Глава 29 · Мечта любого Гоблина

Когда Кузьмич увидел, что Лёха притащил в ангар, он схватился за сердце.

— Лёша! Ну давай это хоть Алибабаичу засунем! — умолял он, оглядывая приехавшую вундервафлю.

— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаичу засунем, всем засунем! — обещал Лёха.

28 октября 1936 года. Кабинет Кузнецова в Картахене.

Несколькими днями позже Лёха уже привычно стоял на вытяжку перед Николаем Герасимовичем.

— За проявленную отвагу и находчивость объявляю благодарность! — нарушая традицию, торжественно объявил Кузнецов.

— А дыню? — удивлённо спросил Лёха.

— А что дыню? — ещё более удивлённо спросил Кузнецов.

— Ну, дыню вставлять не будете? Ой, простите, — опомнился Лёха. — Служу трудовому народу! — ответил он, как и положено по уставу.

— Молодцы! Остановили британцев и до войны не довели. Расскажи подробнее, как происходило?

После рассказа Лёхи Кузнецов задумался.

— Похоже, всё идёт к тому, что авиация станет основной силой и на море тоже, — подвёл он итог Лёхиному рассказу. — Надо усиливать ПВО кораблей и развивать свою авиацию. Морскую.

— Но вот скажи, Алексей, почему у тебя всегда всё не как у людей, не слава Богу?

— Когда Господь Бог наводил на Земле порядок, доблестные лётчики советского флота выполняли задачи в воздухе над морем! — по-уставному ответил Лёха.

10 ноября 1936 года. Кабинет товарища Сталина, Кремль, Москва.

Сталин сидел во главе длинного стола.

Завершая совещание обсуждением событий в Испании, он повернулся к начальнику морских сил, и с прищуром спросил:

— Товарищ Начморси! Мне из НКВД докладывают, что ваши лётчики чуть британский эсминец не утопили. Что же вы молчите? Такой международный конфликт создали бы!

Начморси, только что счастливо вернувшийся живым с первого московского процесса против гондурасских шпионов и изменников родины Зиновьева и Каменева, моментально вскочил, вытянулся по стойке «смирно» и начал доклад:

— Товарищ Сталин, согласно донесению военно-морского атташе в Испании, товарища Кузнецова, при отправке транспортов произошла задержка с последним судном, пароходом «Нева». По вине испанских товарищей судно задержалось на полтора дня и не смогло присоединиться к охраняемому каравану. На удалении ста морских миль от Картахены в международных водах его перехватил британский эсминец, потребовав остановиться для досмотра.

Сталин сдвинул брови и с раздражением перебил:

— Нет, эти британцы совсем обнаглели! Досматривать наши транспорты! Изображают комитет по невмешательству!

— Верно, товарищ Сталин, — поспешил лизнуть его в зад Начморси, пытаясь уловить настроение вождя. — Тогда был вызван бомбардировщик испанской республики с экипажем наших добровольцев, морских лётчиков. Они культурно предупредили англичан, чтобы держались подальше от судна. Когда те не стали отворачивать, лётчики провели предупредительное бомбометание по курсу эсминца, как последнее предупреждение. После этого эсминец отошёл на безопасное расстояние и больше провокаций не совершал. Лётчики вернулись на базу. Наш транспорт без происшествий дошёл до порта Одессы и встал под разгрузку. Груз доставлен в СССР.

Сталин прищурился, поглядывая на Начморси с лёгкой усмешкой:

— А давайте я угадаю, кто был в этом военно-морском экипаже. Эти ваши Хрэнов и Кузьмаччо, вэрно?

— Так точно, товарищ Сталин, — подтвердил Начморси.

Сталин молча обдумывал услышанное. Наступила напряжённая тишина. Все присутствующие замерли, понимая, что в этот момент судьба экипажа зависела от прихоти вождя.

Наконец, он заговорил:

— Молодцы лётчики! Не побоялись поддержать советских людей.

Слова Сталина прозвучали как приговор, но, к счастью для всех, оправдательный.

Напряжение в комнате спало, и снова воцарилась рабочая атмосфера.

Сталин перевёл взгляд на Ежова:

— А ви, товарищ Ежов, опросили экипажи пароходов правильно, но выводы сделали не правильные. НКВД должно быть более внимательным в таких ситуациях.

