Глава 25 · Торжественный салют

09 октября 1936. Кабинет Начморси, Народный комиссариат обороны.

Начальник Военно-морских сил РККА Владимир Митрофанович Орлов сидел и с огромным удовольствием разглядывал в лупу присланные с курьером фотографии от Кузнецова из Испании. Их было не много, всего три штуки, снятые из кабины самолёта явно любительским фотоаппаратом, что только поднимало остроту восприятия картинки и подогревало к ним интерес. В общем то все три фотографии были достойны первой полосы газеты «Правда».

На первом фото полыхали стоящие в ряд пёстрые самолёты, окутанные густыми столбами чёрного дыма, который заволакивал небо, превращая его в одно сплошное облако хаоса. Пламя жадно пожирало машины, освещая мрачную сцену войны, где смерть казалась осязаемой. Летательные аппараты, некогда символы силы и господства, теперь превратились в беспомощные горящие обломки, разбросанные по тёмному полю.

Второе фото был более панорамным. На земле лежали обломки нескольких самолётов с итальянскими опознавательными знаками, их искорёженные корпуса и сломанные крылья стали немыми свидетелями точности удара советского лётчика. Повсюду валялись изувеченные остовы и остатки корпусов с чёрными «иксами» на белом фоне на рулях направления и боевыми номерами на фюзеляжах, что напоминало о былой мощи этих машин. Дым едва заметно застилал горизонт, усиливая мрачность сцены, а редкие бегущие фигуры на заднем плане лишь подчеркивали охватившую аэродром панику.

Но больше всего Орлову нравился третий снимок.

На нём виден всего один трёхмоторный пятнистый бомбардировщик. Зато как он горел!

Среди выжженной степи, под клубившимся столбом жирного чёрного дыма, лежал искорёженный итальянский самолёт с явными следами взрыва. На месте кабины полыхал яркий факел, в небо рвались огненные ветви, фюзеляж был искорёжен, а от крыльев остались лишь фрагменты. Чёрный дым поднимался в небо огромным столбом, заполняя горизонт фотографии и создавая зловещую атмосферу трагедии. На руле направления самолёта была видена черная буква Х на белом фоне, подчёркивавший принадлежность разбитой машины к мятежникам. Позади, в дымке, вырисовывалась бегущая группа солдат. Выжженная трава, окружавшая место падения, усиливала ощущение степени разрушения.

Владимир Митрофанович прям лучился довольством, как мартовский кот отодравший всех кошек на районе, да ещё и стянувший ведро сметаны. Он представил, как доложит об успешном налёте лётчиков его морской авиации на аэродром мятежников на Майорке. Сталин, любящий дерзкие действия и очень эмоционально воспринимающий храбрость и самоотверженность, должен был отреагировать на эти шикарные фотографии в нужном для Начморси ключе и поддержать идею выделения флота в отдельный наркомат.

Он представил себе вытянувшееся лицо Ворошилова и улыбнулся, затем поднял трубку, вызывая секретаря. Нужно было подготовиться и использовать попавшие в его руки средства максимальным образом.

16 октября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.

Процесс превращения самолётного конструктора «сделай сам» в боевой летательный аппарат вышел на финишную прямую.

Лёха даже установил самодельную систему связи на основе снятого с Протеза переговорного устройства, которой в советском бомбардировщике не было по умолчанию. Справившись с кучей проблем и порядочно повозившись, ему удалось добиться почти идеальной слышимости в шлемофонах.

«Всё таки высшее техническое образование двадцать первого века это мощь!» — Лёха был горд собой.

* * *

Придя на третье утро аврала на аэродром, Лёха увидел нездоровую движуху около своего собранного и почти готового к полётам самолета. Невысокий полненький человечек стоял на приставленной к борту стремянке и принимал подаваемый из кабины ящичек, в то время как внутри раздавалось сопению и стуки, кто-то явно что-то откручивал.

— А кто вы такие и что вы делаете у моего самолета, — спокойно спросил Лёха, задавив в себе эмоции.

Человечек на стремянке обернулся и с хамоватой улыбкой ответил:

— Приказано снять у тебя связь.

