Глава 45 · Слабоумие и Отвага!

23 мая 1937 года. Аэродром Манисес, окрестности Валенсии.

К концу маю 1937 года республиканский флот в лице Кузнецова уже располагал пятью бомбардировщиками по штату, включая самолёт Лёхи. С одной стороны Кузнецов сумел выцарапать несколько самолётов из недавней майской поставки, с другой испанское командование наконец осознало важность морских поставок и самое главное обеспечение их безопасности.

Однако техника постепенно изнашивалась и нуждалась в постоянных ремонтах, так что редко удавалось поднять в небо более трёх-четырёх машин одновременно. Командование этим небольшим отрядом поручили опытному Ивану Проскурову, а Лёха попал в звено к Острякову. Этому он был только рад — к командирской работе его не тянуло, куда больше хотелось проводить время в воздухе, чем за штабными делами.

Когда Кузнецова спросили, почему он не предложил на командную должность Хренова, воющего в Испании дольше любого другого лётчика, он рассмеялся:

— Вы хотите превратить войну с фарс? Он или немцев с итальянцами утопит, или британский флот вынесет целиком из Средиземноморья. Хренов, это же ходячая бомба без замедлителя.

Он даже не подозревал, как был близок к истине.

К этому моменту республиканское командование начало признавать, что самая надёжная противовоздушная оборона, как шутил Лёха, — это «наши танки на аэродроме противника». Особенно остро это осознание пришло после того, как транспорты с оружием и продовольствием, идущие под охраной республиканских эсминцев, встретив крейсера мятежников «Балеарс» и «Канариас», были вынуждены повернуть обратно в Алжир после короткого боя.

Наконец республиканское начальство, обратило внимание на настойчивые просьбы Кузнецова сосредоточиться на франкистской эскадре, базирующейся на Майорке.

* * *

На конец мая планировался масштабный удар по силам противника на Майорке, и для организации операции на аэродром Манисес под Валенсией прибыло множество высокопоставленных испанских офицеров, благо до центра города и расположения всех штабов было всего восемь километров… Для налёта сюда перебросили 9 армейских «Катюш», почти все с испанскими экипажами, и добавили три самолёта от флота. Аэродром ожил: всё вокруг наполнилось движением и суетой, предвещая грандиозную операцию. Операция обещала стать грандиозной.

— Ожидание массового трындеца, — так охарактеризовал эту нездоровую возню Лёха, глядя с сомнением на происходящее.

Кузнецов, засёкший Лёху в гуще суеты, схватил его за рукав и предупредил:

— Есть мнение держать в тайне новый метод топ-мачтового бомбометания.

Лёха, внутренне закатив глаза, мысленно фыркнул:

«Фьють, и этот нахватался — „есть мнение“, вроде был адекватный командир!» — плюнул про себя Лёха.

Кузнецов, не замечая недовольства, продолжил с усмешкой:

— Так что, Алексей, не геройствуй, пусть Кузьмич целься лучше с горизонтального полёта, — добавил Кузнецов, усмехнувшись.

Лёха коротко кивнул, но внутри у него нарастало сопротивление. Ему совсем не нравилась идея идти в парадном строю на высоте трёх тысяч метров торжественным маршем, под зенитным огнём и на виду истребителей врага. Ещё больше напрягали слухи о том, что на Майорке теперь базируются немецкие «мессеры». Лететь под угрозой их атаки и рассчитывать, что налёт пройдёт по плану, казалось ему безумием.

На его осторожные возражения и попытку предложить альтернативный план налёта, — ведь если на Майорке действительно базируется хотя бы одно звено «мессеров», они легко наберут три тысячи метров высоты за пять минут и ссадят бомбардировщики с неба, — Лёхе ответили сухо:

— План утверждён на самом верху. Видишь, какая сила собрана! Так что не надо паниковать.

— Точно трындец, — не аккуратно высказался Лёха, чем заработал просветительную лекцию от Острякова о вреде пораженческих настроений.

— Вашим главным противником, — серьёзным тоном подчеркнул Кузнецов на вечернем инструктаже, — остаются крупные корабли мятежников. Поэтому важно понимать, как подходить к атаке на морские цели, — он бросил взгляд на лётчиков.

Иван Проскуров пожал плечами, как бы оправдываясь, и спокойно ответил:

— Остряков с Николаевым имеют опыт атаки бомбами линкора в Сантандаре. Хренов это отдельная песня, наш уникум где только не отличился, и бомбами и торпедами. Остальным лётчикам с кораблями, если честно, дела иметь ещё не приходилось, но и самолёты у них пока не готовы… Мой самолёт встал замену моторов, сможем выставить от флота три самолёта. Логично и выделить три имеющих опыт экипажа под общее командование испанцев.

