Глава 33 · Рожденный ползать

17 ноября. Небо над Картахеной.

Через день, залатанная на скорую руку, Лёхина СБшка тяжело разбежалась по взлётной полосе мадридского аэродрома Алькала и, покачав крыльями, уверенно взяла курс на родную Картахену. Полёт проходил в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей, но спокойствие оказалось обманчивым. Полтора часа спустя, подлетая к аэродрому, Лёха заметил вспышки зенитных разрывов, хаотично мерцающих над Картахеной.

— Твою мать… — выдохнул он сквозь зубы, сдерживая вспышку злости. На фоне дымящихся разрывов в небе выделялся десяток маленьких точек, методично сбрасывающих тёмные капли на город и порт. Итальянские «Пипистроне» или немецкие «Юнкерсы» — думал Лёха разгоняя свой самолёт…

— Экипаж, огонь по готовности, — произнёс он в шлемофон.

Кузьмич, хвостовой стрелок, первым открыл огонь, и пулемёт взревел, словно огромный хищник, готовый рвать на части врага. Спустя секунду к нему присоединился Кузнецов, заполняя воздух тяжёлыми очередями. Лёха повёл самолёт в крутой разворот, стремясь оказаться в выгодной позиции. Итальянцы, заметив атаку, начали маневрировать, но две машины всё же задымили, не выдержав плотного обстрела, и пошли в сторону открытого моря.

Лёха прицелился на замыкающий строй пятнистый бомбардировщик. Его самолёт плавно догонял врага, а пулемёт Кузьмича работал без остановки, поливая противника свинцом. Внезапно «Пипистроне» рванул вверх, отчаянно пытаясь уйти. Лёха резко отжал штурвал, и СБ проскочил под итальянцем буквально в десяти метрах, на волосок от столкновения.

Позади пулемёт забился с новой силой. Очереди оказались точными: сначала загорелся правый двигатель, затем пламя охватило и центральный. Спустя несколько секунд в небе над Картахеной ярким факелом вспыхнула пятнистая машина. Огненный след, словно лента, тянулся за падающим бомбардировщиком, пока тот с грохотом не рухнул в море, оставив на поверхности лишь маслянистые пятна и обломки.

— Сбили!!! — голос Кузнецова прорезал эфир, наполненный восторгом и адреналином.

— Предлагаю записать сбитый самолёт на счёт товарища главного военно-морского советника, — пошутил по внутренней связи Лёха — в соответствии с системой подсчета очков он получает половину сбитого самолёта и по четверти мы с Кузьмичом!

Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Алькасарес.

— Ты слышал, небось? Наши накрыли украденный мятежниками караван с золотом! Почти у самого фронта!

— Все машины просто в труху! — Остряков аж подпрыгивал, так его переполняло возбуждение, — Там ещё и перестрелка,, была. Наверное, мятежники пытались уже на земле золотишко прибрать к рукам.

— Хорошо, наши танкисты вовремя там оказались! Пока буржуи пытались набить карманы, наши прорвали фронт и гнали их почти десять километров!

Лёха в ужасе таращил глаза на Острякова, чем выглядел ещё более уместно в разворачивающейся ситуации.

«Да уж! Не отпускает меня та история с золотишком», — в шоке думал Лёха.

Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас

Декабрь 1936 года выдался холодным и тревожным на аэродроме Лос-Альказерас. В воздухе висел запах машинного масла, перемешанный с гарью, да и мерзкая погода не добавляла радости. В предрассветной мгле, Лёха стоял у своей СБшки, задумчиво проводя пальцами по обшивке самолёта. Вчера вечером он вернулся из разведывательного полёта в море, как тут же пришёл новый приказ. Его отправляли на помощь армейцам — срочно вылетать под Гранаду. Там дела обстояли плохо — франкисты наступали и республиканским ополченцам отчаянно требовалась поддержка с воздуха. На этот раз его «СБшка» была нагружена до предела. Шесть стокилограммовых бомб — четыре вертикально аккуратно разместили рядом с фотоаппаратом для воздушной съемки по имени «Бандура», а ещё две, как ни странно, подвесили на переделанные держатели для двухсот пятидесяти килограммовых зарядов под центроплан.

— Нагруженная, как ишак, — усмехнулся Лёха, хлопнув по корпусу самолёта, — повезла подарки франкистам. Готовимся к Кристмасу! Ещё и на фотокарточке отпечатаются.

Товарищи на аэродроме хмыкнули, но молча переглянулись. Шутка шуткой, а вернётся ли он из этого полёта — никто не знал.

