Глава 37 · Большой дырка в…
14 января 1937 года. 30 миль в море от Малаги.
Лёха достал заранее запасённый кусочек мела и написал на матовом черном боку бомбы: «Пошли в Ж@ппу, Козлы!». Кузьмич радостно поддержал командира, заржав во все свои прокуренные зубы, взял мелок и дописал любимые слова в это патриотическое послание: «Пид**расы проклятые!».
Ни слова сомнения в написанном в лозунге или желания поменять его на что то патриотическое: «За товарища Сталина» или " За нашу советскую Родину" — в мозг наших героев не проникло…
Минут через двадцать одинокая военно-морская СБшка разбежалась по полосе аэродрома Лос-Альказарес, уверенно оторвалась от травяной полосы и взяла курс на Малагу, лежавшую в трёхстах километрах к юго-западу, отправляясь сеять разумное, доброе, вечное… в смысле топить корабли мятежников.
Через час с небольшим полёта Лёха услышал голос Кузьмича по внутренней связи:
— Лёша, вижу на горизонте на десять часов дымы.
Не раздумывая долго, он заложил пологий вираж и взял курс на корабли на горизонте.
Ещё через десять минут, в 30 милях от Малаги, советский экипаж республиканского бомбера увидел большой корабль с восемью орудиями в четырёх линейно-возвышенных башнях, идущий курсом вдоль побережья в сторону Картахены, в сопровождении аж пяти мелких судов. Лёха достал карандашный набросок, сделанный республиканским капитаном, и попытался сравнить его с кораблём внизу. Отвратительный обзор с места лётчика заставил его несколько раз класть самолёт на крыло, пытаясь рассмотреть идущий внизу корабль.
— Кузьмич, что думаешь? — запросил он по внутренней связи.
— Да похож, в общем-то… трубы вон соединены в одну нашлёпку, — не слишком уверенно ответил штурман.
«А нос и на английские крейсера похож», — не стал высказывать вслух свои сомнения командир. — «Да, если мы сейчас англичанина утопим, от это скандал будет на всю вселенную, нам такого не простят», — нервно рассмеялся Лёха.
В этот момент со стороны крейсера застучали 40-мм зенитные автоматы, и пока вдалеке от самолёта стали появляться чёрные шапки разрывов. Лёха дал ногу и вывел самолёт подальше из зоны досягаемости зенитной артиллерии крейсера.
— Приготовиться к атаке, заходим с кормы со стороны солнца! Кузьмич, вываливай всё за один заход! — скомандовал Лёха, думая, что сейчас этот десяток «пом-помов» радостно попробует пересчитать их моторы и другие самые нежные части самолёта.
Самолёт дал большой круг, снизился до пятисот метров и зашёл в корму идущего крейсера.
— Влево три, так, хорошо, право один… На курсе, боевой! — скомандовал припавший к прицелу Кузьмич.
Лёха слился со штурвалом и педалями, стараясь даже не шелохнуть самолёт.
Проснулась зенитная артиллерия крейсера, и на пути бомбера возник чёрный шквал разрывов.
«Булки сжались сами собой», — невольно мелькнула мысль у Лёхи.
— Три, два, один… сброс! — крикнул Кузьмич.
Самолёт как следует тряхнуло, его резко потянуло вверх. Бомбы, освободившие крылья от лишнего веса, отправились в свой короткий полёт.
Лёха тут же отжал штурвал от себя, уходя по носу крейсера, стараясь прижаться к воде и сделать силуэт машины минимальным. Вдруг самолет поймал что то зверское в зад, содрогнулся, по его фюзеляжу прокатилась волна, казалось, что его сейчас опрокинет хвостом вверх.
— Командир, у нас в жопе дырка! Большой в жопе дырка! — доложил стрелок, прерывая натянутую тишину.
— В хвосте, — машинально поправил Лёха Алибабаевича, стараясь отработать штурвалом и педалями и понять, насколько самолёт слушается его.
— Нэт камандир, это у тебя в хвосте, у нас в жопе! — снова влез в эфир стрелок со своими комментариями.
Лёха кивнул, хотя его никто и не видел. Самолёт заметно разворачивало вправо, и, чтобы удерживать курс, приходилось постоянно подруливать, но самолёт пока слушался и вроде бы адекватно реагировал на движение органов управления.