— Простите, а кем приказано? Я вчера говорил с командиром, никаких вопросов не возникало, — Лёха был откровенно удивлён таким беспределом…

Несколько дней назад он познакомился с Иваном Иосифовичем Проскуровым, назначенным командовать их микро-частью советской авиации в Испании. Лёхе он показался грамотным лётчиком и главное, очень вменяемым командиром. Правда кроме Лёхиного борта, больше самолетов для флота пока выделить не смогли, и по согласованию со Смушкевичем, Иван Иосифович с остальными лётчиками летел под Альбасете, оставляя Лёху одного бороться со всем флотом мятежников.

— Мною, заместителем командира группы Кацнельсоном, — ответил человек и тут же отвернулся, снова сунувшись в кабину, словно разговора и не было.

— Значит так, ребята, вы сейчас прикручиваете всё обратно… — начал было Лёха.

— Пошёл на хер, — раздалось со стремянки, даже не оборачиваясь.

Лёха выдохнул и покачал головой:

— А со мной так нельзя! — произнес он в задницу толстенького товарища.

Достав свой неразлучный Браунинг и передернув затвор, Лёха вытянул руку с пистолетом и поднёс его поближе к уху наглеца. Грохнул выстрел, отправляя пулю в далёкое небо.

Товарищ на стремянке вздрогнул, потерял равновесие и с глухим стуком грохнулся на землю, треснув себя по голове тяжелым ящиком самолетного переговорного устройства имени Лёхи.

Сидя на траве и ошарашено оглядываясь, он держался за ухо и пытался унять звон. И почти сразу истошно заорал:

— Ты у меня под трибунал пойдёшь! Вылетишь из армии!

Лёха спокойно поднёс дымящийся ствол к глазу политработника и слегка вдавил его, заставляя гадёныша замереть. И глядя в расширенные от ужаса глаза отползающего политического вдохновителя, просто сказал:

— Я флотский!

— Лёша! — кричал ему бегущий издалека Кузьмич, — они переговорку снимают с нашего самолёта! Я к командиру бегал.

Следом за ним на звук выстрела уже бежали на рысях советские специалисты, сопровождаемые более медлительными испанцами.

17 октября, Кабинет Кузнецова в Картахене.

Днём позже, стоя перед Кузнецовым, Лёха усиленно таращил глаза, изображая из себя тупого служаку.

* * *

Это была уже третья воспитательная беседа за последние двадцать четыре часа. Сначала ему устроил выволочку Проскуров, крича, что какого хера надо было стрелять, когда он уже шёл решать конфликт и он не потерпит такого разгильдяя в своей эскадрильи.

Затем добавил прилетевший в Испанию на место главного авиационного советника Яков Смушкевич, не к месту оказавшийся на аэродроме, обещая списать в пехоту излишне нервных летунов. Потом они наехали на Лёху вместе, требуя извиниться перед политическим вдохновителем.

Лёха прижал руки к груди и, сделав бровки домиком, проникновенно произнёс:

— Товарищи коммунисты! Я, как комсомолец, осознал глубину совершенного мною проступка, извиняюсь изо всех сил и салюта по случаю радости от наконец-то встреченного мною политического руководителя устраивать больше не буду. А когда, позвольте поинтересоваться, назначено партсобрание?

— Какое партсобрание? — спросил Яков Владимирович.

— Ну как же, разбор персонального дела члена ВКПб Кацнельсона по поводу попытки украсть оборудование у своего боевого товарища! — Лёха не собирался просто так спускать эту мерзкую историю.

Наступила тишина. Потом Яков посмотрел на бледного Кацнельсона, на Проскурова, на Лёху, выругался и выдал заключение:

— Попытки что-то сп**дить не было, как и стрельбы. Было ознакомление с системой связи и обмен опытом. И праздничный салют в честь приезда, — он зло сплюнул на землю. — Всем всё понятно?

* * *

— Лёша! Гусь ты лапчатый! — начал разговор на повышенных тонах обычно вежливый и спокойный Николай Герасимович, — вот умеешь ты находить себе друзей на одно причинное место! Зачем было с этим Кацманом сцепляться! Решили бы вопрос спокойно! А ты ещё и стрелял!

— Кацнельсоном! — поправил Лёха. — Устраивал торжественный салют по случаю прибытия представителя партии ВКП(б) в нашу отдельно стоящую часть!