Декабрь 1936 года. Дорога от Картахены до Кордобы

Капитан Хосе Гарсия, командир группы разведчиков армии Франко, поджарый, энергичный мужчина, тот самый, что уже знаком нашим читателям по нападению на золотой караван, сидел в захудалой таверне где-то в горах между Гранадой и Кордобой и молча ел. Наконец-то он просто наслаждался ужином, запивая его красным андалусийским вином. Вино казалось ему прекрасным, да и ужин, хоть и был простым, после всех лишений, выпавших на долю капитана, казался настоящим пиршеством. Хосе считал, что хозяин таверны удружил на славу.

И так поджарый от природы, Хосе сильно похудел и осунулся за этот рейд. Теперь, вместо своих честных сорока лет, он выглядел на все пятьдесят, а то и шестьдесят. Глубокие, обветренные походной жизнью морщины и тёмные мешки под глазами от хронического недосыпания делали его возраст абсолютно неопределённым. Только заглянув ему в глаза, можно было понять, что капитан ещё молод. Но его фанатизм и стремление выполнить задание любой ценой сжигали его, словно костёр на ветру.

Больше месяца он жил кочевой жизнью, преодолев, во многом пешком, расстояние от Севильи до Картахены. Теперь, на захваченных грузовиках, он уже вторую неделю упорно двигался обратно навстречу фронту.

Ему несказанно повезло: его самая маленькая и самая слабая группа сумела захватить караван с золотом у республиканцев.

Однако всё прошло далеко не гладко. Во время нападения двое из его людей погибли от рук оказавшегося в машине англичанина. Одну из машин у его группы отбили и угнали. В итоге у него осталось всего четыре человека на три машины, и периодически капитану самому приходилось садиться за руль советского грузовика.

* * *

Одна из машин вышла из строя, буквально отъехав пару километров от места засады.

Вспоминая этот день, капитан Хосе Гарсия кривился и нервно дёргал щекой.

Рассвет наступил слишком быстро, словно ночная тьма пыталась укрыть их, но передумала в самый неподходящий момент. Машины ползли по извилистой горной дороге, надсадно ревя двигателями. Грузовик, шедший третьим, внезапно начал кашлять, захлёбываться и, наконец, окончательно заглох.

— Проклятая железка! — выругался капитан Хосе, вылезая из кабины своего грузовика. Он направился к остановившейся машине, за ним последовал сержант Рамиро.

— Что там? — спросил Рамиро, заглядывая в капот.

— Похоже, пуля куда-то попала. Воды нет, радиатор пустой. А главное — мотор заклинило. Мы эту дрянь даже не починим, — ответил водитель, почесав грязной рукой затылок.

Хосе молча осмотрел груз. Двадцать три небольших ящика с золотыми слитками поблёскивали росой под лучами рассветного солнца, едва выглянувшего из-за горизонта.

— Перегрузим, — коротко бросил он.

Рамиро удивлённо поднял брови.

— Капитан, эти русские машины и так идут на пределе! Если мы добавим хотя бы пару ящиков…

— Ты предлагаешь оставить ящики республиканцам? — Хосе повернулся к нему, и его взгляд был острым, как клинок. — Или, может, выкинуть их в реку? Добавим по три-четыре ящика в каждый грузовик. Это где-то по двести килограммов на машину. Скиньте с крайней рабочей восемь ящиков, — распорядился капитан.

Сержант вздохнул, но спорить не стал. Они начали сгружать на землю ящики из неисправного грузовика одновременно освобождаю ближайшую исправную машину.

— А это? — Рамиро указал на оставшиеся 15 ящиков в кузове исправной машины.

— Спрячем, — коротко сказал Хосе. — Тут поблизости должны быть пещеры. Мы только что проехали поворот в ущелье.

Загнав Рамиро за руль полуторки, Хосе скомандовал отправление. Они отправились вглубь гор. Дорога становилась всё хуже, пока не превратилась в узкую тропу, ведущую к отвесным скалам. Машина встала.

В одной из расщелин они нашли небольшой грот, почти полностью скрытый от глаз.

— Здесь, — сказал Хосе. Они начали переносить ящики. С каждым движением их руки наливались свинцовой тяжестью, дыхание становилось тяжелее, но они работали молча, понимая, что каждый потерянный момент может стоить им жизни.

Когда последний ящик оказался спрятан, Хосе прикрыл вход большими камнями и как мог, замаскировал его. Затем вынул из кармана карту и быстро начертил условный знак, обозначающий тайник.

— Мы победим, и вернёмся за этим, — сказал он, истинно веря в свои слова.

Вернувшись к оставшимся грузовикам, они загрузили оставшееся золото и столкнули неисправный автомобиль в обрыв. Перегруженные сверх всякой меры машины снова упорно двинулись в путь.