— Да, я и смотрю, что солнышко вправо уходит, — пробормотал он себе под нос, крепче сжимая штурвал.
Отойдя на приличное расстояние от зоны огня зениток, Лёха аккуратно поднял машину на километр. Он заложил широкий вираж, стараясь разглядеть, что осталось от их цели. Всё внутри напряжённо замерло — каждый из экипажа ждал результата.
— Командир! А одной то мы точно попали! — радостно крикнул Кузьмич, припав к смотровому окну и щелкая любимым фотоаппаратом «Контакс», — Смотри, как дымит! Крейсер лёг на разворот!
Лёха стараясь не нагружать самолёт слегка накренил его на здоровое крыло, пытаясь рассмотреть повреждения крейсера. На фоне тёмно синего моря был виден чёрный шлейф дыма, и загогулина пенного следа отчётливо говорила, что огромный корабль начинал менять курс. Глядя на это, Лёха почувствовал, как напряжение чуть отпустило. Риск, нервы, тяжёлая атака — всё это теперь стоило того.
— Объявляю экипажу благодарность! — проговорил он громко и пафосно, но с теплотой, которая разрядила обстановку.
Эти слова вызвали короткие, но довольные реплики из динамиков внутренней связи.
— Лёша, не надо цветов, лучше купи красного! — нахватавшийся Лёхиных реплик Кузьмич тоже отходил от пережитого стресса и не дал патриотическому пафосу залить критический взгляд командира.
— Спасибо, командир, ты только прямо летай, пожалуйста. Больше резко не наклоняй, не надо, а то я нырять в море пойду! — более чем странно ответил стрелок.
— Алибабаич, расскажи куда попало то? — Лёха постарался понять размер повреждений.
— Нижний пулемет совсем больше нет, мой сидений нет, парашют тоже нет, зато бальшой дырка в заднице есть! — Алибабаич старательно объяснил непонятливому командиру.
Лёха, заметно напрягшись, направил СБшку в сторону Малаги, решив, что домой в Картахену лежит путь аж в триста двадцать километров и с такими повреждениями добираться туда более чем стрёмно. И хотя внутри у него уже зажглось чувство маленькой, но заслуженной победы, он аккуратно лёг на курс аэродрома Малаги, недоумевая, что же такого прилетело стрелку.
После посадки они с Кузьмичем обошли самолёт и застыли в ужасе и изумлении. Как остался жив и сравнительно невредим стрелок оставалось совершенно не понятно.
Зенитный снаряд вынес нижний пулемёт Дегтярёва вместе в люком, снес организованное Лёхой при замене турели металлическое сиденье стрелка, разворотив ему парашют и оторвав при этом приличный клок штанов стрелка.
Бедный Алибабаевич всю обратную дорогу висел над дырой, сверкая задницей прям в бирюзовые воды Средиземного моря.
Удивительно было то, что снаряд не задел критичных органов управления самолётом…
— Да Алибабич! Ясно почему крейсер так резко в разворот лёг! Они же твою голую задница рассмотрели и испугались повторного бомбометания из нее! — высказал общую мысль Кузьмич.
* * *
На завтра залатанный на скорую руку Лёхин самолёт взял курс на родной картахенский аэродром.
Третьего «Браунинга» Лёха раздобыть не сумел, зато ловко разжился на духовно близком ему испанском флоте французским крупнокалиберным «Гочкисом» аж под 13.2 мм пули с ленточным питанием. Правда в силу размеров и общей громоздкости девайса сделать его убирающимся не получилось, да и патронов удалось впихнуть всего сто пятьдесят с небольшим патронов в ленте. И то Лёха соединял единственную ленту аж из десятка стандартных кусков по пятнадцать патронов.
Видок у самолёта с установленным новым пулемётом стал так себе.
Как образно охарактеризовал Кузьмич торчащий снизу фюзеляжа ребристый ствол:
— Торчит ваш пулемёт, как хер у Бобика.
Конец января 1937 года. Городок Лос-Альказарес.
Лёха перевернулся на своей узкой койке, пытаясь найти удобное положение, но мысли настойчиво возвращались к неожиданной проблеме — что делать с золотом, которое свалилось на него словно снег на голову.
