Глава 36 · За нашу Советскую Родину!

Самый конец декабря 1936 года. Гранада, Малага, Севилья и Таблада

Одинокий советский бомбардировщик СБ старательно отбивался от узких и хищных преследователей на высоте более шести километров…

И как раз в этот момент гулкие удары прошли по фюзеляжу. Самолёт вздрогнул, и по крылу пронёсся раздирающий металл, звук пробоин. Лёха увидел над головой быструю тень, мелькнувшую, словно хищная птица.

— Командир! Вижу второго! Сверху, левее! — заорал стрелок по внутренней связи.

Сзади загрохотал крупнокалиберный пулемёт стрелка.

«Во время я колпак прифигачил, а то бедный стрелок», — почему-то пришла в голову Лёхи мысль.

Лёха моментально отреагировал, резко надавив на левую педаль. СБшка круто завалилась в разворот, строптиво реагируя на манёвр на такой высоте. Тишину неба снова разорвал треск крупнокалиберного «Браунинга». Стрелок, не теряя времени, долбил в преследующего их противника.

Лёха был уверен, что мессер маневреннее и быстрее. Чтобы оторваться, он повёл машину в крутое пике, резко увеличивая скорость. Но мысль сверлила в голове: «Мессер пикирует лучше». Потянув штурвал на себя и резко выведя самолёт в горизонтальный полёт, Лёха заложил максимально крутой левый вираж, видя в зеркале, как мессер прочно уцепился за их хвост, едва ли не в сотне метров.

— Суки! Пи**расы еб**чие! — пронеслось в голове, и, не теряя времени, Лёха резко потянул на себя рычаги управления двигателями, практически сбрасывая их в ноль, и дернул щитки. Казалось, их СБшка наскочила на препятствие, буквально зависла в высоком небе. Мессер, видно, тоже не ожидал такой подлянки со стороны неуклюжего бомбера и проскочил вперёд, не успевая уйти на вираж, завалившись на левое крыло, снова пытаясь набрать высоту.

Пулемёт Кузьмича грохнул пару раз, но, видимо, не попал в шустрый мессер.

— Врёёёшь, сука! — заорал Лёха, давая двигателям полные обороты и повторяя вираж за «мессером». Двухмоторный бомбардировщик задрал нос и рывком встал на крыло, сжимая кольцо виража, но мессер был явно быстрее и манёвреннее, всё время уходя из-под обстрела.

И тогда Лёха, в азарте преследования, решился на отчаянный шаг. Он почти полностью сбросил обороты левого двигателя, оставив правый на прежней мощности. СБшка словно клюнула носом, накренилась и, неожиданно для «мессера», крутанулась вокруг замедлившегося пропеллера. Манёвр сработал — они оказались внутри виража, прямо за его хвостом. Мессер буквально застыл на секунду прямо по курсу бомбардировщика, словно пригвождённый к небу.

Кузьмич не подвёл. Его крупнокалиберный пулемёт загремел, и очереди тяжёлых американских пуль пошлись по мотору и обшивке мессера, разрывая её в клочья.

Мессер дернулся, крутанулся через крыло и свалился в крутое пике, уходя из-под обстрела. Беспорядочно кувыркаясь, немецкий истребитель понёсся к земле, оставляя за собой густой дымный след…

Лёха добавил тяги моторам и потянул штурвал вправо, их СБшка неохотно вышла из виража и легла на курс к родному картахенскому аэродрому.

Лёха сделал несколько пологих виражей, давая экипажу увидеть конец мессера.

— Взрыва не вижу, — доложил Кузьмич, — наверное, всё-таки сумел посадить свой истребитель.

Спустя сорок минут, приземлившись и сдав плёнку на проявку, Лёха и Яков Владимирович обсуждали случившееся.

— Нет, ты видел⁈ — Смушкевич буквально подпрыгивал от эмоций, как будто забыв, что всего минуту назад смерть прошла в опасной близости. — Новые Мессершмитты! Как он нас обошёл! И по высоте, и по скорости!