Он усмехнулся, заметив заинтересованные взгляды, и, махнув рукой в сторону товарищей, добавил:

— Тем более у Хренова вон есть крупный специалист по запугиванию англичан! — с иронией произнёс Проскуров, кивая на Кузьмича, который тут же притворно закашлялся, изображая скромность.

Команда дружно засмеялась, а Проскуров, выдержав паузу, продолжил:

— Жалко только, что торпед больше нет. А то бы Хренов весь франкистский флот извел бы подчистую. В ноль!

Он ухмыльнулся, и в его голосе прозвучала такая уверенность, будто следующая же атака действительно могла бы оставить врага без кораблей.

— Ацкий трындец… — случайно подумал вслух Лёха.

На этих словах весь звено мигом шикнуло на него, кто с смехом, а кто с плохо скрываемым укором.

* * *

Лёха вызвался слетать на разведку впереди основной группы, чтобы сообщить по рации о состоянии базы Майорки за час до основного налёта. Он рассчитывал и выполнить боевую задачу и ловко отвертеться от участия в основном налёте. Но на хитрого советского попаданца быстро нашелся и орган с испанским винтом. Разведывательный полёт ему действительно поручили, но на день раньше, а в сам день налёта он оказался левым ведомым у Острякова в тройке флотских «Катюш», замыкающей общую колонну бомберов.

* * *

— Кузьмич, вот смотри, как «Канариес» сверху выглядит, — Лёха достал листочек со раздобытым схематическим рисунком.

— Лёша! Как говорит Алибабаевич — в попа ходи! Не задерживайся в общем. Наденьку будешь учить борщи варить или эту свою испанскую принцессу! — ухмыльнулся Кузьмич на попытку Лёхи показать нарисованный вид кораблей сверху и достал набор фотографий, где он их достал осталось загадкой, — ты штурвал крути во время, а я уж прицелюсь куда надо.

24 мая 1937 года. Аэродром Манисес, окрестности Валенсии.

На следующее утро двенадцать республиканских бомбардировщиков СБ, именуемых «Катюшками», сверкая остеклёнными носами и ощетинясь пулемётами, выстроились, как выразился Хренов, «торжественной свиньёй» — четырьмя тройками у взлётной полосы аэродрома Валенсии.

Покрашенные пятнами машины были загружены до предела бомбами и топливом, неся по шесть стокилограммовых бомб, а баки были залиты бензином под самые пробки. Пропеллеры передних самолётов уже крутились на полных оборотах, разгоняя горячий воздух, и двигатели гудели, как рассерженные пчелиные ульи.

Взлёт начался по согласованному заранее порядку. Армейские самолёты, один за другим, долго разгонялись по полосе и тяжело поднимаясь в начинающее светлеть небо. Всё шло по плану, пока не настала очередь девятого самолёта — заключительного из цепочки армейских машин.

Лёха, сидя в своей машине вместе с остальными флотскими лётчиками, наблюдал, как самолёт начал свой разбег. Но вдруг, на самом пике разгона, из-под крыла вырвалась струя чёрного дыма, и левый мотор заглох. Самолёт резко повело в сторону, словно упрямую лошадь, потерявшую поводья. Перегруженная машина потеряла управление, закрутилась на полосе и уткнулась носом в траву.

— Чёрт… Видать тормоза резко нажали, — пробормотал Лёха, крепче сжимая штурвал. Он с тревогой следил за повреждённой машиной, внутренне готовясь к худшему.

Но, к счастью, взрыва не последовало. Самолёт замер на месте, задрав хвост, будто обиженный котёнок, с которым отказались играть. Однако порядок взлёта был нарушен, полоса заблокирована и оставшаяся тройка флотских бомбардировщиков, включая машину Лёхи, осталась ждать своей очереди.

На аэродроме тут же началась суета, техники бросились к месту происшествия, туда же помчался допотопный пожарный автомобиль на пару с автостартером. Когда стало ясно, что экипажу поврежденной машины крупно повезло и полный бомб и горючего самолёт не думает гореть или взрываться, главной задачей стало быстрее убрать неподвижную машину с полосы.

— Сначала завал, теперь задержка. Даже не вылетели, а уже начинаем веселиться, — буркнул Лёха себе под нос, косясь на Острякова, который с невозмутимым лицом сидел в стоящей рядом соседней машине.

