Глава 32 · Ола Франко!
26 ноября 1936 года. Голубое небо над Саламанкой
— Кузьмич, как будем проходить над Саламанкой, влепи-ка им набор гостинцев! — скомандовал Лёха, привычно не тратя время на долгие обсуждения.
— Командир, ну я же хрен знает куда попаду с такой высоты! — простонал педантичный Кузьмич, как всегда ворча для порядка, но всё же подтягивая бомбовый прицел и готовясь к сбросу.
— Кузьмич! Вы, товарищ, разговаривайте поменьше, цельтесь лучше и кидайте точнее. Снижаться всё равно не будем. Зря тебе целую кассету мелочи загрузили! Слабо вон в квадрат главной площади попасть? И главное — не забудьте заснять этот пламенный привет товарищу Франко! Забьёмся на бутылку твоего любимого красного? — голос Лёхи звучал ехидно, бросая вызов профессионализму Кузьмича. Было ясно, что с такой высоты и такими бомбами можно было попасть куда угодно, кроме нужной цели. В общем-то, бомбы им подвесили скорее для произведения эффекта — показать присутствие, посеять хаос, а не проводить хирургическую операцию.
— Вы, товарищ командир, баранку держите крепче и самолёту нашему не мешайте лететь ровно, не дёргайте разные пимпочки! И главное — лыжи смазать, когда в магазин побежите за бутылкой, не забудьте! — не остался в долгу с подначкой штурман, который за последние месяцы набрался словечек у командира.
— Присоединюсь к вопросу на стороне командира, — озвучил Тимофей Хрюкин своё сомнение попасть хоть куда-то с такой высоты.
В самолёте на несколько секунд повисла напряжённая тишина. Кузьмич приник к прибору, держа руку на рычаге аварийного сброса. Надо сказать, что силой Кузьмич был не обделён и обычно пользовался именно аварийным рычагом, который срабатывал быстрее штатного электро-бомбо-сбрасывателя. В шлемофоне раздался его чёткий голос, отточенный десятками подобных операций:
— Влево два… ещё один… на боевом… — Пауза. — Три, два, один, сброс!
— Кузьмич, а куда ты целился? — подколол его Лёха по внутренней связи, пользуясь тем, что из кабины ничего не было видно.
Десяток небольших бомб, каждая весом двенадцать килограммов, выскользнули из кассеты, мелькнули в голубом небе и устремились вниз. Лёха взглянул на Кузьмича через маленькое окошечко в перегородке между кабинами. Тот теперь следил за результатами через прицел, держа руку на управлении камерой.
— Есть взрыв! Ещё один! Ещё два! Хана вашей площади! — азартно заорал Кузьмич по громкой связи, не сдерживая возбуждения.
— Получите и распишитесь! Была какая-то площадь в центре — и больше нету! Всё снято на фотокарточку! — доложил он с ноткой гордости. — Плёнку проявим, и готовьтесь к оздоровительной пробежке до магазина, товарищи командиры!
Лёха не удержался и положил самолёт в крутой вираж. «Фиг с ней, с высотой, съёмку закончили», — подумал он, а рассмотреть результат бомбометания, чтобы ещё подколоть Кузьмича, посчитал необходимым.
Внизу был виден квадрат площади в самом центре плотно застроенного старого города. И действительно, с парой пятен от взрывов и каким-то разнесённым вдребезги строением неподалёку у парка. Четвёртое, пятое и последующие пятна взрывов Лёха не увидел. Куда усвистели остальные семь штук — было непонятно.
— Молодец, Кузьмич. Фотокарточки проявим и сбегаем. Не боись, всё равно вместе распивать, — коротко бросил удивлённый Лёха, выправляя курс. — Привет, Саламанка! Ола, Франко! Запомни нас надолго! — с подначкой продекларировал он. — Экипаж, держим курс на базу.
— Фантастика! — произнёс поражённый произошедшим стрелок.
Вокруг самолёта стали запоздало появляться чёрные шапки разрывов зенитных снарядов.
СБшка, сбросив груз, стала легче на сотню килограммов, плавно и уверенно развернулась и взяла курс на родной аэродром. Двигатели урчали ровно, и экипаж вроде бы мог позволить себе немного расслабиться.
27 ноября 1936 года. Мадрид.