— Яков Владимирович, ну что вы хотите! — устало отозвался Лёха, всё ещё сжимая пилотский шлем в руках. — Одномоторный истребитель всегда будет быстрее и манёвреннее бомбера, как ни крути. Нам нужно переходить на полёты с истребительным прикрытием. И срочно. — говорил он без пафоса, как если бы просто повторял давно известную истину.

— Да наш И-16 его порвёт, как Тузик грелку! — не унимался Смушкевич, всё ещё увлечённый своими размышлениями.

Лёха чуть улыбнулся, но спорить не собирался. Он устало кивнул, лишь добавив:

— Наш «Ишак» хорош, Яков Владимирович, не спорю. Вертлявый, маленький, но понимаете… он короткий, лобастый, с мотором воздушного охлаждения. Лобовое сопротивление большое. Манёвры в горизонтальной плоскости он отрабатывает отлично, а пикировать умеет плохо. Во всяком случае, сильно хуже немца. А пикирование — это атака, а виражи — это всегда оборона. И тут разница в том, кто будет навязывать рисунок боя. Плюс у «мессера» рация, закрытая кабина, автоматика управления… у нас такого пока нет. — Он говорил спокойно, но чуть отрешённо, разглядывая в небе остатки облаков, — как вам, к примеру, внутренняя связь у нас? Можно понять ситуацию и действовать как единое целое.

Лёха залез на крыло, осматривая пробоины. Цепочка аккуратных дырочек расползлась по левой консоли крыла. Семь отверстий — винтовочный калибр. Он провёл пальцем вдоль металла, не глядя на начальника.

— Вот смотрите, — продолжил он, указывая на одну из пробоин. — Правее метр — и прощай, мотор. Тогда бы вопрос, кто сегодня пил бы шампанское, был бы очень интересным.

— Вот вы сегодня прочувствовали каково обороняться с «Браунингом»? — усмехнулся он, поднимая глаза на смущённого Смушкевича. А если бы на семи километрах высоты, да в открытой кабине при минус сорока отстреливаться куда-то из пукалки имени Дегтярёва…? Много бы мы навоевали? Это нам, думаю, ещё неопытные немецкие пилоты попались. Даже к нам, после всех наших доработок, подходи со слепых зон — вон хоть из-под хвоста — и расстреливай спокойно, как на выбор!

Смушкевич заулыбался, махнув рукой:

— Буду требовать, чтобы такие турели поставили на все наши самолёты!

Лёха фыркнул и посмотрел на товарища командира с лёгкой иронией:

— Это надо стандарт вводить, чтобы конструктора в погоне за выигрышем скорости не пытались всякое дерьмо протолкнуть… А вот на стандартном серийном бомбере… — Лёха махнул рукой на стоящий рядом самолёт — А истребители тоже будут бодро развиваться. Вот и мессер пока всего пару пулемётов винтовочного калибра несёт. Но представь, когда немцы сюда мотор помощнее воткнут, авиапушку прикрутят и ещё и парочку крупнокалиберных пулемётов воткнут… А мы будем крыльями покачивать, привлекая внимание…

Эта мысль повисла в воздухе, как диагноз. Лёха тихо слез с крыла и оживил обстановку напоследок:

— Вам, Яков Владимирович, нужно вписать в лётную книжку четверть от сбитого «мессера»! — не удержался от подколки Лёха, развлекаясь от придуманной Смушкевичем же системы подсчёта сбитых самолётов, — мне, как командиру воздушного судна, прикалывался Лёха, причитается половина «мессера» и половина вам с Кузьмичом пополам — итого получается ровно четверть «мессера»!

— Извините, Яков Владимирович, пойду Кузьмича догонять!

Смушкевич ещё что-то говорил о доработках и манёврах, но Лёха уже направился прочь, чувствуя знакомую тяжесть в теле. Он знал, что такие разговоры ещё не раз повторятся, а вот усталость всё равно никуда не денется.