Успевшие взлететь СБшки, сделав пару кругов над аэродромом, аккуратно построились тройками, покачали крыльями, словно попрощались с землёй и оставшимися на ней моряками, и плавно ушли курсом на Майорку. Естественно, ни о какой связи с самолётами говорить не приходилось — раций на самолётах пока не было.

— Трындец множится и растёт! — пробормотал Лёха, наблюдая, как основная группа удаляется. Он немного помолчал, а потом добавил с усмешкой:

— Комитет по организации нашей горячей встречи отбыл. Сейчас армейские товарищи накидают дерьма в осиное гнездо франкистов, а тут мы такие красивые приезжаем, как на параде! Девочки, здравствуйте!

— Командира! Остряков говорит будем прямо ходить с другой сторона, не через остров, — прорезался в шлемофоне голос стрелка.

— Добро, — отозвался Лёха, подумав, что куда он со своего места в строю то денется.

Две из трёх флотских машин выделялись наличием установленных радиостанций, добытых не без помощи нашего проходимца. Лёха совершенно искренне считал слегка незаконные инвестиции испанского золота в рации самолётов одними из лучших, когда либо из сделанных в его жизни. Идея же поставить радиостанцию к стрелку была принята не от хорошей жизни, к лётчику она просто не влезла и теперь Лёха и Остряков довольствовались пересказом событий в изложении Алибабевича.

Не успел он договорить, как к самолёту с красным от пробежки лицом подбежал Проскуров.

— Хренов! — выпалил он, хватая воздух ртом,— скоро обещают убрать аварийную машину, заходите напрямую на порт Пальмы, не через остров — продублировал начальник уже известную Лёхе команду.

Лёха даже не успел ничего ответить, как Проскуров уже развернулся и помчался дальше, к самолёту Николаева.

Спустя почти час, после многочисленных попыток, испанская техническая служба смогла отбуксировать неисправный самолёт и освободить взлётно-посадочную полосу аэродрома. Лёхин самолёт, долго разбегался, натужено ревя моторами и наконец с трудом оторвался от полосы. Гружёный до предела, он будто не хотел подниматься в воздух, ворча и скрипя под весом своего груза. Лёха пристроился слева от самолёта Острякова, выругался сквозь зубы И потянулся в строю следом за остальными в сторону Майорки.

— Лёша! Что то легко взлетели, надо было ещё пару бомб подвесить! — влез со своими стандартными шуточками Кузьмич.

— Кузьмич, попа ходи, да! — резковато ответил нервничающий Лёха.

24 мая 1937 года. Небо между Валенсией и Майоркой.

Путь до Майорки казался бесконечным — почти час полёта на тяжело нагруженных машинах, которые, по мнению Лёхи, напоминали «беременных гусей». Неуклюжие, медленные, едва держащиеся в воздухе.

— Как на параде, — пробормотал он себе под нос, глядя на пару остальных самолётов звена. — Все видят, все смеются, а ты ещё и защититься не можешь.

Мысль о том, что в случае атаки у них шансов почти нет, неприятно кольнула. Лёха снова мысленно сплюнул — привычка, которая, как он сам говорил, спасала нервы.

На подлёте к острову им попалась навстречу рассеянная первая группа СБшек. На земле Лёха выделил четыре столба чёрного дыма. Непонятно, то ли это последствия бомбового удара, то ли догорают сбитые бомбардировщики.

Лёха заметил пару чёрных точек, занявших позицию сверху и сзади над возвращающимися бомбардировщиками. Над бухтой роем вились итальянские бипланы.

Лёха выругался ещё раз. Связи с первой группой бомбардировщиков, как обычно, не было, и, кроме покачивания крыльев, ни о каких командах речи не шло.

— Штурман, стрелок, — на этот раз явно нервничая, Лёха запросил по СПУ официально, — смотрите в оба, похоже, наши пулемёты — единственная защита.

— Алибабаич, готовься крутить свою шарманку! — скомандовал он.

Конструктор самолёта Туполев, стараясь выжать максимальную скорость, сделал верхнюю огневую точку скрытой и со сдвижным колпаком. Установленный Лёхой крупнокалиберный «Браунинг» вместо Дегтярева авиационного, смонтированный в закрытой турели с разбитого «Протеза», давал приличную огневую мощь, но взамен занимал всё доступное пространство. Зато теперь мелкий Алибабаеич, извернувшись под громоздким пулемётом, мог крутить его во все стороны.

