Глава 40 · Советские торпеды. Ахули
Начало апреля 1937 года. Аэродром Альбасете.
Кое-как дотащив полуживого Орлова до столовой, Лёха, криками привлекая внимание окружающих, всё-таки добился своего — лётчики с энтузиазмом бросились помогать. Правда, в пылу усердия они ещё больше помяли и так скрюченное тело Орлова. Наконец, толпой дотащив его до санчасти и передав в руки местным эскулапам, Лёха позволил себе немного выдохнуть. Медики приняли эстафету и, надо признать, весьма оперативно привели Орлова в чувство. Как выяснилось, пострадала в основном филейная часть нквдэшника, причём далеко не так страшно, как это выглядело изначально. Электрический удар оставил лишь судороги и несколько волдырей. Орлову вкололи снотворное, и он погрузился в тяжёлый, но спасительный сон.
Расследование показало, что беды наделал оставленный на крыше бидон с краской — хозяйственники надеялись докрасить крышу в ближайшие сухие дни. Виноватыми сделали нескольких испанских бойцов, но это, как ни странно, вовсе не осложнило их службу.
Через десять дней, вернувшись в Картахену, Лёха едва ступил на твёрдую землю, как тут же оказался втянут в очередные вылеты на сопровождение кораблей. Наказание за произошедшее ограничилось короткой, но доходчивой беседой по телефону, проведённой лично Кузнецовым.
Начало апреля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.
В начале апреля на аэродром пришла команда поддержать позиции республиканцев под Малагой. Сама Малага была в руках мятежников ещё с февраля, и теперь франкисты рвались вперёд, как оголодавший кот к миске с «Вискасом». Лёху припахали на разведку и бомбардировки, и с каждым днём вылеты превращались в изнуряющий марафон.
На третий или четвёртый день, когда полёты уже слились для него в бесконечную череду, Лёху, только что вернувшегося с очередной бомбёжки, буквально выдрали с самолёта и потащили на командный пункт.
Дежурный по аэродрому, весь на взводе, подпрыгивал от нетерпения:
— Срочные новости из порта! Наш линкор «Хайме» сел на мель у Альмерии! — выпалил он, будто это его заслуга. — А к Картахене подошли крейсера мятежников. Приказано немедленно произвести налёт!
Лёха протёр лицо рукой, пытаясь переварить новость. Казалось, момент для атаки был идеальным, но вот незадача: исправных самолётов на аэродроме не было. Точнее был ровно один. Приписанное к флоту звено отправилось бомбить франкистов под Малагой, а вылетевший ещё утром на разведку только что вернулся. И, как на зло, техникам требовалось время на подготовку.
— Ахули! — изрёк Лёха какое-то своё волшебное заклинание и пошёл к своему самолёту, который только-только начали заправлять и готовить к вылету.
Экипаж, измотанный предыдущим полётом, растянулся на траве, как раздавленные тюлени, надеясь урвать хотя бы пару часов отдыха. Но Лёха быстро вернул всех к реальности:
— Вставайте, герои! На крейсера летим, мать вашу!
Пока баки заливали топливом, и подвешивали бомбы, Лёха дозвонился до штаба флота в Картахене, чтобы выяснить местоположение мятежных кораблей. Но, конечно, как водится, никакой конкретики не было. Вся информация звучала как: «Ну, где-то там, на горизонте!»
Спустя пятьдесят пять минут после посадки самолёт вновь был готов, и Лёха с экипажем взмыли в небо, отправляясь на «охоту». До заката оставалось около часа, времени было в обрез.
Поднявшись на высоту около трёх с половиной тысяч метров и решив не лезть на большую высоту и не возиться с кислородной маской, Лёха взял курс в сторону Ибицы. Видимость, конечно, теоретически достигала 160 километров, но, учитывая качество оптики и атмосферу, надеяться на чудеса не стоило.
Примерно в сорока милях от Картахены Лёха сменил курс, заложив дугу в сторону Африки. Через пятнадцать минут напряжённого вглядывания в горизонт Кузьмич доложил:
— Лёша, вижу корабли! Вправо тридцать!
