Глава 34 · Попою вперед

Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас

— Нагруженный как ишак, олень Рудолф повез новогодние подарки франкистам, — пошутил Лёха перед взлётом, поправляя шлемофон.

Тяжело оторвавшись от аэродрома, гружёный бомбардировщик неохотно набирал высоту. Вылет был назначен на раннее утро, и светлеющий горизонт лишь слегка освещал дорогу в сторону Кордобы. Лёха немного нервничал, уж больно неприятная цель была на этот раз. Прямо перед вылетом ему поставили задачу пересечь линию фронта и отбомбиться по железнодорожной станции Кордоба, как выразился Проскуров: «раздолбав в пыль» снабжение наступающего врага.

Лёха не любил подобные постановки задачи на бегу. Он считал необходимым потратить время и детально изучить район, ориентиры, обсудить варианты захода на цель, отхода после бомбёжки и самое главное согласовать с Кузьмичом порядок действий, но чаще всего задачи рождались в самый последний момент и ставились уже готовому к вылету экипажу.

Где-то над линией фронта, спустя примерно час полёта, заскучавший от получасового Лёхиного инструктажа Кузьмич, который всегда славился сочетанием основательности характера и своим умением подколоть товарища, решил развлечь себя и товарищей. На повестке дня стояло опробование внутренней пневматической почты, по мнению конструкторов служившей средством связи между экипажем.

Склонившись над планшетом, он быстро начертал карандашом дурацкие слова: «Будешь ты летать теперь задом наперёд», и пририсовал человечка с маленькими глазками на круглом лице, огромными ушами и крыльями, целившегося куда то вверх из пулемёта. Закатав послание в трубочку, Кузьмич вложил его в цилиндрик и, едва сдерживая смех, дал давление и запустил послание Алибабаевичу в пневмопочту.

Система радостно и громко пшикнула и цилиндрик с весёлым свистом исчез в недрах самолёта, полетев в сторону стрелка, а Кузьмич, довольно потирая руки, представил его реакцию.

Но в этот момент самолёт неожиданно вздрогнул. Раздался громкий лязг, и бомболюки резко открылись. Все шесть стокилограммовых бомб разом вывалились в утреннюю тьму. Обычно барахлившие электросбрасыватели вдруг сработали чётко и одновременно. Нежданно облегчившаяся СБшка разом полезла вверх. На секунду в кабинах повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь шумом двигателей.

Внизу раздался зверский взрыв, который осветил землю жутким огненным цветом. Сила детонации была настолько мощной, что самолёт, летевший на небольшой высоте, резко качнуло. Лёха вцепился в штурвал, пытаясь стабилизировать машину, а Кузьмич, побелевший от осознания произошедшего, уже не находил свои шутчки такими уж смешными.

— Кузьмич! Что за фигня⁈ — рявкнул Лёха, обращаясь к штурману. — Это ты там чего нажал?

Кузьмич, не зная, куда деться от вины, только пожал плечами и пролепетал в рацию:

— Пневмопочту, только опробовал, написал Алибабаичу, что он летает — «Попою вперед!»… может, где-то контакт замкнуло… «Бандура»!!! Моя «Бандура»!!! — вдруг завопил Кузьмич.

— Кузьмич! Что за детский сад! Какой контакт⁈ Мы чуть сами не отправились попою вперёд! — взорвался Лёха — сейчас я тебя сброшу следом за «Бандурой»! Будешь фотоаппарат искать!

Между тем, внизу разгорались пожары от сброшенных бомб. Несмотря на нештатный сброс, попадание оказалось неожиданно точным, прямо в короткую вражескую колонну.

К счастью Кузьмича его «Бандура» была крепко прикручена и страховочная проволока не подвела.

Лёха сделал круг и поднабрал высоты, присмиревший Кузьмич сделал несколько кадров разгромленной колонны.

— Ну, можно сказать, сработали на пять баллов, — проворчал Лёха, успокаиваясь. — Раз бомб больше нет, поехали кино фотографировать по расписанию! Только, Кузьмич, я тебя умоляю, к пневмопочте больше не прикасайся, а то замкнёшь еще чего-нибудь и мы всей толпой за борт вылетим!

— А я что, а я ничего! — виновато буркнул штурман, глядя куда-то в сторону.