— Лёша! Что ты мне лепишь! — перешёл на фольклор Кузнецов. — Этот Кац и Нельсон в одном флаконе уже звонил Гальцеву в Мадрид, пытался жаловаться! Повезло тебе, что Гальцев к тебе неровно дышит, даже слишком хорошо относится после агитации мятежников. Прикрыл сразу это безобразие. Но это здесь мы все добровольцы, а на Родине тебе трибунал бы светил без вариантов! Ты понимаешь⁈ — снова перешёл на повышенные тона Лёхин начальник. — Мне теперь отписываться!

Кузнецов взял стакан, чтобы выпить воды, и сделал паузу, в которую вклинился Лёха.

— Николай Герасимович, я вас услышал. Давайте решим, что дыню вы мне всей толпой уже вставили по самые гланды, и я осознал, что нельзя устраивать салют около уха партработника. Обещаю, в следующий раз, как увижу, как кто-то что-то тырит из моего самолёта, тихо беру монтировку, оборачиваю её газетой «Правда», чтобы соблюсти политкорректность, и тихо уе**ошу по кумполу, — абсолютно спокойным голосом произнёс Лёха.

Чувствовалось, что его защитные клапана сорвало напрочь и сдерживаться он не собирается.

Кузнецов, уже порядком привыкший к Лёхиным приколам, поперхнулся глотком воды и аж замер от удивления посреди кабинета:

— Что сделаешь?

— Тресну. Или стукну. Тут уж как пойдёт.

Кузнецов удивлённо смотрел на Лёху, который явно не собирался останавливаться.

— Николай Герасимович, я считаю, нам очень повезло иметь такого командира, как вы. У нас с вами установились хорошие рабочие отношения. Но это месяц назад я тут один с Кузьмичом при вас болтался, и испанцы с удовольствием нам с вами помогали защищать эту их республику. А сейчас советского начальства набежало невпроворот. Давайте обсудим, как вы будущее видите. От этого и наше будущее зависит.

Кузнецов уже думал, что его нельзя удивить сильнее, снова удивился Лёхиным словам:

— Алексей, а ты про субординацию не забыл?

— Никак нет, товарищ капитан второго ранга! — чётко по старорежимному доложил Лёха и спокойно добавил: — Тогда всё пойдёт по первому варианту.

— По первому? И много у тебя вариантов? — Кузнецов не мог прийти в себя от необычности ситуации.

— Да, я вижу два возможных варианта, — сказал Лёха. — Тут зависит, что вам нужно — шашечки или ехать?

Кузнецов смотрел на Лёху всё в том же изумлении.

— Первый вариант — всё остаётся как и сейчас. Вот скажите, кто сейчас командует авиацией Республики? — задал риторический вопрос Лёха.

Кузнецов снова посмотрел на нашего героя и не нашёлся сразу что ответить.

Лёха продолжил:

— Формально есть Идальго да Сиснерос толи в Мадриде, толи в Валенсии. Я о нем только слышал.

Потом есть «русский штаб авиации» во главе с только что прибывшим генералом Дугласом, товарищем Смушкевичем, он вроде чаще всего находится в Мурсии или в Альбасете, или вот как вчера у нас на аэродроме. И оперативных приказов от него к нам тоже не приходит. Вот и получается, что на месте группой командует наш советский командир, абсолютно по собственному разумению. Или его заместитель, товарищ Кацнельсон.

Если вам нужно будет решить какой-то ваш флотский вопрос авиацией, вы будете звонить товарищам Кацнельсонам и просить выделить вам самолёты.

Вам, конечно, будут идти навстречу и выполнять запросы. По возможности. Правда, самолётов пришло всего тридцать, с моим тридцать один, а задач у Якова Владимировича на все триста и все срочные.

У меня же сейчас самолёт заточен под решение узконаправленных задач флота: разведка, фотографирование, сопровождение конвоев, нанесение ударов по аэродромам, портам и, главное, кораблям противника. Какой начальник потерпит, чтобы я катался с рацией, переговорным устройством, крупнокалиберными пулемётами, хорошими картами, фотоаппаратами, да ещё и с лучшим штурманом. C СБшки меня подвинут, их мало и они пока быстрее всех тут. Я парень резкий, из детдома, молчать не умею и никому такой геморрой на свою голову не нужен. Сунут на какой-нибудь «Фарман» или «Ньюпор». «Бреге», опять же, сказочный самолёт. Но мне то честно пофиг, — улыбнулся Лёха.

