Глава 35 · С первым мессером

Самый конец декабря 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.

Приключение Лёхи имело несколько последствий.

Когда раненый, в разодранном обмундировании, поцарапанный и еле живой Лёха с раздолбанным мотоциклом выгрузился из подобравшего его грузовика артиллеристов, можно сказать, что он произвел фурор среди аэродромного люда. Даже привыкшие к его выходкам, Кузьмич не удержался:

— Да, Лёша, смерть от старости среди внуков тебе точно не грозит! — первым своеобразно утешил его Кузьмич.

— Вот теперь, Кузьмич, критические дни наступили как следует! — попробовал отшутиться Лёха, — ни денег, ни мотоцикла, ни здоровья!

На утро отмытый, перевязанный, смазанный местным аналогом мази Вишневского — исключительно вонючей субстанцией — переодетый в чистый комбинезон, Лёха уже не выглядел как оборванец с помойки и с трудом, но за советского строителя коммунизма сойти мог.

Во-первых, он всё-таки решил проблему с пополнением бюджета. Служба не оставила его в покое, и рано утром после падения позвонил Кузнецов из Картахены:

— Как самочувствие? Слышал, ты разбился вчера и мотоцикл угробил, — проявил осведомлённость Лёхин начальник.

— Нормально, Николай Герасимович, летать могу. Мотоцикл обещают за неделю сделать, — попытался уйти от рассказа о своих приключениях Лёха.

«Постукивает кто-то, только вчера я же навернулся», — пришла интересная мысль в голову нашему герою.

— Не вовремя ты вышел из строя, нужно съездить в Аликанте, посмотреть на аэродромы, где лучше базироваться. Может, сумеем договориться со Смушкевичем и звено И-15 или там сколько удастся выкроить, туда разместить. А то с вашего Альказареса, пока истребители долетят, покрутятся десять минут над бухтой и тут же обратно уходят по остатку топлива.

— Могу в принципе съездить и сейчас, только транспорт какой найду… — проявил героизм Лёха.

— Не геройствуй, давай выздоравливай и приводи свой мотоцикл в порядок, а потом уже дуй в Аликанте. Через три дня жду доклад об осмотре местности, — распорядилось начальство.

Испанские техники привели мотоцикл в порядок быстро и, что удивительно, денег с Лёхи почти не взяли.

— Ты, Руссия, давай, летай! — смеясь, сказал главный механик.

И через неделю он отбыл в Аликанте, расположенный в 70 километрах от его аэродрома. Помотавшись по пригородам курортного города и осмотрев несколько площадок, Лёха зарулил на своём мотоцикле в центр города. У него не кстати разболелся зуб.

Решив не откладывать лечение в долгий ящик, Лёха зашёл к старому еврейскому стоматологу. Выдержав полчаса изощрённой пытки и получив заверение, что остальные его зубы в отличном состоянии, наступил час расплаты. Воспользовавшись случаем, Лёха достал одну золотую монетку и завёл разговор о её покупке.

— Прекрасная золотая монета США с индейцем, известная как «10 долларов с головой индейца» и в замечательной сохранности, весом 16,7 грамма. Могу предложить вам 120 песет, — хитро прищурился старый стоматолог.

— Ищи дурака, — поговоркой Буратино ответил Лёха, чем привёл престарелого еврейского стоматолога в восторг. — Официальная цена сейчас — 35 долларов США за унцию, за эту монету получается около 150 — 160 песет. И это официальная цена, а вы попробуйте купить золото в Испании сейчас или поменять песеты на доллары по официальному курсу! — Лёха вполне мог потягаться в умении торговаться с представителем этой нации.

В результате десяти минут торговли старый стоматолог просветлел лицом и предложил Лёхе устраивающий стороны вариант.

— Приятно встретить такого просвещённого молодого человека, так хорошо разбирающегося в ситуации. Однако давайте остановимся на 160 песетах в знак моего к вам исключительного уважения. И если у вас есть или вдруг появятся ещё аналогичные монетки, я готов их брать, скажем, до десятка штук в месяц. Поверьте старому Исааку, скорее всего, вы сможете найти цену около 180–200 песет, больше вряд ли, и наверняка вас постараются ограбить или просто убить за эти деньги. Двадцать песет с монеты не очень большая комиссия, зато вы получаете спокойный и надёжный канал сбыта, а старый Исаак имеет свой небольшой гешефт.

— Хорошо, — подумав, согласился Лёха. Он поменял десяток монет из золотой колбаски и стал богаче на 1600 песет, что ровно составляло его денежное содержание за месяц войны в Испании.

