Глава 30 · Адмиралы и Грузчики
Ноябрь для Республики выдался крайне сложным. Если в начале мятежа многие относились к нему как к кратковременному кризису, то сейчас вся страна оказалась на грани катастрофы. Целые области одна за другой переходили на сторону франкистов, укрепляя их позиции. Франсиско Франко, избранный лидером мятежников, стремительно сосредоточил в своих руках всю полноту власти, умело используя как военные успехи, так и поддержку иностранных союзников.
Войска националистов рвались к столице — Мадриду. Их подразделения уже стояли у пригородов, готовясь к решающему удару. Город жил в ожидании осады, население укрывалось в импровизированных убежищах, а на улицах строились баррикады…
В небе над Мадридом развернулось грандиозное сражение. Самолёты республиканцев и франкистов сходились в ожесточённых схватках. Немецкие «Юнкерсы» и итальянские «Фиаты», атаковали позиции защитников города, сея хаос и разрушение. Поставленные СССР истребители И-15 и И-16 с советскими пилотами в кабинах, отчаянно пытались остановить налёты, защищая свои войска и мирных жителей Мадрида.
В Картахену шли транспорты с оружием, оборудованием и продовольствием — жизненно важным грузом для Республики, которая с трудом удерживала фронт. Республиканский флот, несмотря на нехватку ресурсов и кадров, напрягал все силы, чтобы встретить эти суда и безопасно провести их через воды, контролируемые противником.
Франкисты пытались использовать свои крейсера, базируясь на Майорку, Сеуту и Мелилью, выходя на перехват конвоев, а республиканцы маневрировали, подстраивали маршруты и пытались прикрыть транспорты своими эсминцами и единственным самолётом Лёхи.
Море стало ареной ожесточённой борьбы, в этих условиях даже простая проводка транспорта превращалась в настоящую битву.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Лёха слонялся по аэродрому, и всё валилось у него из рук. Он нервно пинал мелкие камни и проклинал всё на свете, что бы он ни начинал, всё шло наперекосяк.
Он поссорился с Кузьмичом, наорав на него, хотя, в общем-то, сам был не прав.
— Кузьмич! Ты что, глухой⁈ Сложно, что ли, нормально сразу всё запомнить⁈ — сорвался Лёха, хотя тот всего лишь уточнил детали задания, как всегда и делал до этого.
Кузьмич обиженно посмотрел на него, надул губы, которые выглядели комично под его будёновскими усами, и с тех пор перестал обращаться к Лёхе по любым поводам, кроме служебной необходимости. Алибабаич шустро заныкался на своём месте и задвинул фонарь, стараясь не отсвечивать. Вылет прошёл в напряжённом молчании.
Но дело было не в Кузьмиче. И даже не в аэродроме. Золото. Вот причина его мрачного состояния. И не просто само золото, а то, как оно оказалось у него в руках.
Картина тех событий крутилась в мозгу Лёхи, как кинохроника. Водитель, с которым он едва был знаком, сполз с сиденья после выстрела. Лёха тогда не думал, не успевал — просто среагировал. Но теперь эти действия преследовали его — гул мотора, выстрел, неподвижное тело. Круговерть событий закрутила его, а потом — эта находка. Ящики с золотом, блестящим и обжигающим. Получалось промолчав, он предал товарищей ради наживы.
— Простите меня, «зелёные человечки»! Я облажался, и боюсь, ни о каких коллайдерах и сверхновых речи уже не идёт! — крикнул Лёха в далёкое небо. Небо в ответ промолчало.
На второй день, измученный мыслями, Лёха, закончив очередной разведывательный полёт, подогнал самолёт к стоянке и забрал отснятую плёнку. Вместо того чтобы отдать её курьеру, он вызвался отвезти её сам. Заправив свой любимый двухколёсный «Россинант», он поехал в Картахену. Выхлопы мотоцикла были такими же вонючими, как его настроение.
— Ну, вряд ли меня расстреляют прямо на месте. Скорее отправят в Москву, как труса и не справившегося урода, — мрачно думал он, с каждым километром погружаясь всё глубже в самоедство. Жить с таким грузом на сердце он хотел.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Уже под вечер он отловил Кузнецова в арсенале. Лёха остановился перед ним, вымученно выпалив:
— Товарищ главный военно-морской советник, могу вас попросить выслушать меня наедине?
Хорошо зная Лёху, Кузнецов посмотрел на него с удивлением, смешанным с лёгкой насмешкой:
— Алексей! Ты что, совратил Деву Марию? — попытался он перевести всё в шутку.