В одном из клубов Мадрида Лёха танцевал, стараясь не упустить ни единого такта. Вся его энергия была направлена на одну цель — очаровать Наденьку, жгучую рыжую бестию и журналистку, чьи патриотические репортажи о войне расходились, как горячие пирожки. Она смеялась, пряча лицо за бокалом, дурачилась, вертела круглой попой, прижималась к нему всем телом и время от времени бросала на него игривые взгляды. Лёха чувствовал, что эту ночь он точно встретит не в одиночестве.
— Слушай, товарищ Хуян, а ты не просто лётчик, ты ещё и танцор знатный, — с лукавой улыбкой Наденька подкалывала Лёху, приподняв бровь и слегка качнув бедром.
— Я всегда рад помочь товарищам устроить праздник правильно, особенно сегодня! — ответил Лёха, с улыбкой притягивая её ближе. Он крепко обнял её, и его руки скользнули к её талии, а затем чуть ниже, ощутив крепкие изгибы, которым она умело придавала уверенную грацию.
— Что ж, тогда веди, командир, — томно добавила Наденька, усмехнувшись, и поддалась его движениям, позволяя музыке и веселью захватить их обоих.
Ухватив за крепкую попку, которая ловко попалась в его руки, счастливый Лёха понёс задорно взвизгнувшую Наденьку в её крохотную каморку под крышей отеля «Палас», где квартировало советское представительство.
27 ноября 1936 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
А буквально за четыре часа до танцев Лёха боролся за жизнь своего самолёта и его экипажа.
На обратном пути Лёха слегка придавил штурвал вниз и разогнал свой бомбардировщик за счёт потери высоты. Километрах на трёх он дал команду снять кислородные маски. Кузьмич с Хрюкиным завозились и с радостью избавились от громоздкой и неудобной экипировки.
Проходя в стороне от аэродрома Талавера, он опять положил самолёт на крыло, чтобы рассмотреть там происходящее. Он увидел взлетающие бипланы. «То ли Хенкели, то ли Фиаты», — подумал Лёха.
— Экипаж, внимательнее смотрим по сторонам.
При подходе к своему аэродрому он сбросил скорость и начал строить заход на посадку.
Снизу, будто из ниоткуда, поднялись две маленькие, но смертельно опасные машины. Истребители с характерной коробкой крыльев бипланов двигались уверенно, как охотники, чувствующие слабость жертвы. Они явно знали, что СБ почти слеп сзади и особенно уязвим снизу.
Крутивший турель вправо-влево Хрюкин случайно заметил тени справа внизу на фоне холмов и заорал по внутренней связи:
— Командир, похоже, чужие справа у земли, идут на перехват!
Видимо, планируя подойти со стороны слепых зон, прижимаясь к земле, они собирались атаковать сзади-снизу, подловив бомбардировщик во время посадки.
При всех сделанных улучшениях, сейчас, во время посадки, Лёхин самолёт оказался лишён своего главного козыря — скорости.
Лёха дал полный газ моторам, СБшка стала разгоняться, но всё равно очень медленно, не успевая уйти из-под атаки истребителей противника.
Лёха дал крен влево, выводя нападающих из мёртвой зоны и давая шанс стрелку поймать цель в прицел.
Сзади стукнула короткая очередь.
— Стрелок, пока береги патроны. Я буду крутить влево-вправо. Командуй, где они. Подпусти метров на триста, дай команду, куда подвернуть, и после пристрелочной сразу долби на вынос.
На фоне синего неба, тянущегося до самого горизонта, грозный советский бомбардировщик СБ, обтянутый серебристым металлом, метался из стороны в сторону, как зверь, загнанный в угол. Его моторы рычали на пределе, стараясь выжать максимальную мощность и дать самолёту шанс уйти от нападения. Корпус скрипел под резкими манёврами. Лёха, крепко вцепившись в штурвал, нервно бросал взгляд на приборы. Металлический корпус самолёта содрогался под натиском перегрузок, двигатели ревели на полных оборотах, выжимая всю возможную мощность.
Лёха мысленно проклинал судьбу. Истребители должны были охранять свой аэродром, и куда смотрело дежурное звено — было непонятно. «Прохлопали ушами, веники!» — ругался Лёха.
На высоте, даже с бомбами, они могли бы уйти за счёт скорости СБшки, но сейчас, перед посадкой, скорости почти не оставалось — приходилось полагаться на маневренность самолёта и меткость стрелка.