Во-вторых, на аэродром Лос-Альказарес прилетел Яков Смушкевич в компании Сиснероса, и они долго изучали Лёхин самолёт.

— Можно, в принципе, пулемёты поставить неподвижно, в гашетки вывести к лётчику, оставив на штурмане только перезарядку, — выдвинул идею реальный начальник всей республиканской авиации Яков Владимирович. Оно всё было бы так, останавливало только отсутствие приемлемых пулемётов. Лёха влез с рацпредложением, устроить товарища Дегрярёва стрелком ненадолго, что бы он оперативно изобрёл что-нибудь стоящее, но его предложение не прошло.

Любящий всё попробовать сам Смушкевич вызвался слетать в качестве стрелка в очередной разведывательный рейд в сторону Гранады и Севильи.

«Не было печали, купила бабка порося. Вежливая просьба начальства обязательна к исполнению и желательно бегом», — подумал Лёха во время привычной процедуры предполётной подготовки.

В-третьих, через пару недель в порту выловили тело мафиозного лидера профсоюза грузчиков с тремя пулями в распухшей тушке. Его заместитель, иронией судьбы ставший теперь первым вожаком грузчиков порта, пламенно пообещал отомстить мятежникам, которые, без сомнения, виноваты в преждевременной кончине этого славного и верного сына Республики. Правда, обещанных действий особо предпринято не было.

«Лучше всегда добавлять — сукиного сына… Хорошо, когда есть мятежники! Сразу понятно, кто во всём виноват!» — улыбался Лёха, развинчивая на составные части и пряча в своём уголке ангара выточенный несколько ранее самодельный глушитель к своему Браунингу.

Ну и в последнюю очередь по счёту, но не по значимости, в Альказарес примчалась Наденька. После чего Лёха моментально был затащен в своё жилище, раздет, осмотрен, намазан снова какой-то очередной дрянью и признан годным к употреблению. Ну и немедленно употреблён со всей присущей рыжей страстью.

Самый конец декабря 1936 года. Городок Лос-Альказарес.

Подруга моментально и ловко устроилась в Лёхином жилище холостяка.

«Общежитии имени монаха Бертольда Шварца, человека, придумавшего порох», — как про себя называл свои апартаменты Лёха.

Моментально изгнав товарища Шварца и превратив его апартаменты в коммунистическое общежитие образцового содержания всего за один день, она чуть не довела Лёху до инфаркта, когда он увидел сияющие кастрюльку и сковородку, выстроившуюся стройными рядами посуду, сверкающие стаканы и тарелки и словно отдающие честь на параде, вилки и ложки стоящие по стойке смирно… Ослепительная чистота пола его потрясла напрочь и от снял ботинки… подумал немного и, зная свою подругу, снял и носки, — ну так, на всякий случай…

На пару дней, выделенных для лечения товарища, Лёха и Наденька будто позабыли обо всех своих обязанностях, полностью отдавшись веселью и друг другу.

Раз не было полётов, Лёха летал на ней, как на крыльях. Бар, пляж, маленькая Лёхина комнатка, и снова танцы — им было плевать на поганую погоду, они жили так, словно завтра не существовало.

— Лёша, ну давай ещё по одной! — звенел её голос где-то у стойки, пока она, смеясь, размахивала полупустым бокалом.

— Надька, ты что, испанцев перепить хочешь? — он качал головой, но уже протягивал бармену купюру: «Две ещё, сюда». — Ладно, кто я такой, чтобы тебе отказывать?

Она смеялась так заразительно, что все вокруг невольно оборачивались. Её яркое платье, задорные жесты, сияющий взгляд — она будто освещала всё вокруг.

— А ты веришь, что сны сбываются? — доверчиво заглянула она ему в глаза.

— Конечно, верю, — удивлённо ответил Лёха, когда они зашли в его квартирку.

— Ну что ты тогда стоишь, срочно раздевайся! Уже тридцать минут прошло, а мы ещё ничего не делаем!

На следующий день Лёха выпросил старенький мотоцикл у коменданта аэродрома, обещая в случае поломки отдать свой, чем испарил его скепсис по поводу своего состояния, и они рванули в Аликанте.

— Держись крепче за талию! — крикнул он, заводя мотор.

— С тобой, Лёшенька, я хоть в зад, хоть вперёд! — закричала Наденька, ухватив его за попу, прижимаясь к его спине, обхватив его руками и ногами, изображая из себя небольшой рыжий рюкзачок.