Словно забыл про усталость, Лёха повёл свой борт на снижение. Но чем ближе они подходили, тем яснее становилось, к сожалению, это не франкистские крейсера. Вместо них перед ними появился огромный чёрный грузовой пароход, лениво пускающий дым, и рядом с ним — башенный эсминец, который, очевидно, был республиканским.
На палубе транспорта размахивали руками и какими-то тряпками. Кузьмич, глядя на это через прицел, только грустно усмехнулся:
— Похожи на своих, Лёха. И чего мы так спешили?
Вся миссия оказалась впустую. Время, силы, топливо — всё улетело в никуда. Лёха выругался сквозь стиснутые зубы, крейсера франкистов так и не были найдены.
Повернув самолёт на обратный курс, Лёха молчал. В самолёте повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Даже Кузьмич на этот раз не рисковал влезать со своими шуточками…
Вторая половина апреля 1937 года. Картахена .
Март и начало апреля выдались нервными и горячими, как пунш из дешёвого хереса, а две недели участия в операции под Гвадалахарой заставили Лёху мечтать провести хоть какое то время без шлемофона на голове, грязи на лице и пыли в носу.
Лёхин самолёт, измученный этими гастролями, начал потихоньку сыпаться.
Взлёт стал сопровождаться странными скребущими звуками моторов, а в одном из вылетов левый мотор вообще перестал выдавать мощность и посадка напоминала попытку усадить на место пьяного медведя. И хотя горячие испанские механики клялись, что все прекрасно починили:
— Команданте! Тодо эста пока чудо, те лохуро! — типа зуб даю, командир!
Кузьмич, услышав такие подозрительные клятвы, сам полез осматривать весь самолет, ворча:
— Лахудры испанские! Конечно! Пока чудом летаем!!
Лёха тоже стал взлетать с большой тревогой. Каждый запуск двигателя начинался с напряженного взгляда на приборную панель и затем он долго прислушивался к звукам самолёта, будто ожидая, что где-то в недрах машины вот-вот раздастся фатальный треск.
Перед каждым взлётом он обходил самолёт, проверяя крепления, швы и винты с таким видом, словно собирался не в небо, а на лунную орбиту.
Теперь даже привычное «Поехали» перед рулением звучало уже не весело, а скорее как заклинание, обращённое к машине: «Давай, родная, не подведи!»
* * *
К закату очередного лётного дня, когда Лёха уже начинал мечтать о том, чтобы хотя бы на час просто закрыть глаза и поспать, его у самолёта отловил командир звена и приятель, Николай Остряков. Тот подошёл, как всегда, с видом человека, который сейчас насыпет тебе задач на всю оставшуюся жизнь.
— Значит так, товарищ «инженер»! — подколол он Лёху, внимательно оглядев Лёхин самолёт, будто сомневаясь, что он ещё может подняться в воздух. — У тебя же завтра регламент на машине? Новые моторы ставить будут?
— Слышал я, и видел бесплатный цирк, как ты отжимал у Алексеева два лучших французских мотора! Ладно. Николай Герасимович звонил, просил, чтобы ты с утра пораньше в порт подъехал. Ему там с последним пароходом что-то «необыкновенное» прислали, — выделил голосом Николай, — велел главному Самоделкину это дело оценить лично. Так что дуй на рассвете в Картахену на своей мотовонючке.
Оставив после себя запах табака и ощущение чего то загадочного, Остряков растворился в вечернем воздухе. А Лёха только вздохнул. Уж очень он боялся загадывать, чем таким «необыкновенным» могла осчастливить его советская Родина в это время.
На рассвете, с ворчанием, достойным звука мотора своей «мотовонючки», Лёха дернул стартер мотоцикла. Аппарат так загрохотал и выдал такое облако дыма, что из казармы раздалось несколько сонных криков:
— Да кто там кочегарит в такую рань⁈ Хренов! Твою ж… ты нас отравить решил?
— Меньше фасоли надо трескать! — не остался в долгу Лёха.
Он тронулся в путь, гремя, фырча и оставляя за собой чёрный след сомнительного происхождения. Картахена встретила его первыми проблесками утреннего солнца. В груди шевелилось предвкушение. Что же это за чудо такое необыкновенное, раз Николай Герасимович посчитал, что именно Лёха способен оценить его?
