Глава 41 · НАСТАМНЕТ

Вторая половина апреля 1937 года. Лос-Альказарес.

Утром следующего дня в ангар, полный металлических звуков и спорящих голосов, зашёл Лёхин непосредственный начальник и приятель, командир звена Николай Остряков. Его привлекло происходящее, три массивные пятиметровые торпеды, поставленные на козлы, выглядели так, будто их пытались разобрать на запчасти. Вокруг них переругиваясь суетились два человека — оба помятые и взъерошенные и, судя по их спору, пребывающие в состоянии фанатичного энтузиазма. Один из них был Лёха, которого Острков узнал сразу.

Он молча оглядел картину, поднял бровь и без лишних церемоний уселся на ближайшую железяку, цилиндр около метра длиной, решив не мешать и подождать, пока Лёха его заметит. Достав папиросу, он с интересом наблюдал, как Лёха и его напарник спорят о чём-то, вроде бы на русском языке, но больше половины слов Остряков просто не понимал. Наверное их речь могла бы свести с ума и инженеров с завода.

Когда Лёха наконец заметил Острякова, он, как ни в чём не бывало, заулыбался, вытер руки об штаны и подошёл:

— О, Николай Алексеевич, а мы тут как раз наукой занимаемся!

Остряков затушил папиросу о ту самую железяку, на которой сидел, поинтересовался Лёхиными успехами и под конец беседы спокойно спросил:

— А сколько взрывчатки в этих штуках? Хватит крейсер утопить?

Лёха, привычно похлопав по металлу под рукой, кивнул с довольной улыбкой:

— Двести семьдесят кило. Хватит, чтобы утопить не только линкор, но и настроение у франкистов поднять как следует!

Остряков оглядел цилиндр, на котором сидел, подозрительно нахмурился и, снова слегка недоверчиво хлопнув по нему рукой, уточнил:

— А это что такое?

Лёха удивлённо посмотрел на него, как на студента, не знающего какого цвета учебник по предмету:

— Как что? Это и есть боевая часть. Взрывчатка! Тринитротолуол наверное.

Острякова подбросило так, будто под ним взорвалась пружина. Он отскочил на добрые пять метров и, глядя на Лёху, выдал с обидой:

— Дебилы великовозрастные! Вы хоть понимаете, что я только что на взрывчатке сидел?

Лёха только пожал плечами и опять удивился:

— Ну, так ты сам на неё сел! Ещё и курил в неположенном месте!

Остряков бросил на него уничтожающий взгляд и добавил:

— Правильно тебя Кузнецов боится! Ты ж не лётчик, Хренов! Ты ходячая угроза безопасности!

— Да ладно, не боись! Она без взрывателя, — заржал Лёха, в своей привычной манере.

Проводив Острякова до самолёта, Лёха вернулся в ангар и, разглядывая плоды их работы, пытался понять, что делать дальше с этой громоздкой штуковиной.

Вторая половина апреля 1937 года. Лос-Альказарес.

Советское изделие поражало своим качеством и не в лучшем смысле. Всюду, куда дотянулись мозолистые руки трудового народа, хотелось либо смеяться, либо плакать. Видя результаты этого труда, Лёха непроизвольно вспомнил свою старую шутку: «У вас красивые дети, но всё, что вы делаете руками, — это ужасно». В этот раз шутка как нельзя лучше подходила к действительности.

Честно говоря, им повезло, что прислали только опытные образы на которых часть деталей парогазового мотора была честно спёрта и переставлена с оригинальной итальянской сборки. Конечно, Лёха и итальянских инженеров не особо боготворил, но тут качество изготовления и сборки было явно на уровне. Ни забитых молотком винтов, ни варварской подгонки деталей, как это порой встречалось в советских изделиях. Конечно, некоторые узлы всё равно требовали подгонки, а кое-что даже замены, но по сравнению с советскими доработками это был почти образец промышленного искусства.

Но самое главное, что вызвало полную оторопь Лёхи, это был кронштейн для подвеса торпеды. Как следовало из приложенной к этой металлической хреновине объемного талмуда, их посетило Специальное Самолётное Подвесное Устройство Т-15–36, совместно разработанное заводами номер тридцать два и тридцать девять!

Сначала Лёха даже не понял, что собственно они распаковали. Монструозное сваренное сооружение состоящие из пары передних и задних полукруглых держателей, кучи подвижных частей, с внутренней лебедкой, видно для подъема торпеды с земли, огромными стопорами, массивными кронштейнами и весом было под двести килограмм.

