Глава 31 · Товарищ Браунинг
16 ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Советские моторы поначалу вырабатывали всего по тридцать лётных часов, и несмотря на ежедневную фильтрацию масла, устроенную Лёхой техникам его самолета, буквально через месяц активных полётов Лёхина СБ-шка в один прекрасный день встала под замену моторов.
Действие обещало быть не слишком быстрым, и Лёха рванул дорабатывать напильником детище авиаконструктора Туполева.
Главный заказчик советской авиации, товарищ Сталин, оценивал самолёты в первую очередь по максимальной скорости полёта. Чтобы выиграть гонку за бомбардировщик, Туполев принял несколько очень сомнительных решений, за которые теперь и расплачивались советские лётчики в Испании.
Самолёт оказался «слепым» — пилот видел только вперёд и вверх. Штурман только вперёд, а если встать на четвереньки и пролезть в стеклянный колпак остекления, то немного вниз и вбок, а стрелок при закрытом фонаре мог смотреть только вбок. К тому же все трое видели, надо сказать, в целом фигово — советский целлулоид быстро мутнел под ярким испанским солнцем.
* * *
Прилетевший из Мадрида раненый в ногу Рычагов рассказал, как подкравшийся сзади Хенкель-51 сбил экипаж СБ, который спокойно уже заходил на посадку. Они с Лёхой помолчали на пару сняв береты. Сам Рычагов, хотя и хромал, был бодр и весел. Ходили слухи, что его подали на орден Ленина за бои над Мадридом.
Лёха не удержался и расспросил его о подробностях боёв. Выяснилось, что тот садился подбитым прямо на мадридские улицы.
— Мотор дымит, еле тянет, нога онемела, а я прямо в центр Мадрида валюсь. Выровнял кое как вдоль домов, высоты почти нет, а я всё кручу и кручу чёртову ручку, шасси выпускаю! Еле успел! Шестьдесят четыре оборота! Народ в стороны разбегается, а я прям на тротуар сажусь! Проскакал по мостовой, торможу и прямо в тележку зелёщицы! Почти врезался! Выпрыгнул я из кабины, и говорю ей: — Сеньора! Вамос а коносернос? Мол, давайте познакомимся! Она такая посмотрела — и хлоп в обморок! — радостно рассказывал Павел, по новой переживая острые моменты.
* * *
Из щелей вокруг пулемётов нещадно дуло, и Кузьмич почти постоянно летал в очках и все равно хлюпал носом. Чтобы хоть что-то видеть, Алибабаич стойко сдвигал колпак и критические участки полёта летел стоя, держась за раритетный пулемёт Дегтярёва. К концу месяца его продуло на бешеном ветру, шея перестала вертеться, глаза превратились в малюсенькие щёлочки, и в итоге он слёг в госпиталь.
Лёха, с присущими ему смесью упорства и разгильдяйства, решил избавиться хотя бы от части этих проблем.
Середина ноября 1936 года. Арсенал порта Картахены.
Тогда же, в начале ноябре, Лёха едва не подпрыгнул от радости, обнаружив что на задворках ремонтных мастерских арсенала порта Картахены хранится пара снятых с эсминца крупнокалиберных 12,7-мм пулемётов «Браунинг». Испанцы закупили их в декабре 1935 года для испытаний на флоте, планируя заменить французские «Гочкисы» на эсминцах. Но из-за нестандартного для испанского флота патрона, ленточного питания и сложностей с поставками эти пулемёты так и остались в мастерских, а присланные в арсенал на испытания ящики с нестандартными патронами никому, оказались не нужны.
Лёха развил бешеную деятельность, подключил всю свою смекалку, хотя Кузьмич почему то назвал Лёхину находчивость хитро*опостью, но оставим это несправедливое подозрение на совести Кузьмича.
Он накрутил Кузнецова и хорошо ему теперь знакомого другого советского дона — Хуана Гарсия, в миру Семёна Спиридоновича Рамишвили, военно-морского советника при командире Картахенской военно-морской базы, буквально вытребовал себе оба пулемёта и все, что были ящики патронов к ним.
— Лёша! Сейчас позову начальника фофаны тебе по новой ставить, — буквально плакал Рамишвили, пытаясь отбояриться от наседавшего на него Лёхи.