Недавно назначенный главой НКВД Николай Ежов вскочил, его лицо побледнело, он бросил злобный взгляд на Начморси, но тут же подобострастно уставился на Сталина, всем своим видом выказывая готовность следовать его указаниям.

Сталин махнул рукой, разрешая тому сесть и продолжил, словно подводя итоги:

— Думаю, ордена Красной Звезды будет хорошей наградой для экипажа.

Все закивали в знак одобрения, и совещание подошло к концу.

Середина ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.

Следующие несколько недель оказались по-настоящему сумасшедшими. Лёха почти каждый день взлетал в небо на разведывательные задания, иногда и по несколько раз. Как правило, на аэродроме практиковали вылеты в 7 утра и в 15 часов дня после обеда. Ранние утренние вылеты и поздние возвращения стали для него привычными. Однако нагрузка давала о себе знать, и порой он чувствовал себя как выжатый лимон.

Примерно через две недели после отправки золотого каравана, в середине ноября 1936 года, к нему в ангаре подкатили испанские товарищи, притащив нечто большое и массивное — здоровенную трубу с приваренной к ней коробкой с ручками, по высоте примерно до колена взрослому человеку и весом килограмм на двадцать.

На его удивлённые вопросы о том, что это за хрень, испанские товарищи с гордостью пояснили, что это новейший английский авиационный фотоаппарат F24. Где они его спёрли осталось непонятно, в вариант честной покупки зная своих «компаньеро», Лёха не поверил ни на секунду.

Увидев этот девайс Лёха не мог не подколоть Кузьмича.

Взвалив на плечо камеру и захватив самую большую пилу, которую смог найти в ангаре, он отловил Кузьмича, копающегося в штурманском отсеке, со словами:

— Держи, Кузьмич, сейчас мы тебе дырку будем делать в полу! Чтобы камеру пристроить.

Бедный Кузьмич потерял дар речи. Он отталкивал Лёху, пытающегося пролезть с бандурой в отсек, со словами:

— Лёша, не надо, не порти самолет, я же не влезу тогда! — причитал бедный Кузьмич.

— Худеть надо, Винни-Пух недоделанный! — со смехом реагировал Лёха.

Ну давай это хоть Алибабаичу засунем! — умолял он, оглядывая приехавшую вандервафлю.

— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаичу засунем, всем засунем! — обещал Лёха.

В итоге после дня мучений камеру пристроили в бомбоотсек, приделав ей переходник под стандартные крепления стокилограммовых бомб и проведя управление в кабину Кузьмичу.

— Теперь главное, Кузьмич, не сбрось её в качестве подарочка вместо бомб! А то придётся тебе нырять за этой бандурой, — ржал Лёха.

Обстоятельный Кузьмич перед каждым вылетом старательно контрил камеру проволокой и понабравшись у Лёхи репертуара, тихо ворчал:

— Сами ныряйте, бандерлоги недоделанные.

Лёхино слово «бандура» прочно закрепилось за камерой. И теперь испанские товарищи ласково называли её «Бандуррия», как оказалось есть такой испанский музыкальный инструмент, похожий на гитару.

F24 делал чёткие снимки с большой высоты, не требуя снижаться и визуально пытаться определить принадлежность корабля, позволяя охватывать значительные территории и облегчая жизнь Лёхе.

Конечно встала проблема в пленкой, камера делала снимки размером 12 на 12 сантиметров, но пока плёнку где то умудрялись находить испанские товарищи.

Самое главное, что больше не нужно было самому проявлять плёнки и печатать фотографии в полевых условиях. Теперь он просто сдавал отснятые материалы испанцам, а те уже занимались обработкой и подготовкой снимков.

11 ноября 1936 года. Пещера Алладина.

К концу ноября, наконец, удалось выкроить свободный день, и Лёха решил отправиться на поиски приснопамятной полуторки, на которой чуть не свернул себе шею, когда нырнул в обрыв. Он давно вынашивал эту мысль, но бесконечные полёты не оставляли времени на личные дела.

* * *

Между делом Лёха обзавёлся мотоциклом. Устав мотаться между аэродромом и портом на попутных машинах, он за недорого раздобыл себе сильно потрёпанный аппарат, бывший в молодости французским мотоциклом «Гном». Но по местным меркам, любой мотоцикл считался шикарным. Хотя Лёхе он напоминал скорее мопед, чем полноценный байк, и всё же, даже такой аппарат всё же заметно ускорил его передвижения.

