.

Левка стоял у крыльца и смотрел в небо. Оно поменяло цвет, из черного став серо-синим. Понемногу светлело. Исчезали черные краски, все ярче и насыщенней проявляя синие, и тихие звезды как будто аккуратно гасила чья-то заботливая рука.

Снег не растаял и вкусно хрустел под ногами. Когда они проходили под высокими темными елками, задевая пушистые ветки, снег осыпался и падал на лицо, на шапки и воротники курток.

Вышли на широкую просеку, и Алена оглянулась: никаких домов не было и в помине! Лес и дорога, а позади, за спинами, их теплый загадочный дом.

– А почему никого нет, ни людей, ни домов? – удивленно спросила Алена.

– Это же не деревня и не поселок. Это дом лесника, поэтому стоит в лесу.

– Лесника? – переспросила она. – Ты что, устроился лесником?

«Ах, вот куда он уезжает! – подумала Алена. – Вот в какие командировки! Он лесник… Обходит угодья, чистит лес от бурелома и мусора, следит, чтобы не было браконьеров. Делает благородное честное дело, а все подозревают в каких-то аферах! Но почему он скрывает? Стесняется?»

Услышав про лесника, Левка с удивлением посмотрел на нее, словно не веря сказанному, а потом расхохотался. Да как! Он приседал, вскакивал, вытирал слезы, всхлипывал, ойкал и продолжал хохотать.

Алена совсем растерялась. Обидеться и уйти? Да что она такого сказала, чтобы вызвать дурацкий взрыв истерического нездорового хохота?

Левка начал успокаиваться. Обтер лицо снегом, пожевал его, скривился и наконец посмотрел на Алену.

– Ты что, серьезно или шуткуешь? Такая смешная новогодняя шутка, да, маленькая?

Алена обиженно молчала.

– Ладно, не злись, – примирительно сказал он, усмехнулся, качнул головой и добавил: – Ален, ну как ты себе это представляешь? Я – лесник? Я похож на лесника? Похож на того, кто ходит с топором и пилой, рубит сучья, обрезает деревья, убирает мусор? Да я ни пилу, ни топор в руках не держал! Просто знакомый сказал, что есть домик в лесу, с печкой и обогревателями, с мебелью и посудой, словом, со всем, что нужно для жизни. Старый лесник помер, дом продавала жена. Правильно, что немолодой одинокой женщине делать в лесу? Тут, между прочим, и лисы есть, и волки. Короче, хищники…

Алена поежилась.

– В общем, собрала она манатки и уехала на юга, кажется в Краснодар, к сыну. А дом продала, – рассказывал Левка. – Лесник сам его строил, а лесничество предложило копейки. Жена обиделась и послала их к черту. Только боится, что из вредности дом сожгут, и цену снизила, лишь бы продать. Услышал я этот разговор, взял приятеля за шкирку – и потащил смотреть дом. Не дворец, конечно, но домик крепкий, еще постоит. А за такие копейки не взять – быть идиотом.

– А для кого ты его купил? – тихо спросила Алена. – Нет, я все понимаю, и домик хороший, и печка. И все в доме есть. Но кто здесь будет жить, кто будет следить за всем этим?

– Например, мы с тобой, – хохотнул он. – Что, не хочешь? Маму привезу, пусть в огороде копается, за грибами и ягодами ходит. С подружкой пусть приезжает, с сестрой.

Левка кашлянул и серьезно добавил:

– Мне иногда надо побыть одному. Подумать, отоспаться, отдохнуть от людей. Там еще погреб такой! – оживился он. – Не погреб: подвал! Грузовик можно спрятать! Или танк, если захочется!

– Танк? – переспросила Алена. – Ну и мысли у тебя! Танк! Зачем тебе прятать танк, Левка?

Неумолимо светлело небо, приближая первое утро нового года. Исчезли звезды, а вместе с ними и ощущение волшебства.

И Алена почувствовала разочарование.

Если бы ее спросили, в чем дело, вряд ли она дала бы четкий ответ, вряд ли смогла бы объяснить. Но настроение у нее упало, и пропали силы. Захотелось раздеться, лечь в кровать и просто уснуть, безо всяких там нежностей.

Дело, наверное, в ее плохом характере. Вечно она всем недовольна. Вечно цепляется к чему-то, что и сама объяснить не может. Зануда она, правильно говорит Маринка. А Луцка вторит, что надо научиться быть счастливой…

Смешно, кто бы говорил. Не было среди них счастливых. А еще говорят, что молодость – лучшая пора в жизни… Нет. Молодость – это сплошные страдания, непонимание, недовольство, неправильные поступки и завышенные ожидания.

Но это она поймет спустя много лет, когда и положено – в зрелости.

Через полчаса они вернулись домой.

Левка постелил белье на неширокую, с деревянной спинкой, кровать. Взбил подушки, откинул красное шелковое одеяло, одетое в нарядный белый пододеяльник, и церемонно поклонился:

– Ваше высочество, ложе готово!

Все-таки умеет он быть милым и остроумным, веселым и нежным. Но так нечасто…

Это были счастливые дни.

«Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой»[1], как пела певица… Целых три дня он принадлежал только ей. Не сбегал по неотложным делам, не испарялся как дым, не торопился, не исчезал. Три дня вместе, целых три дня! Вместе засыпали и просыпались, вместе готовили завтрак, вместе варили кофе, вместе чистили дорожку у дома, играли в снежки, бродили по лесу, слушая его таинственные звуки… Вот хрустнула ветка – и с нее упала огромная куча снега. А вот пискнула какая-то смелая зимняя птица, а вдалеке, в глубине леса, раздался стук дятла.