Начало января 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.

После почти трёх дней, проведённых вместе, Наденька уехала в Барселону. Лёха загрустил. Он привык к её весёлому нраву и горячему телу и теперь откровенно хандрил.

Весёлая и безотказная, она сделала Лёхину жизнь светлее, ярче и, что уж там говорить, удовлетворённее в этой далёкой стране. С ней всё казалось проще и теплее, а жизнь — чуть более яркой и насыщенной. Теперь, без неё, Лёха чувствовал пустоту, с трудом прогоняя мысли о её озорной улыбке и мягком теле, которое так поднимало ему настроение.

— Жениться, что ли? — вдруг в Лёхином мозгу возникла шальная мысль. — Свят, свят, свят! — на всякий случай, сплюнул он три раза через левое плечо.

К концу недели на аэродром прилетел Павел Рычагов, и вся команда оживилась, готовясь отметить его недавнее награждение званием Героя и орденом Ленина. Собрались все — и лётчики, и механики, и даже новички, толком не знавшие Рычагова, но уже уважавшие его за смелость.

— Пойду, сыграю, — сказал он с ухмылкой, как всегда, в своём стиле. Аккордеон, как только он его достал, стал для всех приглашением в мир праздника.

Лёха, не теряя случая поддержать веселье, достал свой аккордеон и начал играть. Вечер проходил бурно, и Лёха исполнял песню за песней по любому заказу, с улыбкой подыгрывая окружающим.

— Лёха, ты как всегда! — выкрикнул кто-то из механиков, и все снова разразились смехом.

Музыка и шум на аэродроме немного разогнали его грусть, помогая вновь ощутить радость, хотя бы на этот вечер.

Как ни странно, октябрьский разговор с Кузнецовым дал результаты. На Лёхином родном аэродроме появилось звено И-15, в составе которого были как испанские, так и советские лётчики. Кроме того, установили несколько новых зенитных батарей, что значительно усилило противовоздушную оборону базы. Казалось бы, всё стало надёжнее и безопаснее, но реальность быстро показала свои нюансы.

Однажды, попав под несколько неожиданных дружественных выстрелов, Лёха исполнил такой противозенитный манёвр, что Кузьмич и Алибабаевич набили себе шишаков, отчаянно матерясь в кабине. Лёха, ещё не оправившись от потрясения, первым делом пошёл к испанским зенитчикам, прихватив с собой схематические контуры самолётов.

— Пусть сначала двигатели научатся считать, — плевался он, не до конца отошедший от испуга.

С тех пор Лёха издалека обходил зоны работы этих батарей, на всякий случай предпочитая не испытывать судьбу и не пробуждать память зенитчиков.

Франкисты тоже были вынуждены осторожничать и предпочитали летать на больших высотах, избегая плотного огня.

* * *

Как и предсказывал Лёха, с поступлением в Картахену первой партии бомбардировщиков СБ командующий ВВС Испании Игнасио Сиснерос и генерал Дуглас, в обычной жизни известный как Яков Смушкевич, попытались, но не смогли выделить ни одного самолёта для флота.

Ресурсы были ограничены, и каждый самолёт приходилось буквально распределять между участками фронта. Лёхин самолёт удалось сохранить только благодаря тому, что Кузнецов, образно говоря, встал на дыбы, отчаянно отстаивая его. Лёхин аэроплан оказался единственной авиационной поддержкой, которую могла противопоставить Республика крейсерам мятежников, немецким и итальянским флотам на просторах от Испании до итальянского «сапога» и вплоть до Африканского берега.

Даже прикрытие транспортов с грузами, идущих под постоянной угрозой нападения франкистских крейсеров «Балеарс» и «Канариес», вызывало жаркие споры.

— Ну а что ваш хвалёный линкор «Хайм» не может справиться с этими крейсерами? — с ироничной усмешкой бросал Яков Владимирович, когда ему приходилось объяснять Кузнецову нехватку ресурсов и оправдываться за невозможность выделить авиационную поддержку флоту. Видно было, что даже минимальное перераспределение техники требовало от него колоссальных усилий и тонкого баланса между поддержкой разных фронтов.