С этими мыслями и запахом бензина в носу он покатил дальше, готовый к любым сюрпризам, которые могло подкинуть это утро.
* * *
Лёха нашёл Николая Герасимовича в порту, где тот, как разошедшийся ураган, энергично препирался с начальником порта. Испанец, размахивая руками, выкрикивал что-то с такой страстью, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он пустит в ход кулаки. Кузнецов, не оставаясь в долгу, махал руками не хуже, хлопал себя по штанам и возносил руки к небу, словно требуя, чтобы небеса подтвердили его правоту.
Лёха замер на подходе, прикидывая, не стоит ли обойти эту бурю стороной.
«Поругались вдрызг, что ли?» — с напряжением подумал он, наблюдая за этим спектаклем, который обещал стать мыльной оперой с элементами боевика.
Но, подойдя ближе и начав прислушиваться, он внезапно понял, что всё это кипение страстей связано… с паэльей. Вернее, с тем, в каком ресторане Картахены её делают лучше всего. Оказалось, что Кузнецов упёрся в своё мнение, а начальник порта с пеной у рта доказывал, что знает места и получше.
Лёха, на правах знатока, которому однажды официантка из местной таверны одновременно подавала паэлью и губами целовала в ухо, не смог сдержаться.
— Так-так-так, а вот тут попрошу! — вмешался он, как судья, готовый выносить кулинарный вердикт. — На лучшую паэлью тут, знаете ли, и у меня человек есть! Да, да!
Слово за слово, спор разгорелся уже втроём. Лёха с жаром расписывал достоинства «своего» места, испанец громко возмущался, Кузнецов стоял на своём. Но вместо враждебности в воздухе повисла дружеская энергия: все кричали, смеялись и размахивали руками с таким задором, что спор напоминал фестиваль.
В конце концов троица пришла к неожиданному выводу:
— Истина в каждой сковороде своя! — объявил испанец и участники согласились, оставшись каждый при своём мнении, глядя друг на друга с довольными ухмылками.
* * *
Зайдя в кабинет, Кузнецов хитро посмотрел на Лёху и неожиданно рявкнул команду:
— Смирно!
По въевшейся в кровь и уже ставшей безусловной армейской привычке Лёха вскочил и замер, стараясь изобразить отсутствие эмоций на лице, глядя прямо перед собой. Типичный такой бравый солдат Швейк перед злющим вахмистром.
Получать очередной разнос от начальника Лёхе было не привыкать.
Кузнецов ехидно улыбнулся и произнёс:
— За отвагу и находчивость, проявленные при спасении боевого товарища от электрического тока, объявляю благодарность и снимаю одно ранее наложенное взыскание!
Тут уже Кузнецов не выдержал и заржал:
— Какое там по счёту, сам посчитаешь!
Он махнул Лёхе рукой в сторону дивана и журнального столика, разрешая присесть, а сам достал маленькую турку и поставил её на спиртовку, чтобы сварить кофе.
— Алексей, смотри, Родина нас не забывает, — начал он с лёгкой иронией. — Прислали на испытания новейшую авиационную торпеду. Советская секретная разработка, предназначена для сброса с самолёта.
— Это ту, лицензию на которую мы у итальяшек купили? — поинтересовался Лёха. — У них завод в Фиуме, кажется?
Кузнецов от неожиданности чуть не опрокинул спиртовку с туркой.
— Ты откуда это знаешь? — ошарашенно спросил он. — Это же секретная информация!
— Ой, Николай Герасимович, ну вы меня удивляете, — усмехнулся Лёха. — Испанцы такие же торпеды купили перед самой войной, итальянцы приезжали им сюда всё настраивать. А где испанцы с итальяшками, там никакая секретность не удержится, как вода в унитазе. Думаю, франкисты теперь с такими же торпедами мучаются.
Кузнецов покачал головой, разлил кофе по чашкам и начал разговор:
— Нам прислали четыре штуки и инженера в нагрузку на испытания. Якобы специальная авиационная модель. Забирай их со склада в арсенале и вези всё это дело на аэродром. Я уже звонил Алексееву, он, конечно, попытался отбояриться, но придётся и ему поработать. Нужно попробовать подвесить эту штуковину под СБ.
Вторая половина апреля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.