Ветер рвал её волосы, а Лёха нарочно выворачивал руль так, чтобы заставить её визжать от восторга. На пляже они кидались друг в друга песком, как дети, а потом сидели у воды, пили дешёвое вино из бутылки и смотрели, как солнце медленно тонет в море.

— Знаешь, ты даже тут, в этой чужой стране, умудряешься быть… — она замолчала, задумчиво глядя на него.

— Каким? — он приподнял бровь.

— Смешным, — рассмеялась она и, ловко уворачиваясь от подзатыльника, бросилась на песок.

Вечером они танцевали в маленьком кафе, где сначала надрывался патефон, а потом малюсенький оркестр из трех человек играл сальсу. Музыканты перебирали струны гитар, аккордеон выводил затейливую мелодию… Нынешнее тело, никогда толком не умевшее толком танцевать, было отдрессировано сознанием из будущего, и он врезал сальсу, ловко ведя рыжее смеющееся создание, задорно двигавшее бедрами.

— Ты вообще слышал о ритме, Лёша? — поддевала она его.

— При моем весе это проблемы окружающих! Как я могу наступать на ноги? Это не я! — огрызался он с ухмылкой.

— Ну-ка, давай, покажи мне, что у тебя есть! — Наденька тянула его за руку, и вскоре они уже кружились по маленькой танцплощадке, смеясь до упаду.

Последней ночью они сидели на крыше какого-то полуразрушенного дома, смотрели на звёзды и молчали.

— Эх, Лёша… — вдруг выдохнула она. — С тобой так хорошо, даже страшно.

— Чего страшно-то? — он посмотрел на неё из-под ладони.

— Что потом всё это закончится, и будет пусто. — Она посмотрела на него серьёзно, без тени своей обычной улыбки.

— Глупости говоришь, Наденька. Я таких, как ты, не отпускаю. — Лёха попытался пошутить, но голос выдал его. Он и сам уже боялся того, как будет без неё.

Вечером у неё вдруг разболелась голова, и Лёха был отлучён от тела. Он понимающе посмотрел, хмыкнул, погладил аппетитный бочок рядом с собой, перевернулся на другой бок и моментально уснул.

Ночью Лёха был совершенно внезапно разбужен разбушевавшейся подругой:

— Просыпайся! Наглый лентяй! Просыпайся немедленно!

— Что случилось? Три часа ночи! — спросонья Лёха не мог понять, что стряслось и куда бежать.

— Голова прошла! Тюфяк бесчувственный! Никакого уважения к головной боли! — недовольно ответила рыжая, ловко залезая на него сверху.

Утром Лёха пошутил над растрепанной и не выспавшейся, и от этого похожей на мелкую огрызающуюся ведьмочку, Наденькой:

— Не с той ноги встала… Не на ту метлу села… ещё и летишь не в ту сторону!

— Вот это ты зря сейчас сказал, Хренов! — она притворно сдвинула брови и запустила в него подушкой.

Эта неделя стала для них обоих ярким, сумасшедшим вихрем, который затем унес их в разные стороны, оставив лишь запах вина, секса и лёгкое послевкусие и ностальгию.

Самый конец декабря 1936 года. Гранада, Малага, Севилья и Таблада

Вернувшись на аэродром после двух дней загула с Наденькой, Лёха попал прямо в лапы Якова Владимировича. Товарищ, самый главный республиканский авиационный начальник, уже был одет в комбинезон и общался с Кузьмичом около готового к вылету самолёта. «Бандура» была заправлена плёнкой и готова к съёмке. Верный себе испанский техник подвесил пару дефицитных пятидесятикилограммовых бомб горизонтально на центроплан.

— О! И самый главный руководитель всей воздушной разведки пожаловал! — усмехаясь, произнёс Смушкевич.

Лёха даже не повёл бровью на такие подколы с явно читаемым подтекстом. Он невозмутимо отдал команду:

— Построились! — и, получая несказанное удовольствие, провёл предполётный инструктаж товарищей Смушкевича и Кузьмича.

Самолёт вырулил на взлётную полосу и, взревев двигателями, отправился навстречу новым приключениям. На трёх километрах высоты Лёха отдал команду, и экипаж надел кислородные маски — их самолёту предстояло залезть почти под самый потолок своих возможностей.

Сегодняшний рейд, по «просьбе» Смушкевича, предполагался одним из самых длинных. Взлетев с родного аэродрома под Картахеной, самолёт пошёл на запад, в район Гранады, где франкисты недавно заняли город и явно планировали развивать наступление. Затем предполагалась посадка на аэродроме Малаги, который мятежники почти окружили.