Остальные самолёты звена такой доработкой похвастаться не могли и стрелок сначала сталкивал против потока воздуха прозрачный колпак, затем двигал на специально сваренных салазках пулемёт назад по ходу движения и фиксировал его в рабочем положении на турели. Как ни старался стрелок, назвать такое приготовление хоть сколько-нибудь быстрым было невозможно. И потом голова стрелка в шлемофоне и очках торчала в набегающем со скоростью триста километров в час потоке воздуха, пока он пытался высмотреть приближающийся самолёт противника и попасть в него. Из-за глубокого размещения турели пулемёт не мог стрелять прямо назад, так что лётчику приходилось помогать стрелку, вовремя поворачивая самолёт в нужную сторону.

— Пулемёт готов! — доложил стрелок.

— Добро, кричи, если нужно подкорректировать курс, я подрулю, — ответил Лёха, понимая, что дальнейший успех зависел от их слаженной работы и удачи.

Лёха вёл самолёт плавной змейкой, вращая головой, словно на шарнире, и несколько увеличил дистанцию от лидировавшего их тройку СБ Острякова. Он напряжённо вглядывался в небо, стараясь заметить приближающиеся самолёты противника. Пара «мессеров», чьё поведение не оставляло сомнений в их принадлежности, оставив возвращающуюся группу, перевернулась через крыло и пошла в крутое пике, нацелившись на его замыкающий строй самолёт.

— Командира, мессеры, пара от солнца, — раздался тревожный голос Алибабаевича по внутренней связи.

— Понял, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от зеркала, где стремительно увеличивались силуэты приближающихся «мессеров». Сжав зубы и выдержав нужное время, он резко дал левую ногу, крутанул штурвал и сбросил обороты моторов. Самолёт резко вильнул влево и на секунду словно застыл в воздухе.

На расстоянии ста метров от него пронеслись трассеры — противник промахнулся, и разогнанные в пикировании «мессеры» проскочили вниз. Пара очередей с нижней огневой точки из Дегтярева громко «пукнула» вдогонку уходящим истребителям. Лёха дал полный газ, и самолёт потянулся вперёд, догоняя слегка ушедшие вперёд бомберы и восстанавливая место в строю.

— Штурман, стрелок, — снова скомандовал Лёха, — смотрите в оба за «мессерами».

Минуты три-четыре ничего не происходило. Лёха внимательно следил за парой «мессеров», медленно набирающих высоту в стороне. «Не очень-то и быстро они лезут вверх, видно, ещё пока моторы слабоваты», — подумал Лёха. — «Но с этими бомбами нас сейчас и любой биплан имеет шанс хорошенько трахнуть в извращённой форме.»

— Командира, пара выше и заходит в зад, — доложил стрелок.

— Огонь только при атаке, — дал команду Лёха. — Алибабаич, береги патроны, чувствую, сегодня их понадобится много.

С соседних самолётиков застучали Дегтярёвы, рассыпая патроны в небо.

«Рано и далеко», — думал Лёха. — «Там банки-то в ДА всего по 60 патронов, вот на смене нас и подловят.»

«Мессеры» качнулись в небе, словно отвечая на далёкие трассеры, замерли на секунду и вновь ринулись в пикирование. Ведущий из них нацелился на правый бомбардировщик Николаева — огненные трассеры устремились к соседней машине. Алибабаич дал несколько очередей, пытаясь отогнать назойливого противника от самолёта товарища. Стрелок соседнего самолёта тоже выпустил длинную очередь и замолчал. «Мессер» промчался мимо, уходя вниз и вправо.

Ведомый «мессер», отставший на двести метров, выбрал целью ведущую машину Острякова. Он стремительно приближался и в какой-то момент атаки неосторожно подставил своё светлое брюхо. Расстояние между ним и Лёхиным бомбардировщиком сократилось до метров ста пятидесяти. Лёха дал ногу, заставляя СБшку вильнуть вправо и открывая цель для стрелка. Снова сзади басовито загрохотал хвостовой пулемёт Алибабаича длинной очередью, выпуская боекомплект. Трассеры устремились в сторону «мессера», и часть из них точно угодила в цель, пройдясь по вражескому самолёту. «Мессер» резко дёрнулся и крутанулся влево, выходя из атаки.

— Есть, попала! — восторженно орал стрелок.

В «концерт» коротко включился пулемёт Кузьмича, отчего в эфире на секунду повисла тишина.

— Кузьмич, сколько до порта? — спросил Лёха, возвращая самолёт на курс.

— Восемь минут до подлёта, — ответил штурман. — «Мессеры» снижаются и уходят вправо, на свой аэродром. У одного вижу белый дым, — удовлетворённо доложил Кузьмич, наблюдая результат.