Самолёт, вновь обретя устойчивость, продолжил путь к цели.

Позже, уже на земле, при проверке самолёта выяснилось, что внутренняя система пневматической почты по какой-то злой иронии замыкала электроцепь бомбоотсека. При отправке посылки от штурмана к стрелку советская пневмопочта ловко замыкала советский же электро-бомбо-сбрасыватель, разом отправляя всю боевую нагрузку в незапланированный полёт.

Советская инженерия, всегда полная сюрпризов, превратила невинную записку в настоящий бомбовый рейд.

* * *

Лёха корпел над рапортом о боевом вылете:

— … обнаружив колонну с бронетехникой и живой силой противника, перенацелил нанесение бомбо-штурмового удара на приоритетную цель. В результате уничтожено до десяти двенадцати единиц бронетехники и транспорта врага, а также до пол батальона живой силы мятежников!

Он писал, высунув язык от усердия. «Чего их, супостатов, жалеть-то», — вспоминал Лёха формулу, приписываемую Кутузову.

* * *

От Испанского Информбюро — «Agencia Febus» сообщает:

«Вчера наши лётчики-интернационалисты нанесли разящий бомбовый удар по позициям мятежников! Бригада франкистов бросила позиции и трусливо бежала! Интернациональный батальон „Джуракович“ при поддержке танковой бригады сумел разгромить мятежников и прорвать оборону на глубину до 10 километров!»

Испанцы оказались не менее талантливыми последователями известного полководца.

* * *

Наутро, придя к своему самолёту, Лёха застал ухмыляющегося техника и новую надпись на борту: «Почтовый».

Вернувшись на базу, экипаж стал объектом для шквала шуточек.

— Как там ваша почтовая голубь? — смеялся старший техник. — Доставила письмо точно по адресу, даже с подарками!

Лёха хмыкнул, оглядел свой экипаж, слегка виновато почесав затылок:

— Орёл, то как минимум боевой.

Кузьмич заныкался в своём отсеке и старался не отсвечивать.

Конец декабря 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас

— Отстань, Кузьмич! У меня критические дни, — буркнул Лёха, раздражённо махнув рукой.

Кузьмич замер, недоумённо посмотрев на товарища.

— Какие ещё критические дни? Ты что несёшь, Лёха? — спросил он, приподняв бровь.

Лёха тяжело вздохнул и пояснил, словно говоря с ребёнком:

— Мотоцикл барахлит и денег на вино нет. Вот и вся критика, понимаешь?

— Ха! — Кузьмич расплылся в ехидной улыбке. — Что, опять всё в дырку спустил?

Он вальяжно полез в карман, выудил несколько помятых купюр и протянул их Лёхе.

— На, держи, безнадёжный ты наш.

Лёха сначала возмущённо вскинулся, будто собирался отказаться, но потом обречённо вздохнул и взял деньги.

— Я верну с получки, честно! — заявил он с пафосом, стараясь звучать убедительно.

Кузьмич скептически хмыкнул, явно не веря ни одному слову.

— Ну или пропьём вместе, — открыто улыбаясь добавил Лёха.

Кузьмич рассмеялся, хлопнув его по плечу.

— Вот это уже больше похоже на правду! — в ответ ему радостно оскалился Кузьмич.

— Слышал, мятежники наш пароход утопили, «Комсомолец»? — спросил он меняя тему.

— Слышал, «Комсомол» называется, пропал без вести, да, скорее всего франкисты утопили, — подтвердил Лёха, — будем теперь конвои сопровождать.

Конец декабря 1936 года. Картахена.

Лёхины заначки подошли к концу, цены лезли вверх в воюющей стране со страшной силой, денежное содержание им выплачивалось советским курьером, приезжавшим раз в месяц из представительства, и то каждый раз Лёху пытались подписать на какой-нибудь займ в пользу очередных голодранцев, заявивших про строительство коммунизма.

В итоге Лёха вытащил из заначки в ангаре технической службы золотую колбаску, так и не сданную вовремя Кузнецову, и стал решать, как превратить её в более приемлемые для трат денежные формы.

— Ничего, кроме криминала, в мозг не лезет, — сочувственно проговорил он, сам себе.

Найдя того самого, знакомого ему руководителя профсоюза, самой уголовной наружности, он показал ему одну монетку и предложил обменять золото на песеты.