С покупкой двухколёсного аппарата у Лёхи неожиданно открылась страсть к конструированию. Раньше он просто числился своим человеком в авиационных мастерских, но после появления этого французского недоразумения под названием мотоцикл, он буквально поселился в мастерских. Лёха вдохновился идеей переделать аппарат в нормальный байк или хотя бы мопед.

Первые дни, прокатившись в очередной раз, он ходил, приглядываясь к устройству, раздумывал, с чего бы начать, а потом дело пошло.

Пользуясь своими представлениями из будущего, как должен выглядеть нормальный мотоцикл, Лёха последовательно переделывал весь аппарат. Он точил, варил, сверкал электросваркой, снимал запчасти с валяющихся самолетов, снова сверлил, стучал, в общем через месяц у Лёхи получился вполне приличный аппарат на котором было не стыдно кататься. По местным меркам это изделие тянуло на полноценную «вундервафлю».

В ход шли и авиационные подшипники, и обрезки труб и даже обтекатели от старых списанных «Капрони». Но вершиной Лёхиного творчества стал цилиндр с поршнем, шатуном и коленвалом, открученный с радиального двигателя старого аэроплана. Долго возился он с картером мотоцикла, пытаясь передать крутящий момент. И хотя первый двигатель его конструкции взорвался — вонючий чёрный дым заполнил мастерскую, а сам аппарат заклинило насмерть, — Лёху это не остановило.

«Благо, цилиндров на том моторе-доноре аж девять штук», — усмехнулся он, отправляясь за следующим. Новый одноцилиндровый двигатель с почти литром рабочего объёма впечатлял своими размерами и мощью. «Вообще надо было танк сразу делать», — смеялся Лёха, глядя на своё творение.

Приделанный к полностью переваренной раме он смотрелся монструозно.

Со сваркой Лёха возился долго, выводя устойчивую раму и обновляя крепления для колёс, чтобы придать «Гному» больше надёжности и чуть более стильный вид.

И заключительной вишенкой на торте стал глушитель.

Через месяц Лёха посмотрел на итог своей работы. От старого мотоцикла не осталось можно сказать ничего. Новый агрегат был может и не был так красив, Лёха специально не стал его красить блестящим лаком, оставив матовым, но ездил на удивление резво и громко и вонюче, радуя своего владельца, зато был абсолютно не критичен к качеству бензина. При заправке его любимой СБшки полутора тоннами бензина, проблем с заправкой своего байка Лёха не испытывал.

* * *

В тот день Лёха колесил по окрестностям, стараясь восстановить в памяти путь, по которому он мчался в тот злополучный день. Спустя два часа поисков, он наконец наткнулся на знакомую местность, и сердце сжалось от странного ощущения дежавю. Это было то самое место, где он крутанул руль и полетел вниз по склону.

Попытка спуститься по этому крутому склону чуть не закончилась новым падением. Склон оказался крутым и скользким, усыпанным мелкими камнями и пылью. Лёха, оступившись, едва удержался на ногах. Глядя вниз, он не мог поверить, что полуторка, пролетев по этому склону, не перевернулась.

Прикинув, откуда он вылез тогда и сделав приличный крюк ещё на полчаса, Лёха обнаружил место, где он раненый вылез из расщелины. При свете дня всё выглядело ещё более угрожающе. Лезть вниз не было никакого желания. Пересилив себя и пробормотав подбадривающее «Лёшик, давай, ты сможешь», он начал осторожный спуск вниз по склону.

Спуск был сложным, камни срывались из-под ног, и Лёха несколько раз чуть не навернулся, цепляясь за кусты и выступающие камни.

Через двадцать минут Лёха, преодолевая усталость и боль в теле, достиг дна расщелины. Он огляделся, ища взглядом знакомые ориентиры, и вскоре заметил заросший вход в пещеру. Колючий кустарник, скопившийся у входа, загораживал проход. Поработав минут десять, он отогнул ветки и расчистил проход, затем осторожно пролез внутрь.

Пещера была окутана сумраком, лишь слабый свет едва пробивался сквозь раздвинутые ветки. Внутри, метрах в пяти от него, стояла полуторка, втиснутая в узкое пространство, словно её специально загнали сюда. Лёха отметил про себя, что если бы он вылетел с обрыва метром вправо или влево, то давай, до свидания…

Лёха к машине подошёл ближе и откинул задний борт. В кузове были аккуратно сложены небольшие около полуметра в длину, и сантиметров сорок — пятьдесят в ширину, ящики. Четыре ряда по пять штук и три ящика отдельно сзади, всего двадцать три штуки. Между кабиной машины потолком пещеры оставался зазор примерно полметра. Лёха запрыгнул в кузов и согнувшись стал рассматривать ящики.