К концу дня Лёха торжественно прибыл на аэродром Лос-Альказарес в сопровождении аж четырёх пыхтящих грузовиков, набитых ящиками, и одного очкастого инженера с завода, который с самого утра выглядел так, будто собирается защищать диссертацию, а не возиться с железяками.
Увидев в холле отеля человека в пёстром галстуке и советском шерстяном костюме цвета детской неожиданности, Лёха невольно ухмыльнулся и, не раздумывая, высказался:
— Ну что, товарищ инженер, поехали ваши торпеды до ума доводить!
Однако, заметив, как лицо товарища вытянулось от явного непонимания, Лёха махнул рукой и пояснил с привычной иронией:
— У Кузьмича такой же костюмчик! По богатому, потому что!
Человек в галстуке хмыкнул, поправил свои очки и, бросив взгляд на свой костюм, тихо пробормотал:
— Ну, вообще-то, нам выдали это… Я — Иван Георгиевич…
* * *
Весь груз загнали в ангар технической службы, больше напоминавший склад для хранения дирижаблей, — настолько он был просторным. Казалось, туда можно было впихнуть целую авиабазу в придачу с танковым батальоном.
Главный техник аэродрома, воентехник 3-го ранга Алексеев, как обычно, встретил Лёху с ехидной усмешкой, уже предвкушая новые хлопоты. Из короткого разговора с ним Лёха выяснил, что его любимая СБшка встала на замену обоих моторов, так что ближайшие несколько дней он мог спокойно заняться торпедами. На занятие самим собой времени ему похоже не оставалось.
— Ну, как раз под твою ласточку эту штуковину и подвесим, — посмеялся Константин Сергеевич, кивнув на гору ящиков с торпедами, будто они были чем-то вроде подарков на день рождения.
— Константин Сергеевич, коль мы моторы меняем, давайте поставим трех-лопастные винты, они как раз с таких же моторов «Протезовских» и сняты! — Лёха решил ковать железо, пока горячо, — у меня пара в ангаре приготовлена, вас дожидаются!
Алексеев задумался, потом улыбнулся и махнул рукой, разрешая:
— Ну и жучила ты, Хренов! Делай, пришлю тебе кого то из мотористов. Оформим и проведём как рацпредложение!
* * *
Пользуясь суматохой, Кузьмич тут же исчез, на ходу пробурчав что-то вроде:
— Я в порт. Разжиться картами. И да! Лёша! Эту хрень если подвесить, топлива можно вообще не заливать! Взлетим и прям в Картахене в порт и сбросим! Утопим сразу всех шутников, кто эту дрянь прислал!
Лёха решил, что лучше не спрашивать Кузьмича, куда он намылился, и что за карты, он тоже уточнять не стал, но, зная Кузьмича, не исключал, карты окажутся игральными.
* * *
Оставшись с очкастым специалистом по торпедам и припаханным на подхват Алибабаичем, Лёха принялся распаковывать загадочные изделия советской промышленности.
Когда из ящика наконец извлекли первую торпеду, Лёха невольно присвистнул. На табличке значилось: «Торпеда авиационная. Завод №175 Народного Комиссариата судостроительной промышленности, г. Большой Токмак, Запорожская область, Украинская ССР».
Лёха долго изучал изделие, а потом не удержался:
— Это как же надо умудриться так испоганить вполне приличную итальянскую торпеду? — пробормотал он, проводя пальцем по сварным швам, которые напоминали следы, оставленные медведем на коре.
— Там же до Бердянска всего сто километров! — возмутился он, глядя на конструкцию, которая, кажется, протестовала против самой идеи быть сброшенной с самолёта. — Эти люди моря вообще никогда не видели, что ли⁈
Очкастый инженер поджал губы, явно оскорблённый за свежеспижженную разработку и за всю отечественную промышленность, но промолчал. Алибабаич хмыкнул и, с философским видом протирая тряпкой очередную железяку, заметил:
— Нет, командир, зачем море! Ахули! Море командировка можно! Гостиница жить можно, кушать много можно! Бесплатно! Понимаешь! Туда-сюда, ездить можно! Нет! Очень умный люди эта торпеда делать! — наивно выдал сокровенную советскую правду сын туркменского народа.