— Хрюкин, ты как там? Готов? — бросил Лёха в микрофон.
— Готов, командир. Вижу первого, метров четыреста, чуть внизу и слева. Второго пока не вижу! — голос стрелка был напряжён, но твёрд.
СБ с рёвом набирала только что потерянную скорость, стараясь уйти из-под атаки.
По полю аэродрома разбегалась пара бипланов с республиканскими опознавательными знаками.
«Куда! Срежут же на взлёте!» — ругался про себя Лёха.
— Стрелок. Работаем. Я сейчас их раскручу!
Лёха плавно работал педалями, стараясь, не теряя скорости, идти змейкой, давая стрелку шанс увидеть нападающего и прицелиться.
Вражеские истребители подошли чуть ближе, и воздух оказался разрезанным длинными очередями. Одна из очередей простучала по самолёту, задев обшивку крыла и вызвав дрожь по всему корпусу. Лёха выровнял самолёт, несясь над землёй на полных оборотах моторов.
— Первого вижу! Справа, триста пятьдесят метров! — крикнул Хрюкин. — Командир, вправо!
Лёха тут же подвернул, уведя самолёт ещё ниже, прижимаясь к самой земле. Они неслись на бреющем полёте над поросшими редкой растительностью невысокими холмами. Первый из бипланов оказался в поле досягаемости турели. Хрюкин, не теряя времени, поймал его в прицел и выдал короткую очередь.
— Влево ещё чуть-чуть… — скомандовал он, словно зверь, следящий за добычей. — Держи так, командир!
— Ровнее некуда! — выкрикнул Лёха, стараясь удержать самолёт на пределе возможностей.
Враг уже был на расстоянии трёхсот метров. Его крылья отражали солнечные лучи, и пулемёты плевались огненными жгутами, тянувшимися к самолёту Лёхи.
— Огонь! — сам себе крикнул Хрюкин в шлемофон и выжал спуск. Крупнокалиберный пулемёт ожил, затрясся, выплёвывая очередь тяжёлых и очень злых свинцовых пуль навстречу нападающему истребителю. Трассеры пронзили воздух, устремившись к цели. Вражеский биплан дернулся, как будто пытаясь уйти в сторону, но было поздно. Пули прошили корпус, пройдя от двигателя через крыло к хвосту. Вражеская машина задымила, резко ушла в горизонтальный вираж, крутанулась через крыло и, оставляя за собой длинный чёрный дымный след, развернулась прочь, удаляясь от бомбардировщика,
— Есть! Один отвалился! — выдохнул Хрюкин в рацию.
Но радость его длилась недолго. Второй истребитель, видя повреждение и выход из боя своего собрата, казалось, с новой яростью бросился в атаку. Лёха резко бросал самолёт то влево, то вправо, сбивая прицел и уходя от устаревшего, но всё ещё очень опасного противника. Бомбардировщик кренился и дрожал, но продолжал разгоняться с максимально возможным ускорением… Очереди вражеского пулемёта разрывали воздух совсем рядом с хвостом бомбера, а Хрюкин, вращая турель, отчаянно искал цель.
— Где он, Хрюкин? — крикнул Лёха.
— Сзади-слева! Заходит в упор! — голос стрелка срывался на крик.
Лёха снова отработал педалями, разворачивая самолёт и открывая обзор стрелку и на этот раз противник оказался чуть ближе к самолёту Лёхи. Хрюкин мгновенно повернул пулемёт, поймал цель в прицел и снова выдал очередь. Пули прошли рядом с бипланом, заставляя того резко менять курс.
В этот момент Лёха, осознав, что враг потерял инициативу, направил самолёт вправо и вверх, и почти сразу переводя в горизонтальный полёт. СБ подпрыгнул чуть выше, дав Хрюкину идеальную возможность прицелиться в нападающего.
— Сейчас! — почти рычал стрелок в шлемофон.
Длинная очередь, полная ярости и точности, наконец-то прямо прошила второй биплан, нанизывая его на свинцовые иглы. Машина, созданная для войны, начала разваливаться в воздухе на запчасти, превращаясь в обломки, которые разлетались во все стороны.
— Сбили!!! — в восторге заорал по внутренней связи лейтенант, пилот, а сейчас просто стрелок Тимофей Хрюкин.