— Это первый вариант, — закончил повествование Лёха.

Кузнецов задумчиво смотрел на молодого парня, который в нескольких предложениях нарисовал ему реальный расклад, который мучил Кузнецова с момента приезда. Пожевал губы, глядя на Лёху и спросил:

— Как так можно, это прямо эгоизм, мещанство какое то. Мы же одно дело делаем! — пролетарское сознание Кузнецова не могло просто так согласиться с простым цинизмом Лёхи.

— Товарищ капитан второго ранга, как сказал вчера комбриг Смушкевич, никакой стрельбы и никакого воровства не было, — Лёха принял строевую стойку «смирно» и тупо стал смотреть прямо перед собой.

— Ладно, а второй вариант? — оттаял и заинтересованно поинтересовался Кузнецов.

— А второй вариант, когда испанцы выделяют вам самолет или даже несколько, хотя это вряд ли, — улыбнулся Лёха, — с экипажем, и он поступает в распоряжение флота и работает по флотским задачам, а числится прикомандированным к аэродрому. Тогда вы имеете возможность поставить задачу и приказать, а не просить.

Понятно, что будем летать бомбить и с армейцами тоже, помогать если надо, но основные задачи будут у интересах флота. А иначе кто будет конвои сопровождать?

— И как ты себе представляешь это сделать? — ещё более заинтересованно спросил Кузнецов.

— Да зайти с двух сторон. Договориться с испанским морским министром, он пробьет у испанских авиаторов официальное выделение пока одного нашего борта в ваше командование. И со второй стороны подстраховаться. Выйти на Начморси, приготовить и подписать у Ворошилова или у одного из его замов, бумагу на советника по авиации в Мадриде, что мол советуем, — Лёха выделил слово голосом, — выделить специально оборудованный борт под нужды флота.

— Ясно. — Кузнецов задумчиво прошёлся по своему небольшому кабинету, — может кстати и сработать. Если будет успех, то благодаря мудрому руководству, а если косяк, то это мы сами тут виноваты, не вняли гениальным советам! — с сарказмом посмеялся Кузнецов…

Кузнецов опять завис на секунд на сорок и в итоге сказал:

— Алексей, я тебя услышал. Мне твой второй вариант нравится. Командиры у нас собрались прекрасные, и Смушкевич, и Проскуров, и Пумпур, и республиканцы. Вменяемые, как ты говоришь. — рассмеялся Лёхин начальник.

— А от уродов в наших рядах партия избавляется и будет избавляться беспощадно, — всё таки съехал главный военно-морской советник на политику.

Лёха счёл за лучшее промолчать и оставить при себе свои мысли про наступившие Большие чистки.

И вдруг, уже прощаясь, под конец беседы Кузнецов ехидно поинтересовался:

— И скажи голубь мой сизокрылый, зачем ты намалевал флаг военно-морского флота СССР на своем самолете, нарушая секретность?

17 октября, кафе около порта, Картахена.

Выйдя от Кузнецова, не успевший позавтракать Лёха направился в местное кафе слопать чего-нибудь вредного. Настроение было ещё и накатить бы грамм сто пятьдесят, а лучше двести. Он шёл и думал, что действительно надо быть аккуратнее, а то приспособился в этой испанской вольнице решать все проблемы пистолетом. Конечно Николай Герасимович прав, надо было спокойно решить вопрос, не доводя дело до стрельбы.

«На Родине бы меня за такие приколы расстреляли без разговоров», — носилась в мозгу мыль.

Заскочив в маленькую кафешку и заказав себе «валенсиану» — паэлью с морепродуктами, Лёха задумался о своей жизни.

«Надо признать, что как то у меня и правда излишне резко отношения с некоторыми товарищами, и особенно с политработниками складываются», — думал Лёха. Нет, среди них попадаются и вполне приличные люди. Ему вспомнился его первый комиссар, Владимир Александрович из Качи, в целом не вредный мужик. Лёха подумал, что явно дает себя знать привычка быть независимым из прошлой жизни и скорее всего именно по этому его так раздражает, когда кто то решает за него, что хорошо, а что плохо…

И тут принесли паэлью… И вырабатываемый желудочный сок напрочь задавил прочие реакции молодого и голодного организма, включая любые мысли о политике…

Настоящая Лёхина война в Испании только начиналась.