Советская копия американского «Форда» совсем не восхитила капитана: слабый двигатель, посредственное качество изготовления, электрические стартеры, которые периодически выходили из строя. Его команда была вынуждена освоить кручение ручного стартера. Машина с дубовым рулём и неудобным сиденьем выматывала Хосе как морально, так и физически за этот автопробег.

Но советская техника оказалась удивительно неприхотливой к топливу. Грузовики заправляли всем, что попадалось под руку, и иногда казалось, что они могли бы ездить даже на ослиной моче.

Караван периодически скрывался на несколько суток в малолюдных местах, ожидая сигнала от связного о безопасном пути, контролируемом сторонниками Франко.

И всё же Хосе был доволен: осуществить такой дерзкий замысел да ещё с таким результатом!

Завтра он должен был пересечь линию боевого соприкосновения и, наконец, вывести караван к своим.

* * *

В таверне было тихо. Старый граммофон у стойки едва слышно скрипел какую-то старую песню, прерываемую потрескиванием пластинки. Хозяин — пожилой мужчина с густыми седыми усами — лениво протирал бокалы. За единственным занятым столом сидел капитан Хосе Гарсия. Он ел, неторопливо макая хлеб в остатки густого соуса на тарелке, и запивал его глотками терпкого красного вина. Сырое мясо, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками и залитое густым соусом, казалось ему изысканным пиршеством.

Хосе только собрался откинуться на спинку скрипучего стула и закурить, как входная дверь тяжело заскрипела. В проёме появились двое мужчин в пыльной одежде. Один был худой, высокий, с острыми чертами лица, второй — коренастый, с бритым черепом, на котором выделялись два глубоких шрама.

— Капитан Гарсия? — спросил высокий, даже не пытаясь понизить голос.

Хосе поднял глаза, лениво стряхнул крошку со стола и ответил с ноткой раздражения:

— А вы кто, чёрт побери, такие? Если хотите выпить, идите к стойке. Если ищете неприятностей, предупреждаю: у меня их и без вас хватает.

— Мы от дона, — сказал коренастый, усаживаясь напротив. — Он велел передать, что на юге дорога свободна. Но надо торопиться. Республиканцы прочёсывают деревни.

Хосе помолчал, внимательно разглядывая обоих, будто пытался понять, не скрывается ли за этой вестью угроза. Наконец, он хмыкнул:

— От дона, значит? Отлично.

Он резко поставил бокал на стол. Звук ударил по тишине таверны, заставив хозяина вздрогнуть. Хосе вздохнул и потер виски. Усталость наваливалась так сильно, что любое общение вызывало раздражение.

— Ладно. Что ещё сказал дон?

— Завтра на рассвете вы должны быть на старом мосту через реку. Будет прикрытие. Но только на пару часов.

— Прекрасно, — саркастически улыбнулся Хосе. — Прикрытие на пару часов… как щедро. Передайте вашему дону, что если я дотащу эти чертовы грузовики, то буду завтра у моста…

Коренастый кивнул и махнул своему спутнику рукой.

— Уходим.

Когда они ушли, Хосе какое-то время сидел, угрюмо смотря в пустой бокал. Сегодня ему выпала редкая передышка: он мог спокойно поесть в крохотной таверне, хозяин которой, к счастью, оказался связным. Урчание в животе и вкус сырого мяса под густым соусом хотя бы на мгновение затушили его раздражение. Завтра предстояло пересечь ещё одну опасную черту.

* * *

Несмотря на волнение и тревогу, с утра всё прошло как по маслу. Выдав оговорённую, и, надо заметить, совершенно немаленькую сумму песет, капитан в компании сопровождающего его связного трясся на черепашьей скорости по какой-то узкой просёлочной дороге, которую дорогой-то назвать было невозможно.

Как и было обещано, патруля республиканцев на месте не оказалось. Бодро прокатив мимо мешков с песком и даже небольшого танка с пушкой, развёрнутой прочь, он через полчаса был остановлен передовым патрулём франкистов. Увидев встречающего его молодого, небритого и пахнущего потом, дымом и порохом пехотного лейтенанта, Хосе был готов расцеловать его. Лейтенант встретил кавалькаду, выдал солдата в сопровождающие, и колонна двинулась дальше.

И всё бы ничего, но одна вещь омрачала его состояние. Её нельзя было обойти, купить или победить: её звали диарея. Видимо, ужин был не так хорош, как казалось, и желудок капитана, подпрыгивая вместе с машиной по камням и булыжникам, взбунтовался. Теперь он каждые полчаса останавливал колонну и бодро трусил в придорожные камни, чтобы выпустить на волю злосчастное мясо и соус.