Тот заулыбался похабнейшей улыбкой, с радостью согласился поменять, но объяснил, что здесь они не ведут таких дел, и предложил доехать до таверны по тракту на Кордобу, километрах в тридцати, завтра к обеду. Всё это очень смахивало на подставу, но деньги были нужны, как никогда и Лёха, скрипя сердцем, согласился.

Утром он засунул свой безотказный Браунинг в кобуру подмышку, взял пару запасных обойм и, пристроив нож в потайной карман, оседлал своего двухколёсного «Россинанта», благо вылетов не было по причине безобразной погоды.

Конец декабря 1936 года. Тракт на Кордобу.

Мотоцикл плюнул вонючим дымом и бодро стал наворачивать километры, постепенно поднимаясь в невысокие горы.

Почти доехав до места, за пару километров до таверны, Лёха прибавил газу на относительно прямом и ровном участке и вдруг в ужасе увидел, как метрах в тридцати от него, прямо из дорожной пыли струной натягивается проволока, точно поперёк траектории его движения.

Всё, что успел сделать Лёха, так это резко отвернуть «гашетку» газа на себя… Мощный и тяговитый двигатель мгновенно поднял переднее колесо мотоцикла вверх, сделав «свечку».

— Бл*ть! — вырвалось у него, когда он дёрнул газ, и мотоцикл резко поднялся «свечой».

Приняв проволоку на двигатель и врезавшись в неё всей своей массой, мотоцикл спас Лёху — тот должен был налететь на проволоку грудью или шеей и несомненно свернул бы её. Импульс был столь силён, что проволока дёрнулась и с визгом мгновенно лопнула. Лёха сгруппировался, отпустил руль, толкнулся от подножек и вылетел из седла. Мотоцикл бешено закувыркался по дороге. И хотя скорость была всего километров тридцать–сорок, приземление на каменистую дорогу вышло жутко болезненным.

— Еб***ые пи***сы! — заорал он, скатившись по камням и почувствовав, как разодрал себе бок и бедро. Хотя облегчённый танковый шлем сохранил Лёхину бестолковку, он разодрал себе ногу, бочину и плечо, кувыркаясь по пыльной дороге.

Очнувшись, превозмогая боль во всём теле, Лёха вытащил Браунинг и постарался отползти за большой камень или даже небольшой кусок скалы, отделяющий основной ход дороги от узкой боковой дорожки, идущей вправо вбок и наверх.

От места засады появилось три преследователя, одетых по местной блатной моде — в яркие шейные платки и береты соответствующего им цвета.

Лёха передёрнул затвор, кривясь от боли в ободранных руках. Постаравшись унять дыхание, он прицелился в переднего бандита, положив руки на камень. Ствол ходил ходуном, а кровь из рассечённой брови заливала глаз, мешая целиться. Он выдохнул и тихо потянул за спусковой крючок…

Грохнул выстрел, и передний бандит взмахнул руками, выронил револьвер и упал навзничь в пыль каменного крошева дороги. Лёха выстрелил ещё раз в следующего.

Двое оставшихся рванули в стороны, прижимаясь к камням, и открыли ответный огонь. Пару раз пули высекли каменную крошку вблизи от плохинького убежища Лёхи.

— El comi! Rindete ahora! — Комиссар! Сдавайся! — заорал один бандит, отвлекая Лёхино внимание.

— Váyanse al carajo, burros apestosos! Пошли на хер! Ишаки поганые! — не остался в долгу Лёха на чисто южном диалекте.

Один бандит продолжил периодически стрелять, стараясь поймать выглядывающего из-за камней Лёху, а второй стал обходить его по дуге, прячась за камнями на другой стороне основной дороги.

— Te haremos pedazos! На ленточки порежем! — уже истерически визжал первый урод, высовываясь из-за камней и стреляя.

— «Пе*дасос»! Сейчас вам полный «пе*дасос» наступит! — тихо отвечал Лёха, целясь в обходящего его гада. Хлёстко бабахнул выстрел, урод нырнул за камни и тоже выстрелил пару раз в ответ.

Пуля выбила каменную крошку, и она больно впилась Лёхе в щёку.

— Что для тигра лишняя полоска! — Лёха зло скалил зубы, вытирая кровь рукавом.