— Да, бл**ть… Настоящий АНАЛОГОВНЕТ! — протянул поражённый Лёха. — А давайте мы будем в корабли мятежников кидаться одним этим специальным подвесным устройством Т-15–36! А желательно к нему ещё и изобретателей прицепить! — внес в окружающее пространство логичное рацпредложение Лёха.

Очкастый инженер Иван Георгиевич поспешил откреститься от такой чести.

— Вы понимаете, это другие заводы делают! Мы с ними только согласовываем технические требования! Главные конструктора заводов должны были лично поехать в Испанию на настройку устройства сброса! Но что то не получилось, и вот я вынужден тут представлять целиком чужое изделие!

В результате работы творческой технической мысли, Лёха приспособил одну из внешних подвесок от «Протеза», приделав четыре штанги — ограничителя колебаний, самолёт получил тросик сброса, одновременно запускающий работу мотора торпеды. Лебедка и прочие приблуды перекочевали на «торпедную» тележку, ловко реквизированную нашим проходимцем в хозяйственной части.

— Для испытаний! — Многозначительно ткнул пальцем в небо Лёха, обосновывая реквизицию шокированным поварам.

В итоге вес устройства получился около двадцати килограммов, что более чем устроило нашего изобретателя.

Вторая половина апреля 1937 года. Аэродром Лос- Альказарес.

Через пару дней Кузнецов дозвонился до командного пункта аэродрома, и удача была на его стороне — к телефону быстро позвали Проскурова.

— Добрый день, Николай Герасимович! Работаем, как всегда, строго по расписанию, — бодро отрапортовал Иван Проскуров. — Что там Хренов? Да бегают всей толпой вокруг торпед, и на свалку носятся регулярно, как трудолюбивые муравьи. Что говорят? Маты убрать? Тогда молча работают, самоотверженно! — хмыкнул он, не удержавшись от шутки.

Спустя три дня всё советское население аэродрома, включая Алексеева, Проскурова и Острякова, собралось в ангаре у самолёта, посмотреть, как Лёха представляет приехавшему Кузнецову проделанную работу. Лёха, не упустив шанса, развернул настоящую презентацию:

— Итак, из четырёх присланных торпед нам удалось собрать две работоспособных, перетряхнули им все внутренности, вес снизили сколько смогли, получилось около 800 килограмм где то, — начал он, смакуя каждое слово., — Ещё одну кое-как собрали, но сработает она или нет — тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Пока сделали её учебной, вместо боевой части поставили баллон с воздухом. Если повезёт, то всплывёт!

Лёха с важным видом указал на переходник и крепление под центропланом самолёта:

— В общем, переходник и крепление переделали полностью, проверили — всё подходит. Штурман дёргает за верёвочку, дверка открывается, и торпеда отправляется в полёт! — пошутил он, добавляя волнообразный жест рукой, будто выпускает дельфина в море. — Так что предлагаю слетать, опробовать по какой-нибудь барже.

Чтобы повысить шансы на попадание, а с их мастерством это было жизненно необходимо, Лёха настроил предохранитель боевой части на минимально возможное время.

— При установке торпедного замедлителя на пять секунд срабатывание происходит, как и положено по инструкции, через три с половиной секунды. Всё работает стабильно, как советские часы и даже лучше! — не удержался наш герой от ещё одной шутки.

Для испытаний раздобыли старую баржу, которую отбуксировали на мелководье, и запрягли тот самый «экспроприированный» Лёхой торпедный катер. Процесс выглядел, мягко говоря, комично: Лёха выводил самолёт на цель, Кузьмич сбрасывал торпеду, та попадала в баржу и всплывала, или иногда не попадала, и катер начинал охоту за «потеряшкой» по всей акватории. Когда её находили, катер затаскивал её на борт и буксировал торпеду обратно на берег, где её ждал старенький грузовичок, чтобы отвезти «страдалицу» снова на аэродром.

Вдохновившись воспоминаниями про японский налёт на Перл-Харбор, Лёха смастерил для торпеды деревянную обрешётку на винты, чтобы та при сбросе не уходила глубоко в воду.

— Уменьшить торпедный мешок! — глубокомысленно выразился он, поглаживая своё изобретение.

Кузьмич, не теряя комичности момента, уточнил:

— Лёша, ты с кем сейчас разговаривал?

За четыре дня тренировок, десяток заходов и в итоге окончательное «добивание» учебной торпеды, Лёха и Кузьмич, наконец, вышли на более-менее работающий алгоритм освоив нужный угол захода, высоту и момент сброса.

Прицел для торпеды, как выяснилось, прислать забыли. Точнее, его изготовил какой-то другой советский завод, и, вроде бы, он даже был отправлен, но на каком то другом пароходе, который ещё плыл где-то между Африкой и Испанией.