— Фиг с вами, ставьте, извращенцы проклятые! — Лёха был готов на всё ради этих стволов.
Видя такую самоотверженность Рамишвили договорился с начальником базы и в итоге наш воздушно-морской проходимец получил оба ствола.
Испанцы, избавившись от этой громоздкой и непрактичной в их условиях техники, казалось, даже выдохнули с облегчением. Единственное, что несколько смущало Лёху, — это вес каждой «дуры» в тридцать два килограммов и длина более метра.
«Фигня!» — со свойственным ему оптимизмом решил Лёха, — Алибабаич маленький, а у Кузьмича будет стимул похудеть!
* * *
Всю следующую неделю, пока меняли и настраивали двигатели, Лёхин самолёт превратился в экспериментальную площадку, куда постепенно подтянулся весь аэродромно-технический народ.
— Протезы наше всё! — огласил коммунистический лозунг Лёха и отправился коммуниздить, все, что ещё осталось от им же раздолбанного «Протеза», лежащего позади ангара технической службы.
Кабины действительно были тесноваты для калибров таких габаритов, но Лёха, в своём обычном стиле, нашёл способ втиснуть оба пулемёта.
Торжественно выкинув оба творения Дягтярёва вместе с их станками, Лёха на пару с испанскими техниками, полностью переварил крепление, соорудив компактную шкворневую установку. Закрыв щели остатками Протезного и советского остекления, он получил в итоге вполне приемлемый вариант. В итоге Кузьмич мог стрелять градусов по двадцать — двадцать пять в каждую сторону и около тридцати вверх-вниз, но зато в щели перестало бешено дуть напором воздуха и он смог работать без очков и перчаток.
— А по курсу, если что подвернём, куда скомандуешь,- подмигнул он сияющему от нововведений, как начищенный самовар, Кузьмичу.
С огневой точкой стрелка пришлось повозиться сильно больше. Не долго думая он также снял почти целую верхнюю круговую стрелковую турель с того же Протеза, она оказалась почти как раз соразмерно творению товарища Туполева. Правда пришлось всего лишь вырезать полукруглые очертания турели в фюзеляже, приваривать к шпангоутам и зашивать её листами жести, пытаясь сохранить аэродинамическое качество. Сказать что получилось очень красиво нельзя, но работать это изобретение вроде бы обещало, бесплатным плюсом стрелок получил вполне удобное сиденье.
«Главное, что бы хвост не отломился от отдачи», — думал Лёха, глядя на получившийся результат, — опять же, фигня, зато парашюты пристегивать не забудем после взлёта!
25 ноября 1936 года. Аэродром Алкала, Мадрид.
Надо сказать, что за несколько дней до этого Кузнецова и почему то вдруг Лёху с Кузьмичом внезапно вызвали в Мадрид.
Николай Герасимович собирался ехать, как обычно, на своей серой «Испано-Сюизе» по отвратительным испанским дорогам. Этот процесс мог занимать и несколько суток.
В ответ Лёха напомнил ему о постоянных просьбах армейцев сделать несколько разведывательных полётов с фотографированием в районе Мадрида и Саламанки и предложил попробовать себя в качестве стрелка-радиста люксовой турели повышенной комфортности, тем более, что в приходе пароходов намечался некоторой перерыв.
— Ну или место в бомбоотсеке опять же свободно, — пошутил Лёха, — откроем люки прямо над посольством, что бы время не терять.
Сравнив почти двое суток в пыльной машине и всего полтора часа полёта, Николай Герасимович сделал вполне логичный выбор.
В результате товарища главного военно-морского советника одели в лётный комбинезон со шлемофоном и очками, прицепили парашют, быстро обучили пользоваться здоровенным пулемётом имени Браунинга. Покрутив получившуюся турель и посмотрел по сторонам, Кузнецов остался исключительно доволен, и, подключив товарища советника к бортовой сети связи, бомбардировщик легко разбежался, оторвался от земли и взял курс на мадридский аэродром. Не забыли воткнуть и «бандуру» в бомбоотсек, «в качестве братской помощи армейским сапогам», как выразился Лёха.