Чуть позже Лёха с ужасом осознал, что ещё немного — и он будет виден, как на ладони, второму противнику.

Он выстрелил пару раз и, превозмогая боль, побежал, точнее похромал с максимальной скоростью вверх по тропе. Несколько раз он останавливался и, прижимаясь к скалистой стене справа, отстреливался от наседающих сзади бандитов. Лёхе пришлось поменять магазин. Осталось семь патронов, если не найти где то в карманах третий и последний запасной магазин.

Через какое-то время Лёха выдохся. Ободранные части тела нестерпимо болели, руки дрожали и ноги подкашивались. Он спрятался за небольшим выступом и присел, стараясь вжаться в нагромождение камней и стать как можно меньше. И вдруг почувствовал, как его левая нога проваливается куда-то в глубину, увлекая его за собой. Он увидел небольшой лаз куда-то в сторону и вбок от тропы и, не думая, ввинтился в него, упав внутрь и ударившись о какие-то деревянные ящики.

— А! Суки! Как же больно! — тихо скулил Лёха, размазывая сопли, кровь и грязь по морде.

Встав на колени позади баррикады из камней, через небольшую щель он хорошо видел тропу, идущую вверх. Буквально через минуту или чуть больше, за которые он успел слегка отдышаться, на тропе показались сначала первый, а затем и второй преследователь. Не заметив лаз в расщелину, они осторожно продолжили красться вверх по тропе, держа револьверы в руках.

Лёха прицелился в дальнего нападающего урода и открыл огонь, со вторым выстрелом переведя пистолет на ближайшего к нему бандита. На четвёртом выстреле он оглох от звука в замкнутом пространстве и почти перестал что либо видеть от поднявшейся вокруг пыли.

Замерев, с трудом проморгавшись и выставив ствол вперёд, он прислушался. На тропе были слышны слабые стоны и крики о помощи на испанском.

«Хрен вам по всей роже! Нефига было веревочки натягивать», — возмущенно подумал Лёха,

Он подождал ещё немного, осторожно выполз из своего убежища и, держа пистолет в двух руках и хромая на правую ногу, стал приближаться к бандитам. Дальний нападающий раскинул руки в стороны и неподвижно лежал в позе морской звезды; две дыры в груди не оставляли сомнений в его состоянии. Скорее всего он уже отчитывался перед свои богом. Ближний был ещё жив. Свалившись на край обрыва и зацепившись за острые камни, он слабо скулил, безуспешно пытаясь зажать руками разорванный окровавленный живот.

Вопросов у Лёхи к нему не было, ровно как и сомнений в только что произошедшем, и Лёха выстрелил ему в сердце, облегчив невыносимые страдания.

Перевалив оба тела через камни, Лёха отправил их в последний полёт вниз по склону.

— Adiós, cabrones apestosos! До свиданья, апесдососы вонючие! Козлы в смысле, — раздраженно пробормотал наш герой.

Минут десять Лёха потратил, чтобы кое-как перевязать свои раны и хоть чуть-чуть привести себя в порядок. Потом, заинтересовавшись, он снова, кряхтя и охая, пролез в узкий лаз. Подсвечивая себе спичками, он в полном изумлении увидел подозрительно знакомые ему небольшие ящики.

«Мы с товарищами адмиралами замудохались таскать ровно такие же!» — подумал Лёха, пребывая в совершеннейшем шоке.

Грубо и неизящно выругавшись, он достал нож из потайного кармана штанов, благо он не потерялся и не отрезал уже самому Лёхе какие нибудь ценные части организма. Он срезал пломбировку и, отщёлкнув крепления, поднял крышку на ближайшем к нему ящике. Хорошо знакомые ему, собратья лежащим в его кармане колбаскам, мешочки с колбасками вощёной бумаги скромно улыбались ему.

— Что! Опять⁈ — выдохнул он, оседая на пол крохотной пещерки. После всплеска адреналина в момент опасности, наступил откат и силы наконец то оставили его.

— «Зелёные человечки»! Зачем вам надо всучить мне это золото? — проорал во Вселенную наш попаданец.

«Кто бы мог подумать, что единственные радости взрослой жизни — это как следует побухать и потр**хаться. А какие планы были, какие надежды… » — в полном изнеможении думал в странном забытье Лёха.

Золото не хотело отпускать Лёху…