Деревянные ящики выглядели достаточно новыми, плотно запечатанными и скреплёнными железными обручами, крышка фиксировалась двумя большими железными защелками, которые были опломбированы.

Лёха оглядел ящик и подумал: «Похоже на взрывчатку.» Он ухватился за верхний ящик, чтобы сдвинуть его. Ящик был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем он ожидал.

Попробовав приподнять один из концов ящика, Лёха почувствовал, что тот весит не меньше шестидесяти, а то и всех семидесяти килограммов. Любопытство победило усталость, и стащив ящик на землю он принялся открывать его.

Лёха срезал ножом пломбировку и откинул петли, аккуратно отгибая железные скобы, он осторожно поддел крышку ящика ножом. Наконец, крышка поддалась, и внутри он увидел плотные мешки, уложенные рядами. Разорвав один из них, он обнаружил небольшие колбаски из плотной восковой бумаги. Лёха разорвал колбаску и ему на ладонь высыпались жёлтые блестящие и похоже золотые монеты, с изображением индейца, сверкающие в полумраке пещеры.

— Ну хера себе, — пробормотал Лёха, ощущая, как его сердце ускоряет ритм.

Действуя методом тыка, беря и пробуя разные мешочки из разных концов ящика, Лёха выяснил, что это ящик наполнен золотыми монетами разного происхождения. Шесть из них были американские золотые доллары с изображением индейца, но два раза встретились и британские соверены. В сумраке Лёха не сумел рассмотреть монеты как следует, но ему показалось, они были в отличном состоянии, словно недавно вышли с монетного двора.

Лёха ощупал мешочки и попытался прикинуть, сколько таких мешочков могло поместиться в одном ящике. Получалось, около штук триста — триста пятьдесят, каждый весом около пары сотен грамм. Это означало, что общая масса содержимого ящика была в пределах шестидесяти-семидесяти килограммов.

— Пусть будет двадцать три ящика примерно по семьдесят килограмм — около или даже чуть более полутора тонн, как раз грузоподъемность полуторки, — с трудом подсчитал в уме Лёха.

Он помнил, что до второй мировой войны в США действовал золотой стандарт и унция, это около тридцати граммов, стоила тридцать пять долларов США.

— Тааак. Сколько же в килограмме то… — опять завис Лёха. — Унция это примерно тридцать грамм, значит три унции это примерно сто грамм, а тридцать унций это примерно килограмм. Нет, как-то сложно, решил Лёха. — Или лучше наоборот тридцать пять баксов делим на тридцать грамм, ну примерно один и один бакса за грамм. Один бакс и десять центов.

Один килограмм это значит примерно тысяча сто долларов, — со скрипом в уме считал Лёха.

Значит даже пусть тысяча пятьсот килограмм умножить на тысячу сто баксов… — Тут Лёха опять завис с устным счетом. «Говорила мне бабушка, слушай, что тебе учительница говорит!» — поржал про себя Лёха.

Ладно, ящик получается примерно тысяч шестьдесят пять — семьдесят баксов.

Кузьмича бы сюда, пришла в голову странная мысль. Общая цифра никак не складывалась.

В итоге Лёха сунул себе в карман пару колбаской из монет, закрыл ящик, спрыгнул из кузова, и пробрался сквозь хватающий за одежду кустарник на улицу. Там взяв прутик аккуратно нарисовал пример умножения в столбик на пыльной поверхности камня. Результат его огорошил. Он внимательно еще раз пересчитал нолики. И ещё раз. И каждый раз он получал больше полутора миллионов долларов. Местных долларов одна тысяча тридцать шестого года.

— Видимо, часть того самого золота, которое Испания отправила в СССР, — размышлял Лёха.

Поняв это, он лихорадочно стал думать, что делать дальше.

Для начала Лёха заложил вход в пещерку камнями, оставив небольшой скрытый лаз под потолком.

Конечно пещера была в очень не доступном месте и да и кустарник ее хорошо закрывал, но… тут бережённого Бог бережёт, вспомнилось Лёхе история про монашек и презервативы на свечках.

Он нервно засмеялся и полез вверх по склону.