Пришлось Лёхе и Кузьмичу вспомнить высшую математику садиться за вычисления. Они весь день считали «торпедный треугольник» с разными условиями, пока не вывели простенькую систему.

В итоге у Кузьмича появились табличка на листочке бумаги с расчётами скорости цели и углом упреждения, плюс новая сосновая линейка, отградуированная карандашиком и прикрученная к остеклению кабины. А Лёха получил инструкцию заходить на высоте двадцати метров, со скоростью двухсот километров в час и строго поперёк курса корабля.

Теперь оставалось лишь молиться, чтобы франкисты вовремя подставили корабли под эти тщательно выверенные расчёты.

— Предлагаю дать телеграмму Франко с требованием запретить нарушать рассчитанные параметры! — пошутил Лёха.

* * *

Получилось так, что за всей этой суетой с торпедой, вопрос установки трехлопастных винтов с «Протеза» Лёха отдал полностью главному воентехнику базы Константину Сергеевичу Алексееву. Краем глаза он видел, как сам Алексеев и пара его подручных буквально не вылезали из Лёхиного самолета несколько суток. Самолёт стал напоминать муравейник: две команды — торпедная и винтовая — ползали по нему, сталкивались в самых узких местах, беззлобно переругивались и подначивали друг друга.

Самое интересное, что товарищ воентехник сумел организовать даже подобие шаг-газа — настоящий инженерный подвиг для полевых условий.

Когда моторы и винты были установлены, Алексеев торжественно загнал Лёху в кабину и лично проинструктировал его по управлению винтами:

— Смотри, Лёша, на земле, перед взлётом с нагрузкой, мы тебе или ты сам ставишь винты во взлётное положение. Видишь рычаг, он тут вот до конца выбран и пимпочкой зафиксирован. Взлетел, перешел в горизонтальный полёт — дерни за пимпочку и отдай рычаг от себя до упора — винты сами перейдут в полётный режим. В воздухе больше рычаг не трогай и садись в полётном положении. Всё понял?

Лёха кивнул, стараясь выглядеть уверенным, хотя от слова «пимпочка» у него начались нехорошие предчувствия.

Потом Алексеев нацепил комбез, и выгнав из самолёта и Кузьмича, и Алибабаича, залез в стрелковую турель и весело добавил:

— Парашют прицепил? Ну тогда погнали проверять наше творчество! — проявил специфического чувство юмора главный воентехник аэродрома.

Что сказать… Результат испытаний оказался… неоднозначным.

— Константин Сергеевич, хуже не стало, — в ответ пошутил Лёха после посадки.

Разбег самолёта сократился, что было очень полезно при взлётах с полной нагрузкой или с коротких полос. Скорость, правда, не сильно изменилась и держалась около четырёхсот километров в час по приборам, хотя точные замеры были затруднительны. Зато по ощущениям самолёт стал быстрее разгоняться и набирать высоту, что для Лёхи оказалось настоящим подарком. Теперь он мог быстрее уходить на безопасную высоту или прибавить скорости в экстренной ситуации, а это добавляло уверенности.

Лёха сгонял за бутылкой марочного Бренди де Херес в знак признательности за проделанную работу.

В конце дня его позвали за стол техников, где эту бутылку и уговорили под редкое испанское блюдо под названием жареная картошка.

Уже слегка «весёлый», Лёха задал вопрос, который давно мучил его во время долгих полётов:

— Константин Сергеевич, а можно что-то сделать со спинкой сиденья? А то я через три часа сидения по стойке «смирно» прилетаю с каменной задницей!

Алексеев покачал головой, закинул в рот огурец, смачно им прохрустел и ответил:

— Эргономика, Алексей, это буржуазная лженаука! А у нас пилоты советские, и даже коммунисты. И потому за твоей спиной аж в пяти сантиметрах впихнуты первая пара бомб. Некуда там спинку двигать.

Лёха в шоке уставился на технаря, не зная, смеяться или плакать. Образованность Константина Сергеевича просто выбила его из равновесия.

— А если на внешнюю подвеску вешать? Сделать ещё пару держателей! — не сдавался Лёха.

Алексеев завис на несколько секунд, видно обдумывая техническое решение и коротко обнадёжил:

— Подумаем!

— А вообще, спасибо тебе, Алексей! — снова удивил Лёху воентехник, — дал развернуться технической мысли! А то в строевом полку никто тебе не позволит какие то нововведения устраивать. Я по замену винтов и не говорю, вон, масло фильтровать и то большой будет вопрос.