— Хуже, — мрачно ответил Лёха. — Не доложил вовремя о происшествии.
— Пошли! — бросил ему Кузнецов и быстрым шагом направился к своему закутку в арсенале порта Картахены. Лёха грустно поплёлся за ним.
Рукой прервав начавшего что-то мямлить Лёху, Кузнецов велел:
— Успеется!
Он разжёг крохотную спиртовку, поставил на неё небольшой кофейничек и принялся священнодействовать. Лёха молчал, наблюдая, как начальство осторожно насыпает молотый кофе, заливает его водой и ждёт, пока напиток зашумит. Через пять минут Кузнецов налил две чашечки крепкого и ароматного напитка. Слегка поколебавшись, достал бутылку Brandy de Jerez, налил буквально по несколько капель и, усмехнувшись, сказал:
— Контрабандный товар! Ладно, рассказывай, где ты там в очередной раз накосячил!
Лёха тяжело вздохнул и начал свой трагический рассказ. Минут через пятнадцать его повествование подошло к концу, и он замер, ожидая по сути приговора.
Кузнецов крутанул головой вправо-влево, похрустел шеей и сказал:
— Да, Алексей, лучше бы ты трахнул их Деву Марию… — обычно спокойный Кузнецов был озадачен. — Так, рассказывай ещё раз, медленно, а я буду задавать вопросы. Мутная какая-то история получается.
Лёха начал пересказ по новой.
— А почему ты не рассказал сразу?
— Да как-то оно само получилось. Сначала под бомбёжкой по башке шарахнуло, потом в госпиталь, потом срочно летал на британский эсминец… Как-то замылилось. А потом… потом боялся, наверное. Неохота было получать люлей. А сейчас получается, я из-за золота скрываю про погибших ребят.
— Ладно, а ты когда Кривошеина видел с испанским начальником артиллеристов и этим гражданским, они как себя вели?
— Да стояли, разговаривали как знакомые. Гражданский какие-то бумажки показывал, испанец кивал.
— Ладно, я съезжу к артиллерии, выясню. Гривошеину в Мадрид попробую дозвониться, — сказал Кузнецов. — А что тебя тебя спросили, когда ты в кабине сидел?
— А вы знаете, Николай Герасимович, на английском спросили — «Курьер?» Я сразу и не обратил внимания, а сейчас понимаю. И на чистом английском, без акцента!
«А мне Кривошеин как раз рассказывал, что приезжал Орлов из Мадрида и расспрашивал именно про караван, волновался… Ох, как плохо всё это пахнет», — думал Кузнецов.
— А когда стрелять начали и нападавшие караван осматривали?
— А эти на испанском говорили, но на каком-то южном диалекте, наверное. Быстро и как-то уж больно певуче, я и половины не понимал.
Больше часа Лёха подробно описывал произошедшую историю.
— Что, меня теперь в Союз отправят? Как труса, бросившего своих товарищей? — спросил Лёха.
— Ты охренел, Лёша Хренов⁈ А летать вместо тебя кто будет? Папа Римский? Или Кацнельсона обратно выпишем, что ли? Отработаешь все свои косяки! — рявкнул на него Кузнецов.
— Вот то, что ты не рассказал сразу, это ты, конечно, сильно виноват. И снимать с тебя ответственность никто не будет. Рассказал бы сразу — глядишь, и нашли бы этих уродов. Горы тут только в направлении Мурсии, дорог-то в ту сторону немного. А сейчас они и под Мадридом могут быть, и вообще где угодно. Да и Семён со своими танками под Мадридом геройствует.
Он встал, заложил руки за спину, как всегда делал при размышлениях, и стал ходить из конца в конец небольшого кабинета, мимо сидящего на табуретке Лёхи. Но моряку, привыкшему к ограниченному пространству рубки или мостика, это было привычно.
— Испанцы отгрузили ящики с золотом каким-то неизвестным англичанам. Наши там были только водители и машины, так?
— Так, — Лёха был сам капитан очевидность.
— На них напали мятежники, завладели грузом, расстреляв и англичан, и охрану, и наших водителей. Ты сумел отбить одну из пяти машин и вернуть всё, — Кузнецов нажал голосом, — золото из машины?
— Так, — грустно согласился Лёха.
— Значит так. За несвоевременный доклад и общее разгильдяйство объявляю тебе строгий выговор, — подвёл итог Кузнецов.
— Есть строгий выговор, — понуро ответил Лёха, внутри себя удивляясь, что, может быть, он ещё и легко отделается.