Он вспомнил, как в школе на уроках истории обсуждали знаменитую золотую лихорадку и судьбы тех, кто нашёл своё счастье в песке рек, а кто — смерть или безумие. Тогда это казалось далёкой сказкой. Теперь он сам стоял перед выбором: стать героем или…
Поначалу вариант снова сдать золото Кузнецову для передачи в СССР показался Лёхе самым логичным. Однако сразу возник вопрос: какова будет реакция начальника на эту новую партию? И хотя, по мнению Лёхи, Николай Герасимович был более чем вменяемым командиром, предсказать его реакцию на новый заход Лёха бы не рискнул.
«Ну и где же эти чёртовы зелёные человечки, когда они так нужны?» — подумал он, чувствуя нарастающее раздражение. Ему хотелось верить, что те странные существа, которые затолкали его в прошлое с намёками на высшую цель, должны были бы хотя бы подсказать, что делать. Но нет. Только смутные образы и ощущения, словно они нарочно проверяли, насколько далеко он сможет дойти сам.
И куда потом пойдёт это золото, переданное в СССР, оставалось под большим вопросом. Едва ли его пустят на улучшение жизни рабочих и крестьян, как гласили лозунги партии. Пообщавшись с мадридским Орловым и ему подобными, Лёха считал, что куда вероятнее, золото пойдёт на тайные операции или финансирование революций среди чёрных голодранцев в какой-нибудь далёкой Африке. «Или этим генсеки уже позже баловались? С датами я, конечно, плаваю», — подумал он с иронией. А возможно, золото будет просто украдено местными чекистами.
Решение не давалось легко. Совесть зудела, словно давила своим молчаливым укором. Лёха решил, что «зелёные человечки», отправившие его в прошлое, по каким-то своим причинам решили открыть ему финансирование. Для чего — он пока не понимал, и ему ещё предстояло догадаться. Он был уверен, что правильное решение должно быть не только продуманным, но и честным перед самим собой.
— Ладно, хватит рассусоливать, — прошептал он себе. — Коллайдеры, фашисты! Спи, жопа, завтра вылет!
Середина февраля 1937 года. Аликанте.
В середине февраля в Картахене появился какой-то важный советский чин от авиации, видать, по блату исторгнутый из недр наркомата обороны. Приехавший получить награды и заодно поучить испанцев нормировать полёты, и, естественно, нарвался на только что прилетевшего и уставшего как собака Лёху.
Когда московский чин подсчитал общий налёт Лёхиных часов, он схватился за голову и, тыкая в какие-то наставления, заорал, что немедленно отстраняет Лёху от полётов.
— Есть отстраниться от полётов на три дня! — бодро отрапортовал наш герой.
«Отлично!» — порадовался он про себя, завел своего «Россинанта» и быстро свалил с ночёвкой на пару дней в Аликанте, куда должна была приехать по какой-то надобности его разлюбезная Наденька.
Следующий день Лёха гулял по бульвару, пил кофе, смотрел на море и наслаждался прелестями гражданской жизни и Наденьки.
Когда утром третьего дня, Лёха с абсолютно пустыми баллонами и идиотской улыбкой нарисовался на командном пункте аэродрома, то услышал истошный рёв раненного в жопу бегемота за стенкой.
Сделав страшные глаза толкущемуся тут Кузьмичу он услышал ответ:
— Ты туда не ходи, Лёша! Там Иван Царевич отрывает яйца Змею Горынычу без наркоза.
Заглянув в проем двери Лёха застал фантасмагорическую сцену — обычно спокойный и выдержанный Иван Проскуров орал на этого московского придурка:
— Кто тебе позволил своими бумажками тут размахивать! Где Хренов! Ты что ли самолёт пилотировать будешь!
— А ты что лыбишься, Хренов! — начальник заметил счастливо улыбающегося Лёху. — Где ты был! Опять всех местных баб перепортил! Быстро на вылет! Отпуск теперь в следующем году только получишь!
— Никак нет, товарищ начальник! Местных баб не имел, портил только своих, советских! — пропел счастливый Лёха.
Будет ли отпуск ещё или нет — неизвестно, а Наденька со всеми своими прелестями только что была в полном Лёхином распоряжении, да и вообще эти пара дней прошла более чем плодотворно!
Середина февраля 1937 года. Набережная Аликанте.