* * *
— Командир! Давай сделаем крюк над Аликанте! Надо порт посмотреть с воздуха, — донёсся голос Кузнецова из задней кабины.
— Принял, — отозвался Лёха и плавно завалил самолёт на правое крыло, направляясь к побережью Аликанте.
С высоты Аликанте казался совершенно иным миром, особенно в сравнении с суровой и мрачноватой Картахеной. Если Картахена была типичным портовым городом с сухими холмами и индустриальной суетой, то Аликанте открывался как приветливый и утончённый курорт. Улицы города радовали глаз тенистыми бульварами, нарядными ресторанами и изобилием зелени. Широкий променад с уютными кафе, расположившимися вдоль пляжей, создавал ощущение умиротворённости, которое казалось совершенно чуждым военному времени. Даже порт выглядел почти игрушечным — с единственным краном и минимальной охраной, словно война обошла этот уголок Испании стороной.
Лёха, положив самолёт на крыло, пытаясь дать Кузнецову лучший обзор, внимательно разглядывал старинные кварталы города, словно сплетающиеся в хаотичный лабиринт узких улиц, и тянущиеся к горизонту белоснежные дома вдоль побережья. Глаз не мог не цепляться за широкую линию пляжей, омываемых бирюзовыми волнами Средиземного моря. Это была картина, которая совершенно не сочеталась с его мыслями о войне, любви, и его месте в этом мире.
Между тем Кузнецов, крутя турель, внимательно изучал порт и, обращаясь по связи к Кузьмичу, вслух отмечал детали — расположение причалов, складов и подъездных путей. Для него эта картинка была не просто живописным видом, а частью войны.
Вопреки ожиданиям Лёхи, они спокойно сделали облёт Аликанте и затем плавно взяли курс на Мадрид. Приземление также прошло без сюрпризов, и аэродром Алкала встретил их прохладным ветерком и деловитой суетой.
Кузнецов взял их с собой. Лёха едва успел вылезти из кабины, как их уже усадили в автомобиль, стоявший наготове. Пыльные дороги Мадрида мелькали за окнами, пока машина быстро неслась в сторону советского посольства.
25 ноября 1936 года. Советское представительство, Мадрид.
Дав время привести себя в порядок, после перелёта, наших товарищей провели в зал гостиницы «Палас», где находилось советское представительство. Увидев в строю занкомых лётчиков, Лёха заулыбался и пошёл жать руки. Их выстроили в ожидании, пока не появился советский полномочный представитель Марсель Израилевич Розенберг.
с листом бумаги. Он с серьёзным видом зачитывал начал зачитывать текст телеграммы о представлении к наградам. Очередь дошла до Лёхи с Кузьмичом:
— За проявленное мужество и находчивость при выполнении боевых задач в интернациональной борьбе с фашизмом, представить к награждению орденом Красной Звезды старших лейтенантов Алексея Максимовича Хренова и Георгия Кузьмича Кузьмичева!
Лёха и Кузьмич, переглянувшись, с гордостью хором ответили:
— Служу трудовому народу!
Розенберг с одобрением кивнул и добавил:
— Сами ордена получите по возвращению.
Позже, уже в коридоре, когда вокруг никого не было, Кузьмич вдруг резко остановился, обнял Лёху и, сбросив привычную сдержанность, тихо сказал:
— Лёша, спасибо тебе за всё. Когда я впервые увидел эти этажерки, я же думал — всё, конец мне. Собьют в первом же вылете, как пить дать. Даже письмо Маше написал, чтобы детей растила как следует, если вдруг… — Он замолчал, не в силах продолжить. Его слова были пропитаны искренностью и теми страхами, которые он, как настоящий мужчина, всегда скрывал. — А сейчас, гляди, сам не верю — я орденоносец! Это ведь твоя заслуга. Спасибо тебе, Лёша. Жалко сам орден пока не дали!
У Лёхи сами собой навернулись слёзы. Он крепко обнял Кузьмича, слова сами вылезли из глубин мозга:
— Да брось ты, Кузьмич! Фигня это всё. Попросим, дадут! Нам, как морякам ордена прямо таки необходимы! Особенно Красной Звезды! Тогда нас даже акулы жрать откажутся!