– А представляешь, как здесь летом, – восторженно повторял Левка. – Цветы, трава по пояс, грибы, земляника! И никого окрест, вообще никого!

– А мы с тобой даже елку не нарядили, – всхлипнула Алена. – Здесь столько елок, а мы про них и не вспомнили…

Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Господи, Аленький! Ты о чем? – растерянно бормотал он. – Ну, не нарядили, отвлеклись, забыли, подумаешь! Разве нам было плохо без наряженной елки? Кругом одни елки, обернись! А ты ноешь, что мы забыли! Ну хочешь, нарядим сейчас? Лучше поздно, чем никогда.

Она вытерла слезу и кивнула.

– Хочу. Только чем? Вряд ли здесь есть игрушки.

Игрушек не оказалось, – но маленькую, не больше метра, елочку, стоявшую у самого крыльца, все-таки нарядили. Как говорится, из подручных материалов.

Фольга от конфет, пробки от шампанского с остатками серебрянки. Несколько мандаринов, закаменевших на морозе. Бантики, ловко скрученные из старой бархатной наволочки – нарядные, красные, в середине перевязанные золотистой лентой от коробки с пирожными. А в старом комоде, в самой его глубине, нашелся клубок шерстяных желтых ниток, – и нитки превратились в дождик, опутавший елочку.

– Ну что, довольна? – оглядывая елочку, спросил Лев. – Нравится?

Со счастливой улыбкой Алена кивнула.

Левка громко вздохнул.

– Дитя. Какое же ты еще дитя, Аленькая.

И, покачав головой, взялся за лопату.

К концу третьего дня все было подъедено и выпито.

– Пора собираться, – с явным облегчением объявил Левка. – Вроде бы нагулялись.

И стало так грустно, так невыносимо печально, что Алена, уйдя на кухню, заплакала.

Он тут же возник у двери.

– Ну? – раздраженно спросил он. – Что опять не так? Чем ты недовольна? Странный у тебя характер, Алена. И в печали, и в радости у тебя всегда наготове слезы. Непросто с тобой…

Левка вышел и уже из коридора крикнул:

– Посуду домывай и собирайся. Выезд через полтора часа.

Разозлился. Ну и правильно сделал. Она и вправду невыносима, нервна, плаксива, грустна и ничем не бывает довольна. Даже после этих прекрасных дней, после настоящего, нежданного праздника, после всех его сюрпризов, горячих ночей и нежных слов – как жаль, что она их не расслышала…

Невыносимая, все правильно. Мужчина ждет от женщины легкости, радости, улыбок. А от нее исходит одна печаль и тоска. Один только страх, что завтра он снова исчезнет, пропадет, испарится, а она будет ждать его как солдата с войны: вернется – не вернется…

Вот поэтому слезы, только поэтому, – а не потому, что она такая капризная и неблагодарная. Алена знала причину, о которой Левка и не догадывался. А попробуй заяви! Разозлится.

Скажет (а точнее, в сотый раз повторит):

– У меня, Аленький, кроме тебя есть еще масса важных дел. Как у всех нормальных, между прочим, мужиков. Или тебе нравятся пришпиленные к бабской юбке в ожидании указаний? Тогда меняй адресата.

– Мне тебя не хватает! – в сотый раз пролепечет она. – Я по тебе очень скучаю!

Он усмехнется.

– Тогда придется смириться. Я не из тех, понимаешь? В общем, так, милая. Или ты согласна на то, что есть, или… Я тебя не неволю, Алена. Главная ценность для человека – свобода.

И в сотый раз Алена подавленно замолчит.

– Я не отслеживаю тебя, не требую отчета, где ты, с кем и когда вернулась. И прошу тебя так же относиться ко мне, – будет продолжать экзекуцию Левка. – Представь, что я капитан дальнего плавания. Или космонавт! И торчу на орбите! Полгода торчу, – как, подходит? Но я, Аленка, по счастью, не космонавт и даже не капитан. И на полгода не исчезаю, правда?

И Алена попробует улыбнуться.

Да на все она согласна, на все! Лишь бы был. И был ее.

Только годы спустя Алена поймет, что Левка из тех мужиков, которые не могут быть чьими-то и кому-то принадлежать. В том смысле, о котором мечтает почти каждая женщина. И еще: такие, как он, не для семейной жизни. Маринка была права.

* * *

Возвращались молча. Лев пару раз коротко глянул на Алену, вздохнул и недовольно притопил. Он выкроил три дня – целых три! – посвятил ей, а она опять в печали. Ну, как существовать с этой капризной мадемуазель, как?

«Или все бабы такие? – думал он. – Накидывают на шею удавку – и душат любовью, душат, затягивают сильнее… Черт их поймет, этих баб!»

Эти вязкие отношения, в которых Лев увязал все больше и больше, напоминали ему топкое болото. Метр пройдешь, выдохнешь, – и снова увяз.

«Или не все такие, просто не повезло? Попадались же нормальные, без слез, разговоров, нытья, претензий… – вспоминал он. – Позвонишь – в кабак так в кабак! С удовольствием!»

И правда ведь с удовольствием! И лопали вовсю, и пили бокалами, и плясали так, что чертям тошно! Уже в такси в брюки лезли, а уж что творили на месте… Искры из глаз! И не названивали, не бегали, не спрашивали, где он был… Но не такой уж Левка был великий специалист, хоть и девиц было много.

«На черта эта любовь, если от нее одни проблемы? – мучительно думал он. – Ну, не только проблемы, конечно… Чего-то в ней такое… Сладко-острое, с горчинкой, с перчинкой. Но сладкого, земляничного больше, такие дела…»

Запал он на эту печальную иностранку. Влюбился. Скучал по ней, вспоминал, представлял ее лицо, тело.

И удивлялся: такое с ним было впервые.