Лёха почувствовал, как напряжение спадает. Но радоваться было ещё рано. Он плавно заложил вираж и вывел СБ в горизонтальный полёт, направляя его к своему аэродрому. За спиной экипажа, на месте, где только что шла смертельная схватка, остались лишь дымные следы и обломки.
28 ноября 1936 года. Кладбище города Саламанка.
На следующий день генерал Франко стоял во главе траурного митинга с маской скорби на лице. Хотя куда больше подошло бы выражение откровенной ярости, которую он с трудом скрывал. Церемония прощания с его первым заместителем и другими погибшими была торжественной, но обстановка раздражала его до глубины души. И не только из-за утраты ближайших соратников.
Всего два дня назад этот м*дак, его политический заместитель устроил грандиозный митинг в центре города, призванный поднять боевой дух франкистов. Толпа ликовала, размахивая знаменами, трибуна гремела от патетических речей, а заместитель, не вовремя решивший проявить единство с простым народом, размахивая руками в приветствии, направился к деревянному сортиру, выстроенному на углу парка.
Именно в этот момент, как из ниоткуда, прямо из высокого ясного неба, появился одинокий республиканский самолёт. Никто не успел даже понять, что происходит, когда одна небольшая бомба угодила точно в трибуну, вторая — в оркестр, оборвав бравурный марш и превратив его в похоронный. Но самая большая беда произошла, когда третья бомба угодила прямиком в сортир, мгновенно перемешав его посетителей с древесиной и нечистотами, разметав и развесив получившуюся смесь по газонам и деревьям парка.
Сам Франко, к его счастью, задержался в кабинете и не успел добраться до трибуны. Впрочем, этот случай оказался едва ли не единственным плюсом в той катастрофе. Собрав части своего заместителя в один пакет и организовав торжественные похороны, Франко теперь имел возможность двинуть своих людей вверх.
Но…
Взрыв мгновенно уничтожил не только политического заместителя Франко, но и весь цвет местного франкистского руководства, стоявшего рядом. Масштаб и лёгкость этой потери потрясли всех, включая самого генерала.
И этого позора оказалось недостаточно. Немцы, базирующиеся на аэродроме в Талавере, оперативно выслали свои «Хенкели», чтобы перехватить дерзкого республиканца. Но вместо того чтобы исправить ситуацию, они лишь усугубили её. Ни один из истребителей не смог не то что сбить, даже догнать наглый советский самолёт. Более того, как сообщили подчинённые Франко, даже подловив советский самолёт на подходе к аэродрому, один из «Хенкелей» попал под огонь и едва дотянул до базы, оставляя за собой длинный чёрный шлейф горящего масла, а второй расцвёл огненным костром прямо между окопами на передовой. А республиканский разведчик, словно насмехаясь, ловко ушёл из-под обстрела и приземлился на аэродроме в Алькале.
Франко вспоминал события с раздражением, глядя на медленно ползущий катафалк. Это была не просто утрата — это был удар по его репутации и сигнал о слабостях, которые он не мог себе позволить. Поднимая глаза на собравшуюся толпу, он уже думал о том, как обратиться к своим немецким союзникам, спросить объяснений за этот унизительный провал и потребовать новейшую технику, способную как минимум на равных бороться с русскими самолётами.
27 ноября 1936 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
— Ну что, товарищи лётчики-бомбардировщики! Поздравляю с выполненным заданием и, наконец-то, первым сбитым самолётом противника! Молодцы! Сбили «Хенкель пятьдесят первый!» Наземные части подтвердили только что, — командир истребительной авиации Республики, товарищ Пумпур радостно тряс руки всем участникам действа около приземлившегося и уже укрытого маскировочной сеткой самолёта Лёхи.
Пофигистически настроенный от усталости Лёха, важно раздувшийся Кузьмич и совершенно счастливый Хрюкин стояли в центре внимания.
— В соответствии с правилами учёта, записываю половину сбитого самолёта товарищу Хрюкину и половину — товарищу Хренову! Ну а Хули! — добавил улыбающийся товарищ Хулио, в быту именуемый Пумпуром.
— Прошу пожертвовать четверть из моей половины сбитого самолёта мятежников товарищу Кузьмаччио и вторую четверть в фонд борьбы с мировым империализмом! — не удержался от высказывания Лёха.