— Мигель, притормози вон у тех камней, — в очередной раз приказал капитан, отъехав буквально восемьсот метров от поста.

Водитель полуторки понимающе оскалился, вызывая у капитана искреннюю ненависть.

— Вот тут подойдёт? — спросил он с ехидной ухмылкой.

Замыкающая машина ткнулась в зад ведущей полуторки и тоже остановилась, ожидая команды. Хосе ничего не ответил. Он пулей вылетел из кабины и, под сияющие ухмылки своих подчинённых, рысцой направился к каменной гряде.

Устроившись на вершине гряды, с которой хорошо было видно дорогу, капитан спустил штаны и, наконец, расслабился. Он сидел, ненавидя весь мир и разглядывая колонну, с мрачной мыслью о том, что этот героический рейд войдёт в историю как «когда капитан обосрался».

И тут он услышал знакомый звук. Так звучали проклятые бомбардировщики республиканцев. Из-за холма, сверкая сине-серым брюхом, выскочил двухмоторный самолёт, идущий на небольшой высоте.

У самолёта резко открылся бомболюк, и Хосе в замедленной съёмке увидел шесть крупных бомб, отделяющихся одна за другой и несущихся прямо к его грузовикам, беспомощно стоящим на дороге.

Время вдруг снова ускорилось. Раздался ужасающий взрыв. Пламя рвануло во все стороны, испепелив коротенький караван в своей безжалостной ярости.

Взрывной волной капитана сорвало с насеста, подняло в воздух и, словно гордого орла, швырнуло в полёт, закончившийся на обратном склоне холма, метрах в двадцати от места старта.

За время стремительного, но короткого полёта, капитан, словно стараясь стать ближе к пернатым, продолжал усиленно гадить.

Покувыркавшись по насыпи, измазавшись в пыли и собственных экскрементах, Хосе замер безмолвной куклой. Его поза, будто насмехаясь, контрастировала с трагедией исчезнувших в огне товарищей.

Через какое-то время он пришёл в себя, потряс зудящей головой и попытался собраться с мыслями. Его мучительно вырвало. Всё тело болело, словно пропущенное через мясорубку, рука не слушалась, голова кружилась, а в ушах стоял невыносимый звон.

Склон был усыпан обломками дерева, металла, горящей резиной, вперемешку с обрывками одежды и частями человеческих тел. Машинально Хосе подобрал несколько обгоревших снаружи восковых колбасок и сунул их в карман.

Взобравшись на вершину холма и посмотрев на дорогу, Хосе застыл в изумлении. Полотно дороги было разорвано огромным противотанковым рвом, которого ранее явно не предусматривали строители. Во рву и вокруг, в пыльной дымке, копошилось с десяток солдат армии Франко. Во главе группы на четвереньках ползал пехотный лейтенант, и эта толпа с азартом что-то выискивали среди обломков, сталкиваясь и ругаясь.

Со стороны республиканцев раздались выстрелы. Тяжёлый стук пулемёта прорезал воздух длинной очередью, а затем резко оборвался, совпав с хлёстким звуком артиллерийского выстрела. С позиций, которые Хосе только что пересёк, доносились лязг, выстрелы и крики.

На дороге появилась маленькая, нелепая железная коробка с тонким «стебельком», торчащим из крупной для неё «головы». Мутное сознание Хосе автоматически выдало: «Русские Т-26».

Танк приблизился и выстрелил. Огненное облако вспухло недалеко от франкистских солдат, заставив их в панике разбегаться. Хосе, не теряя времени, машинально подобрал ещё пару валяющихся обгоревших колбасок, сунул их в карман и, прихрамывая, двинулся вниз по склону. Исчезнув за нагромождением камней, он продолжал идти, понимая: Франко не прощает ошибок.

* * *

Много позже, уже после Второй мировой войны, Хосе Гарсия, ставший одним из крупнейших фермеров Аргентины, качался в кресле на своём ранчо. Однажды он признался входящему в моду психологу, что так и не смог найти способа спрятаться от безумного страха перед распахнутым люком русского бомбардировщика.

Про себя он с усмешкой вспоминал, как уже во время Второй мировой войны, под чужим паспортом он добрался до той расщелины под Картахеной, где когда-то с Рамиро спрятал ящики. Однако на месте их не оказалось. Заметив в пыли золотую монетку с индейцем, он подобрал её и повесил себе на шею. Монета стала его талисманом, напоминанием о бурной молодости и времени, когда от смерти его отделял лишь один случайный шаг.