Дело в том, что настоящее имя республиканского линкора было «Jaime I» («Хайме I»), названный в честь короля Хайме I Арагонского, о чем товарищ Смушкевич был прекрасно осведомлён.

Но в силу присущей национальной любви к подколкам он не мог пройти мимо такой возможности: на иврите выражение «лехаим» (לחיים) означает «за жизнь» и традиционно используется как тост, аналогичный русскому «за здоровье» или английскому «cheers». Пользуясь близким звучанием, Смушкевич не мог удержаться и естественно переименовал линкор в «Хайм».

Но после долгих переговоров и настойчивых просьб Смушкевич всё-таки согласился поддержать флот в его борьбе за проводку судов с поставками из СССР. Он решил выделить временное подкрепление в виде истребителей и поддерживать часть бомбардировщиков в готовности в течение двух-трёх самых критических дней, когда корабли находились в море. Это решение стало настоящим облегчением для Кузнецова, так как поддержка с воздуха могла решить исход любой морской операции. С этой уверенностью командиры знали, что в трудный момент они не останутся без прикрытия и смогут действовать более уверенно.

Когда Лёха услышал новость о том, что Кузнецов и Смушкевич договорились выделить флоту на постоянной основе пять самолётов под командованием Проскурова, он едва ли не подскочил от удивления. Но когда разговоры дошли до того, что эти машины будут использоваться исключительно для борьбы с кораблями мятежников, Лёха просто не выдержал и рассмеялся. Всё это выглядело идеально на бумаге, но, как он всегда считал, «у нас страна Советов, а не страна баранов», и реальность всегда оказывалась куда более непредсказуемой.

Вскоре Кузнецов сам приехал на авиабазу, чтобы провести совещание с лётчиками, разъяснив стратегию. Он с энтузиазмом рисовал перед ними планы:

— Эти машины должны сосредоточиться только на поддержке флота, охотясь на корабли мятежников, — уверенно говорил он. — А самолёты, которые будут выделяться нам временно, мы направим на бомбёжку баз и портов противника, где стоят их суда.

Лёха смотрел на него и чувствовал, что командир искренне верит в то, что говорит. Но опыт подсказывал ему другое: при нехватке самолётов любая подобная договорённость быстро рушится под давлением непредвиденных обстоятельств и срочных нужд.

— Красота, да и только! — с сарказмом сказал Лёха, изображая на лице выражение священного восторга, пока Кузнецов рисовал перед лётчиками планы будущих успехов.

Как ни странно, Лёха оказался прав. Спустя несколько дней стало ясно, что даже эти пять флотских «катюш» использовались не только для охоты на корабли мятежников, как изначально планировалось. Армия, постоянно требующая поддержки, неоднократно просила отправлять самолёты на бомбардировку баз, портов, железнодорожных узлов и других стратегических целей. Флот был вынужден уступать, и задачи, которые на бумаге казались чёткими и последовательными, в реальности быстро превращались в головоломку с постоянным перераспределением ресурсов.

Лёха, наблюдая за этими изменениями, лишь качал головой.

«Как всегда, план хороший, да не для наших условий», — думал он, с улыбкой вспоминая тот день, когда командир обещал чёткое распределение задач.

При нехватке техники приходилось изворачиваться и решать задачи с тем, что было под рукой. Генерал Сиснерос и Смушкевич, несмотря на осознание важности поддержки флота, смогли выделить сухопутную авиацию для бомбардировки Пальмы на Майорке всего один раз. И то это случилось после долгих обсуждений и настойчивых просьб.

Действительность оказалась гораздо прозаичнее, и самого Лёху регулярно припахивали на разведку или бомбёжку позиций мятежников.

14 января 1937 года. 30 миль в море от Малаги.