Обещанный Смушкевичем обед в Малаге был неплох, и после заправки самолёта топливом и маслом начальник попросил пройтись над Севильей и аэродромом в Табладе.

Вторая часть рейда давалась даже молодому Лёхиному организму нелегко — попа приняла форму парашюта, руки устали, но больше всего затекала спина. Обречённый конструктором Туполевым сидеть по стойке смирно, с почти вертикальной спинкой сиденья, к концу трёхчасового полёта Лёхина спина начинала скандалить и подавать своему хозяину тревожные сигналы.

С семи километров высоты, пройдя над аэродромом в Табладе, пригороде Севильи, Кузьмич сбросил две небольшие бомбочки в качестве привета мятежникам, как он выразился — «Сброс имени командира: хрен знает куда!» СБ-шка, сбросив груз, стала легче на сотню килограммов, плавно и уверенно развернулась и взяла курс на дружественный аэродром. Двигатель урчал ровно, и экипаж вроде бы мог позволить себе немного расслабиться.

Однако спокойствие длилось недолго — через десять минут в эфире раздался голос Кузьмича:

— Командир, у нас гости. Пара. Встречным курсом, быстро набирают высоту.

Лёха насторожился. Его взгляд скользнул по приборной панели и остановился на высотомере — шесть тысяч восемьсот метров, и это почти потолок для их машины. Воздух в кабине был холодный и разрежённый, экипаж дышал через кислородные маски, и любое маневрирование требовало максимальной собранности.

«Мессеры, скорее всего, — подумал он. — Говорили же, что их перебросили на аэродром Табладу. Или Хенкели ещё были, сто двенадцатые, которые в серию не пошли. Вот и здрасьте».

Кузьмич продолжил докладывать:

— Один завис на пятьсот метров ниже, второй лезет вверх. По скорости — побыстрее нас. Оба идут встречным курсом.

Лёха коротко кивнул сам себе, словно подтверждая очевидное. Он сжал штурвал и начал прикидывать, как вывернуться из этого положения. Пикировать и снижаться? Очень сомнительно. Мессеры пикируют прекрасно, да и по скорости у них должно быть преимущество. Если пойти от верхнего вниз, то они такие красивые, попадут прямо в лапы того, что идёт снизу. Держаться на высоте? Рискованно, но другого варианта, похоже, нет. Истребители явно рассчитывают на разгон, а у СБшки шансов уйти за счёт манёвренности было ровно ноль.

— Принял, — отозвался Лёха спокойно, хотя внутри всё уже кипело. — Держим высоту. Кузьмич, держи их на прицеле, если начнут подходить ближе, дай команду, я подрулю.

Моторы самолёта работали на пределе, или они проскочат, или начнётся бой.

Через минуту, словно предупреждение, мимо самолёта из передней полусферы снизу вверх пронеслись яркие трассирующие очереди. Они будто рассекали воздух, давая понять — противник близко.

— Кузьмич, видишь его? — выкрикнул Лёха, напряжённо вглядываясь в горизонт.

— Командир, чуть нос вниз прижми! Чуть ещё, вот так! — раздался голос Кузьмича, который, несмотря на общий накал страстей, сохранял хладнокровие.

Лёха отжал штурвал и аккуратно наклонил нос СБшки вниз, давая машине чуть больше скорости и позволяя штурману поймать истребитель в прицел. В этот момент кабину оглушил грохот крупнокалиберного пулемёта.

— А-а! Получай, сука! — закричал Кузьмич, лихорадочно всаживая длинные очереди в маневрирующий немецкий истребитель. Тот попытался уйти влево, оставляя за собой явно видный тонкий белёсый след пара. — Командир, влево тридцать, добьём его!

Азарт в голосе был неподдельный, почти заразительный. Лёха, едва подав штурвал, напрягся. Что-то в ситуации не давало покоя.

— Кузьмич, где второй? — спросил он, не отрываясь от управления.

— Не вижу, командир! — отозвался Кузьмич.

И как раз в этот момент гулкие удары прошли по фюзеляжу. Самолёт вздрогнул, и по крылу пронёсся раздирающий металл, звук пробоин. Лёха увидел над головой быструю тень, мелькнувшую, словно хищная птица.

— Командир! Вижу второго! Сверху, левее! — заорал стрелок по внутренней связи.

Сзади загрохотал крупнокалиберный пулемёт стрелка.

«Во время я колпак прифигачил, а то бедный стрелок», — почему-то пришла в голову Лёхи мысль.