— Почему это? — лицо Кузьмича стремительно теряло восторженность и стало приобретать своё нормальное выражение крайней подозрительности, стандартное при общении с Лехой.
— Сам подумай, каково это, орденами, да с острыми лучами, потом какать! — добавил в голос пафоса Леха.
Кузьмич выдохнул, заулыбался и сдавил плечо Лёхи ладонью. Его лицо прояснилось, и даже суровые будёновские усы смягчились и обвисли от дурацкой улыбки.
26 ноября 1936 года. Аэродром Алкала, около Мадрида.
Вернувшись утром на аэродром Алкала, Лёха удивился, обнаружив свой самолет не только не растащенным на запчасти, но находящимся в полной сохранности и готовым к бою, да ещё и полностью заправленным, с подвешенными рядом с «Бандурой» на кассете десятком небольших бомб, килограмм по двенадцать — пятнадцать.
Кузнецов сообщил им, что на несколько дней, пока он занят делами в Мадриде, их просят слетать в разведывательные рейды за линию фронта.
По соседству с Лёхиным самолетом стояла изрядно потрёпанная СБшка с республиканскими знаками, также накрытая маскировочной сеткой. Из-под нее доносился стук молотков и негромкие разговоры, видно самолёт оперативно приводили в порядок.
Рядом со своим самолётом Лёха обнаружил невысокого темноволосого молодого человека с шикарным чубом и близко посаженными пронзительными глазами, увлечённо рассматривающего пулемёт Браунинга, пришпандореный на месте штурмана. Не похожий ни разу на испанца товарищ теребил в руках советский лётный кожаный шлем.
— Могу чем то помочь? — по-русски спросил Лёха.
Товарищ смутился, спрятал шлем с руками за спину, словно хотел показать, что он только смотрел и руками ничего не трогал.
— Лейтенант Хрюкин, Тимофей, лётчик, — произнёс стесняясь обладатель шикарного чуба, — мою машину вот рядом с вами чинят, он махнул рукой в сторону стоящего рядом самолёта.
— Старший лейтенант Хренов, морской бомбер, — представился наш герой, протягивая руку с лёгкой ухмылкой.
Чубатый обладатель надулся и посмотрел глазами обиженного Шрэка пронзительно синего цвета из под нахмуренных бровей.
— Нет, правда Хренов, Алексей Максимович, командир экипажа этой СБшки, а по местному я вообще Хуян Херров, — поспешил сгладить эффект своего прикола Лёха, — А это мой штурман, Кузьмаччо! — представил Лёха подошедшего Кузьмича.
Лётчик Тимофей заулыбался, а потом радостно заржал. Было видно, подколки с фамилией давались ему тяжело и встретить второго такого же кадра ему было за радость.
Глядя на него засмеялся Лёха, а потом Кузьмич. Они стояли и смеялись, легко и беззаботно, как только умеют смеяться в молодости.
— Погоди, так это ты по британскому линкору бомбой врезал! И пароход с Майорки увёл⁇ — восхищенно проговорил Тимофей Хрюкин.
— Слухи о моих подвигах надо сказать сильно преувеличены, — поскромничал Лёха, — там эсминец был всего то…
— Какой пароход! Настоящий торпедный катер мятежников! — вставил свои пятнадцать копеек распушивший усы Кузимич,
— А что у тебя за пулемёты стоят на машине? — с лёгкой завистью спросил Тимофей.
И тут два лётчика и один штурман зависли минут на двадцать облазив весь самолёт и обсуждая разные технические моменты боевой машины.
— А стрелок твой где? — поинтересовался лётчик Тима Хрюкин, — такая турель стоит! — восхищенно закончил он свой вопрос.
— А стрелком у нас сам главный морской советник товарищ Кузнецов работает, но его в посольстве припахали отчетность сдавать, — прикололся Лёха, — вот ждём, пока испанцы найдут кого то и на фото Франко делать рванём! Как раз мелких бомб подвесили — и для профиля, и для анфаса.
— А можно я с вами слетаю? — как то даже по детски наивно попросился Тима Хрюкин.