Лёха нервно шагал вокруг своего любимого самолёта, которому испанцы, дали вполне «душевное» имя — «Катюшка». Он был уверен, что самолёт, если бы мог, отвечал бы ему взаимностью. До сих пор «Катюшка» выручала его, уклонялась от зениток и даже в самых жарких схватках выходила относительно невредимой. Пара десятков мелких попаданий в обшивку были не в счёт.

Но сейчас ему предстоял вылет на атаку вражеских кораблей куда-то в районе Малаги. Дежурный прибежал с донесением и буквально прыгал от нетерпения, торопя Лёху, как будто каждая минута могла решить судьбу войны.

Однако задача оказалась не так проста. Проблема была в вооружении. Весь арсенал Лос-Алькасареса состоял из советских ФАБ-100 — стокилограммовых красавцев, больше подходящих для уничтожения зданий и железно-дорожных станций, чем для ювелирной работы по движущимся кораблям.

Испанские оружейники, всегда приветливые и немного бесшабашные, без вопросов подвесили четыре таких бомбы в бомболюк его «Сбшки».

Но их пришлось подвесить стандартно — вертикально и стабилизаторами вниз. Для атаки наземных целей это было не критично — там можно было полагаться на площадь поражения.

Лёха недавно присутствовал на совещании, где Кузьмич высказался, что эллипс рассеяния это круг, вписанный в квадрат со сторонами два на четыре…

Лёха долго ржал от такого доходчивого определения точности их бомбометания.

Но вот для точного попадания в маневрирующий корабль, который к тому же стреляет в тебя из всего, чего может, такой боезапас вызывал у Лёхи определённые трудности и сомнения

Лёха молча разглядывал своё «оружие возмездия» и пытался прикинуть, как лучше выполнить задание. Бомбардировка с большой высоты похоже была бесполезной, эллипс рассеяния имени Кузьмича был слишком велик., что бы попасть в такую мелкую цель, как двухсотметровый корабль!

Оставался вариант захода на небольшой высоте, но это означало, что его и «Катюшку» накроют все зенитки корабля, да и успеют ли бомбы выйти из бомболюка и развернуться носами вниз…

Подошедший Кузьмич молча встал рядом с Лёхой, сцепив руки за спиной, и вместе с ним уставился на подвешенные бомбы. Тишина тянулась несколько секунд, пока оба размышляли над предстоящей задачей.

— Ну что, Кузьмич, навестим фашистов? — наконец сказал Лёха, кивнув на матовые корпуса бомб. Он попробовал говорить бодро, но в голосе слышалась неуверенность. — Каким макаром думаешь эти крейсера надо бомбить?

Кузьмич почесал щетину, прищурился и ответил, не сразу, словно обдумывал каждое слово:

— Лёша, слушай… Заходи метрах на пятистах, с кормы. Я буду наводить, поправки давать. Сбросим всё разом. Может, и попадём куда, если фартанёт.

Он говорил спокойно, но в глазах читались сомнения. Даже при всём своём опыте Кузьмич не мог поручиться за успех. Попасть в движущийся корабль с таким боезапасом было делом не простым, особенно в условиях боевого вылета.

— Глядишь и попадём, говоришь… — пробормотал Лёха, глядя куда-то вдаль, где за горизонтом лежала Малага и где-то в море болталась их цель. Он кивнул, словно соглашаясь, и, обернувшись к Кузьмичу, добавил с напускной весёлостью, — Ну что, значит, так и будем пробовать будем. Хотели как лучше, а там — как получится.

Лёха достал заранее запасённый кусочек мела и написал на матовом черном боку бомбы: «Пошли в Ж@ппу, Козлы!». Кузьмич радостно поддержал командира, заржав во все свои прокуренные зубы, взял мелок и дописал любимую присказку, подхваченную у своего командира, в это патриотическое послание: «Пид**расы проклятые!».

Ни слова сомнения в написанном в лозунге или желания поменять его на что то патриотическое: «За товарища Сталина» или " За нашу советскую Родину" — в мозг наших героев не проникло…