Серхио Мендоса гулял вдоль набережной Аликанте под руку со своей любимой молодой женой наслаждаясь вечерним бризом с моря. Он был абсолютно счастлив жизнью. В сорок лет получив пост заместителя управляющего отделением Banco Hispano Americano в Аликанте он наконец то перешел к тому, о чем мечтал — в тишине работать с небольшим количеством обеспеченных клиентов. Во время гражданской войны Аликанте предоставлял поистине неограниченные возможности на этой почве, являясь центром, куда со всей Испании сбежали от войны, как ещё оставшиеся иностранцы, так и обеспеченные сограждане. А когда отец двадцати четырех летней Эльвиры согласился отдать её за него замуж, он решил, что Господь благоволит ему. За прошедшие пять лет она родила ему двоих чудесных девочек, которые носились вокруг них и судя по загадочному поведению жены, он мог рассчитывать и третьего.
Проходя мимо очередного ресторана, он мельком взглянул на проход между домами и краем глаза увидел, как двое грязных личностей, одетых в какую то рванину, рванули к нему.
Один схватил его Эльвиру, сжимающую двумя руками свою сумочку, и приставил ей нож к горлу. А второй кинулся к нему и угрожая ножом стал кричать требуя деньги:
— Давай деньги, жирная свинья! Живо! А то порешу твоих детей! — орал бандит.
Девочки заплакали и спрятались за него, прижавшись к его ногам.
Трясущимися руками он достал и отдал кошелек.
Бандит схватил кошелек и вдруг резко ткнул ему в живот. Серхио инстинктивно подставил руку, защищаясь и острая боль пронзила ладонь.
— Не двигайся, — заорал бандит.
Бандиты стали отступать в темноту между домами, первый всё так и держал нож у горла его Эли.
— Мы отпустим твою жену, как только отойдем подальше, — орал второй нападающий, схватив её за грудь.
Зажав раненую руку, Серхио в ужасе застыл боясь пошевелиться.
Тут за его спиной хлестко грохнул выстрел, и сразу за ним второй.
Бандит, державший Элю, выронил нож и схватился за руку, отпустив женщину. Эля вырвалась и метнулась к нему, обняв и закрыв собой детей.
Крича проклятья бандиты бросился прочь, момент и они исчезли темноте подворотни между ресторанами.
Обернувшись он увидел приятного молодого брюнета в легком светлом костюме и такой же модной шляпе с полями, сжимающего в руке дымящийся пистолет.
— Are you OK? — спросил он на английском, потом смутившись, перешёл на испанский и с акцентом спросил:
— Надеюсь у вас все нормально. Вам надо показаться врачу.
Тут вдали раздались свистки полиции.
— Извините! Не хочу объясняться с копами, — на английский или американский манер назвал их приятный молодой человек, и ловко спрятав пистолет, как ни в чем ни бывало быстро ввинтился в образовавшуюся толпу и мгновенно затерялся в ней.
Шокированный Серхио, зажимающий раненую руку, и Эльвира прижавшая к себе детей, остались одни стоять перед мчавшимся к ним толстым полицейским.
Середина февраля 1937 года. Набережная Аликанте.
Молодая парочка, уединившаяся в тени платанов, самозабвенно целовалась. Девушка в ярком лёгком платье, почти забыв о приличиях, буквально повисла на кавалере. Лёха же, не отрываясь от приятного процесса, плевался про себя:
«Ну вот скажи, как, Хренов, как ты умудряешься притягивать всяческое дерьмо вокруг! Погулял спокойно с Наденькой, называется!» — занимался самоедством наш герой.
Наконец, оторвавшись, девушка посмотрела на кавалера шальными глазами, и распухшие от поцелуев женские губы произнесли:
— Хренов! Я тебя и раньше обожала. А теперь тебе точно придётся на мне жениться! Я тебе тоже рожу двух девочек… Нет, лучше двух девочек и двух мальчиков!
И женские губы снова соединились с мужскими, которые моментально ответили на поцелуй.
— Только когда меня будут красть, ты им сразу в бошку стреляй! Не бойся за меня, я не трусливая! — произнесли, оторвавшись на секунду, женские губы.
А потом, неожиданно для Лёхи, облизавшись, губы произнесли:
— Давай, доставай свой Браунинг, сейчас затвор передёрнем…
«Какая реакция интересная!» — подумал Лёха, подивившись извратам женской логики.