Так должность стрелка этого вылета неожиданно оказалась забронирована за двадцати шести летним лейтенантом ВВС Тимофеем Тимофеевичем Хрюкиным…
Самолёт уверенно поднимался в воздух, переходя на крейсерский режим. Лёха сидел сосредоточенный, держа штурвал, к слову тоже «скоммунизденный» с «Протеза», но чувствовал себя вполне привычно и спокойно. Они плавно проходили над линией фронта — земля под ними местами дымилась, вдалеке виднелись разбитые здания, обугленные леса и редкие огоньки костров. Всё шло по плану.
Но тишина ненадолго задержалась. В наушниках раздался голос Кузьмича, ровный, но настороженный:
— Командир, вижу пару истребителей, бипланы, на «Фиаты» похожи. Взлетели с аэродрома Талавера, набирают высоту, похоже, идут за нами.
Лёха отозвался сдержанно, без лишних эмоций:
— Принял, Кузьмич. Аэродром зафиксируй. Фото есть?
Кузьмич не заставил себя долго ждать:
— Обижаешь, командир, уже всё отснято! — в голосе звучала явная гордость за оперативно выполненную работу.
— Молодец, держи их в поле зрения, — коротко бросил Лёха, слегка толкнув рычаги управления двигателей вперёд.
— Это если только меня в люк высунут и за ноги подержат. — Кузьмич нахватался сомнительного репертуара от Лёхи, — Тимофей, смотри, они куда то назад пошли.
Самолёт уверенно набирал высоту и уходил от устаревших немецких или итальянских истребителей, правда Лёха чувствовал, что это спокойствие может закончиться в любую минуту.
— Отлично! Тогда курс на Саламанку, — подтвердил Лёха, проверяя показания приборов и прислушиваясь к размеренному звуку мотора. Всё работало как часы, и это придавало уверенности.
В задней кабине Тимофей Хрюкин, нынче стрелок и по совместительству пилот армейской СБшки, шустро обученный работать с крупнокалиберным Браунингом, наслаждаясь периодически крутил турель, осматривая горизонт, пытаясь что то разглядеть в мутноватой дали. Французское остекление приводило его в полный восторг, в отличии от советского целлулоида. И главное, сдвигать колпак на такой скорости и высоте совсем не требовалось.
— Если приблизятся, подам сигнал, точнее если разгляжу что то. Вниз у вас так же фигово видно, как и у меня.
Лёха кивнул сам себе, одновременно отдавая команду:
— Экипажу надеть кислородные маски, доложить. Тимофей, а ты с кислородом летал?
— Не, мы сняли сразу, что бы лишний вес не возить. Всё равно тут нас догнать никто не может., выше трёх тысяч редко летаем.
В тесной кабине зашуршали ремни и застёжки. Каждый член экипажа старательно подгонял маску, стараясь плотнее прижать её к физиономии. Одинокая СБшка продолжала своё восхождение в безоблачном испанском небе, поднимаясь на высоту в семь тысяч метров. Там, наверху, воздух был разреженным и холодным, но это делало их недосягаемыми для наземных зениток и очень сложными, даже пока невозможными целями для немецких и итальянских истребителей.
— Кислород пошёл, — отозвался Кузьмич.
— Всё нормально, — подтвердил стрелок.
Лёха посмотрел и отметил про себя, что армейские группы избалованы отсутствием достойного противника и выполняют полёты на малых и средних высотах и надеются на превосходство в скорости. А такие капризные устройства, как система питания кислородом многие не стали ставить в спешке, а ещё больше народу просто их выбрасывало. «А мессеры то не за горами», — подумал Лёха, надо попробовать поговорить с Шахтом и Проскуровым.
Оглядев приборы, бросил взгляд в окно. Ни видно было нифига! Он мог посмотреть вверх и слегка вправо-влево. Вперёд-вниз обзор загораживал нос бомбера в сидящим в нём Кузьмичом, по сторонам Лёха видел только двигатели и сверкающие диски пропеллеров, а назад взглянуть мешал поднятый конструкторами гаргрот фюзеляжа…
Пока машина шла ровно, словно спокойно плыла в пустоте. Внизу, где-то далеко, остались линии фронта и догорающие руины. Теперь перед ними была Саламанка — цель полёта, до которой оставалось несколько десятков минут пути.