Выговор его не смущал ни на грамм.
Начало ноября 1936 года. Дорога на Мурсию.
Наутро, простимулировав Лёху накачкой о необходимости соблюдать тайну, Кузнецов запрыгнул на заднее сиденье Лёхиного мотоцикла, и они отправились лично осматривать место происшествия.
Добравшись за час до горного района, они потратили некоторое времени на поиски места нападения на караван. Лишь несколько стрелянных гильз, валявшихся у обочины, отмечали место трагедии.
Полазив по окрестным камням, Лёха нашёл место, куда нападавшие стащили трупы и закидали их камнями. Кузнецов достал пистолет, вытащил обойму и, подняв руку вверх, щёлкнул курком. Лёха повторил жест начальника.
— Поставим потом памятник, как положено, — озвучил Кузнецов.
Осмотрев место, где полуторка нырнула в обрыв, он только покачал головой, глядя на Лёху:
— Везунчик ты, Хренов! Голову свернуть — делать нечего.
Заключительной частью путешествия стал визит в пещеру. С прошлого визита Лёхи всё осталось в том же виде.
— Машину отсюда достать… Это надо целую спасательную операцию устраивать. А вот ящики вытащим, — резюмировал ободравшийся и покрытый пылью Кузнецов, пытаясь отряхнуться.
Начало ноября 1936 года. Сан-Хавьер, около аэродрома Лос-Альказарес.
На обратной дороге они заскочили к артиллеристам. Под предлогом налаживания сотрудничества, хотя какое может быть сотрудничество между флотом и артиллерией, недоумевал Лёха, пригласили их капитана поужинать в Сан-Хавьере. Разговорчивый испанский капитан затащил их в малюсенькую таверну. Лёха оказался в корне не прав: калибры, снаряды, угол падения, какие-то эллипсы рассеяния и прочую хрень Кузнецов заинтересованно обсуждал больше часа.
По ходу дела, капитан поведал, что танкисты уже как неделю ушли на Мадрид. А золото? Какие могут быть тайны от русских друзей! Конечно, мы хранили золото, но отправили его на ваших пароходах в Руссию и теперь ждем новые снаряды и орудия.
— Ах, да, четыре машины как раз за день до этого отгрузили этим надменным англичанам! Подумаешь, фифы какие, Банк Англии! Наше министерство финансов прямо перед ними стелется! Да, ваши танкисты, помню, предоставили машины. Потом ещё был этот ваш советский проверяющий из Мадрида, как его… Такая сложная фамилия… Да, Орлоб! Орлоб!
Стороны расстались, хорошо поужинавшие и вполне довольные друг другом.
Начало ноября 1936 года. Кабинет Кузнецова, Картахена.
Кузнецов в сомнениях ходил по кабинету. У него были громадные сомнения во всей этой истории. Если дать ход делу официально, привлечь испанцев, то вообще непонятно, куда можно было выплыть. Да и этого расп**дя Лёху отдавать на съедение бюрократической машине расследования ему не очень хотелось. При всем его разшильдяйстве, он умудрился отбить грузовик и всё таки решился рассказать об этом.
С другой стороны, доверие испанцев терять было нельзя.
«Почему же всё таки Орлов примчался из Мадрида контролировать отгрузку?» — эта мысль не давала ему покоя. Если испанцы расплатились с англичанами, то причём тут НКВД и Орлов?
В СССР он бы скинул дело в особый отдел и доложил по команде наверх, а тут приходилось действовать самому и как можно более аккуратно, чтобы не навредить.
Начало ноября 1936 года. Дорога на Мурсию.
Наутро, раздобыв полуторку, брезент, верёвки и организовав своих подчинённых, Кузнецов, улыбаясь, указал на место за рулём пепелаца:
— Желающие покрутить баранку есть? Нет? Тогда, товарищ Алексей, мы единогласно утвердили вас на эту почётную роль! Немедленно пройдите к своему рабочему месту! А вам, товарищи военно-морские советники, предоставляется место в кузове с прекрасными видами на природу и обилием свежего воздуха!
Кузнецов почему то был в хорошем настроении. Военно-морские доны Рамишвили и Дрозд, один выдернутый из порта, а второй удачно сошедший со своего эсминца на берег отдохнуть в Картахене, притворно ругаясь, полезли в кузов. Лёха крутанул рукоятку, мотор застучал на холостых и наш герой полез внутрь очередного приключения.