— Почему? — наивно спросил Лёха.

— Потому что каждый день в бригаду идёт отчет о количестве готовых к вылету самолётов. А без масла, пока оно фильтруется, самолёт числится не боеготовым, — грустно произнес Алексеев.

Надо сказать, что на аэродроме железной рукой Алексеева фильтрование масла было введено с самого начала. После каждого вылета всё масло сливали из двигателей и фильтровали в специально сваренной установке.

Конец апреля 1937 года, Картахена.

Услышав о Лёхиных успехах в торпедометании — «Точность у нас аж пятьдесят процентов: или попадём, или нет», — высказался Лёха, — Кузнецов на следующий день собрал весь цвет своей небольшой авиационной эскадрильи на совещание. В кабинете было тесно, но торжественно. Кузнецов, поднявшись, сдвинул брови и начал вещать:

— Товарищи! Франкисты давят наших союзников на севере, пытаясь захватить республиканский Север Испании: Астурию, Кантабрию и Страну Басков, — его голос был серьёзен, а карта на стене выглядела угрожающе красно-синей.

Он сделал эффектную паузу, словно собирался выдать нечто грандиозное, и продолжил:

— В отличие от франкистов, наши там кто во что горазд. У каждого региона своё правительство, свои войска и даже свои деньги. В Астурии коммунисты, социалисты и анархисты никак не договорятся между собой. В Кантабрии рулят республиканцы и социалисты, а в Стране Басков — католики-баски. Баски с коммунистами не сотрудничают, а кантабрийцы делают вид, что вообще не в курсе, что идёт война. Как собаки на сене — и сами не едят, и другим не дают.

— На заборе. И сидеть неудобно, и слезть страшно. Красота, да и только, — тихонько поправил начальство Лёха. На него шикнули со всех сторон.

— Тишина! — отрезал Кузнецов. — Базироваться будете на аэродроме Сондика около Бильбао. Запасной аэродром — Ла-Альберисия в Сантандере. Баски и кантабрийцы обещали топливо, боеприпасы и помощь.

— А что делать, если топливо кончится, а боеприпасы не дадут?

Кузнецов выдержал паузу и невозмутимо ответил:

— Тогда клянчите, берите в долг, уговаривайте. Тебе ли Хренов объяснять? Ещё раз выскажешься, назначу главным доставалой.

— А мы туда зачем? С лекцией про колхозную кооперацию? — опять пробормотал Лёха, но уже совсем тихо.

Кузнецов не обратил внимания на комментарий и снова принялся рисовать перспективу:

— Состав вылета: три машины. Остряков, Николаев и Хренов. Хренов летит с торпедой. Остряков берёт вторую торпеду на временном креплении. Николаев пойдёт с бомбами.

Лёха, не выдержав, поднял руку, как в школе:

— Николай Герасимович, есть предложение! Давайте отправим торпеды автотранспортом в Мадрид. Она весит почти тонну, а у СБшки грузоподъёмность — 600 кг. Придётся срезать заправку на 400 кг, а это значит, дальность упадёт на треть. Лучше я два раза слетаю за второй торпедой, а Острякову радио поставили — пусть он координирует наши усилия.

Кузнецов задумался, что-то прикидывая в уме, потом кивнул:

— Логично. Отправим автотранспортом до Мадрида.

В заключение он обрадовал всех:

— Есть сведения, что в Витория-Алава и Бургосе легион «Кондор» разместил мессеры. Из хорошего — нам выделяют звено И-15 для базирования в Сантандере.

И под самый конец постановки задач Кузнецов грозно сдвинул брови и произнёс:

— И, надеюсь, никому не надо повторять — НАС ТАМ НЕТ!

Прощаясь с Кузнецовым, Лёха не удержался и подал команду:

— Товарищи НАСТАМНЕТЫ, встать!

Зал разразился смехом, но быстро притих, уловив взгляд Кузнецова.

Машины с торпедами вышли в Мадрид за пять дней до перелёта. Сам перелёт запомнился Лёхе не столько перегрузом по весу, сколько по объёму: помимо техника в бомболюк запихнули бочку моторного масла, запасные детали и ещё кучу какого-то хлама.

— Ну что, товарищи, ещё пару мешков картошки в кабину не хватает, — проворчал Лёха, забираясь в тесный кокпит.

Когда самолёт наконец оторвался от земли, Лёха хмыкнул и объявил:

— Внимание, наш грузовик совершает рейс Картахена — Мадрид. Всем пристегнуть ремни, вашим капитаном сегодня будет мастер по парашютному спорту Алексей Хренов! Нам на борту только разве что кур и свиней не хватает!