Добравшись на этом творении советского автомобилестроения до места, Лёха, с одеревеневшими от руления руками, закрепил верёвку, и товарищи капитаны в компании одного авиатора полезли вниз. Подъём ящиков ничем примечательным Лёхе не запомнился, кроме того, что занял несколько часов и вконец измотал привыкших руководить моряков. В итоге грязные, потные, замученные товарищи вытащили все двадцать три, показавшихся неимоверно тяжелыми, ящика наверх.
Под конец, уже во время погрузки ящиков в кузов, освоившийся и растерявший п от совместной работы пиитет перед начальством, Лёха, стоя в кузове полуторки, выдал:
— Товарищи адмиралы, не сачкуем! Активнее подаём ящики!
Пока ещё капитан третьего и пара капитанов второго ранга переглянулись, импульсивный грузин сказал:
— Николай, а у тебя пинка под зад нет среди дисциплинарных наказаний?
— А давайте просто поймаем его и навешаем фофанов! — выдал сам Кузнецов.
Со стороны это, наверное, выглядело фантасмагорически: три здоровых молодых мужчины лет тридцати с воплями и хохотом радостно носятся за двадцатилетним парнем. Заловив его, Кузнецов лично, с огромным удовольствием, отвесил Лёхе пару зверских фофанов, пока тот крутил головой и пытался вырваться.
Уже почти ночью полуторка подъехала прямо к стоящему под погрузкой советскому пароходу. Силами команды двадцать три, обернутых брезентом, ящика быстро подняли на борт. Наутро советский пароход взял курс на Одессу.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Вернувшись на аэродром под утро, не выспавшийся Лёха нашёл Кузьмича, радостно улыбнулся ему и протянул навстречу оттопыренный мизинец правой руки:
— Кузьмич! Давай мириться! Я был неправ, извини!
Наконец-то проблема золота перестала быть Лёхиной головной болью, она была с огромной радостью делегирована его начальству.
Кузьмич, с удовольствием осмотрев здоровенный шишак у Лёхи на лбу:
— Наконец-то кто-то занялся твоим воспитанием! Эх, надо тебе второй фингал поставить, для симметрии! — и протянул ему руку.
Начало ноября 1936 года. Правительство Республики, Валенсия.
Кузнецов доехал до Валенсии, куда в ноябре переехало республиканское правительство Испании. Встретившись с Индалесио Прието, министром военно-морского флота и авиации в правительстве Народного фронта, он сообщил тому, что по оперативной информации отгрузка золота с базы в адрес англичан была захвачена мятежниками.
Импульсивный министр вскочил, и, колыхаясь, как огромная мясистая глыба с бледным ироническим лицом, схватил Кузнецова за руку и буквально вкатился вместе с ним в кабинет к министру финансов Хуану Негрину.
Там Кузнецов, не вдаваясь в подробности, ещё раз озвучил:
— Из оперативных источников есть сведения о захвате мятежниками какой-то части отгрузки в Банк Англии из района расположения артиллерийской части. Частично нам удалось этому помешать. К сожалению, погибли советские люди, — подвёл итог Кузнецов и подивился реакции министра финансов.
— Это уже проблемы англичан. Мы свои обязательства перед ними выполнили. Конечно, мы начнём расследование, а ваши люди будут похоронены как герои, — отреагировал Негрин.
«Шесть тонн золота списать в утиль и даже не пытаться расследовать? Тут явно торчат чьи-то высоко сидящие и сильно заинтересованные уши», — сделал для себя однозначный вывод Кузнецов.
* * *
На следующей неделе Негрин посетовал приехавшему из Каталонии Орлову:
— К сожалению, ваш маскарад не увенчался успехом. Мятежники смогли перехватить часть ценного груза.
Раздосадованный Орлов с трудом постарался сдержать нейтральное выражение лица.
Начало ноября 1936 года. Кабинет Кузнецова, Картахена.
«По распоряжению министра финансов Негрина со склада в Картахене было отгружено около шести тонн золота представителям банка Англии. В пути груз подвергся атаке и был захвачен мятежниками. Усилиями советских моряков удалось отбить полторы тонны и отправить в распоряжение правительства СССР. Кузнецов.»
Кузнецов подумал и решил воспользоваться своим правом в случае чрезвычайных ситуаций выходить на вождя отправил копию телеграммы в Кремль, параллельно с информированием своего морского начальства.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Когда Кузьмич увидел, что именно Лёха притащил в ангар, он схватился за сердце.
— Лёша! Ну давай это хоть Алибабаевичу засунем! — умолял он, оглядывая грозное орудие.
— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаевичу засунем, всем засунем! — обещал радостный Лёха.