Глава 27 · Бешенная табуретка

22 октября 1936 года. Окрестности Лос-Альказарес.

Лёха быстро оглянулся по сторонам и отполз к обочине, спрятавшись за небольшой холмик из камней. Стараясь понять, что происходит, он прислушивался к звукам. Стрельба не утихала, даже становилась более ожесточённой. Пулемёт загрохотал новой очередью где-то за поворотом у начала колонны, затем снова затих. Оттуда доносились крики, ругань и редкие одиночные выстрелы.

Кто-то вскрикнул на английском, резко и громко, затем раздался выстрел — и голос смолк. Лёха взглянул назад, к концу колонны. Водитель последней машины, судя по всему, пытался развернуться, но не успел — полуторка застыла поперёк дороги, а сам водитель неподвижно лежал, уткнувшись лбом в руль.

Из-за кузова задней машины показались двое гражданской одежде и с пистолетами в руках. Они осмотрелись, затем один из них открыл дверь кабины и вытащил тело водителя. Голоса на испанском звучали всё ближе, гравий хрустел под ногами приближающихся людей.

«Мятежники что ли, или просто бандиты какие то», — подумал Лёха, глядя на медленно продвигающихся в его направлении людей.

Тут со стороны головы колонны послышался топот, и появились ещё двое похоже одетых людей. Завидев своих, первые двое радостно заорали, а один из них начал раздавать резкие команды. Из отрывистых слов Лёха разобрал, что кого-то убили и двум появившимся придётся сесть за руль.

«Франкисты похоже всё таки», — подумал Лёха.

Разделившись, франкисты начали действовать. Двое побежали в начало колонны, а один из нападавших направился к кабине Лёхиной машины. Ещё один полез за руль последней к колонне полуторки. Лёха, не теряя времени, аккуратно отполз назад, обходя последнюю машину со стороны кухова.

В этот момент полуторка, где за руль только что уселся франкист, затряслась, чихнула, и двигатель заработал на холостых оборотах. Раздался скрежет включаемой передачи и м]ашина дёрнулась назад, медленно разворачиваясь. Лёха прыжком преодолел расстояние до кабины, схватился за ручку двери и резко распахнул её. Сидящий за рулем франкист повернул голову и уставился на Лёху. На его лице начало отражаться удивление, но Лёха не дал ему времени на реакцию — выстрел, и на лбу франкиста расцвет непредусмотренный природой глаз, его голова мотнулась, а тело безжизненно вывалилось из кабины.

Лёха запрыгнул в кабину, уселся за рулем, и, налегая всем телом, стал выкручивать его до упора. Он со скрежетом воткнул передачу. «Двойной выжим сцепления!» — вылезло из глубин мозга давно забытое знание. «Вот и пригодилось практика на 53 м ГАЗоне подготовки на водителя грузовика в школьном УПК», — не к месту Лёхин мозг выдавал воспоминания на гора. Он вдавил педаль газа, чувствуя, как машина нехотя тронулась с места.

«Главное — не заглохнуть!» — билась в голове отчаянная мысль.

Полуторка взвыла, вылетела на обочину, скользнула по гравию и, вильнув, покатилась вперёд. Лёха направил её в сторону, откуда они приехали, стараясь как можно быстрее свалить с места стрельбы.

Сзади захлопали пистолетные выстрелы, послышался свист и чавканье пуль, попадающих в кузов. Лёха, вцепившись в тяжелый руль, старался придать движению машины нужное направление. Машину болтало на неровной дороге, и каждый удар по кузову отдавался глухим звуком.

— Баллоны, только не в баллоны, — бормотал он, почти повторяя недавние причитания водителя.

Дорога шла под уклон, машина увеличивала скорость, но это делало и так не легкий руль еще более «дубовым». Машина тряслась на выбоинах и камнях, и Лёха чувствовал, как её всё сильнее водит из стороны в сторону. Впереди резко показалась развилка, две дороги расходились влево и вправо, времени на раздумья не было. Лёха резко выкрутил руль налево, надеясь, что эта дорога окажется правильной.

Полуторка накренилась в повороте, едва не завалясь на бок. Взгляд Лёхи выхватывал из сумерек край обочины и редкие кусты, пока машина лихорадочно мчалась вперёд. Уже прилично стемнело, и видимость ухудшилась. Лёха выжимал из полуторки всё, что можно, заставляя мотор реветь на высокой ноте и мчаться вперед. Машина становилась всё менее послушной.

Вдруг, прямо перед ним из темноты вынырнул забор, словно вырос из ниоткуда. Лёха среагировал автоматически и выкрутил руль влево до упора, пытаясь уйти от столкновения. Машина дёрнулась в сторону, но тут же сорвалась с дороги, и он почувствовал, как сначала передние, а потом и задние колёса теряют сцепление с грунтом.

Полуторка с грохотом помчалась вниз по крутому склону, резко ускоряясь. Вцепившегося в руль Лёху бросало по кабине, его нещадно било о стены, руки с трудом удерживали руль. Машина налетала на крупные камни, подпрыгивала, почти взлетая в воздух, и каждый удар отдавался по всему кузову.

Движение стало неуправляемым, машина налетала на препятствия несколько раз, снова подпрыгивала и видимо достигнув дна склона вдруг дернулась и задрав капот пошла на подъем. Раздался жуткий треск и через секунду она влетела в полную темноту, врезавшись во что-то твёрдое, словно наткнулась на бетонную стену. Лёху бросило вперёд, руль впился в грудь, и сознание резко померкло, погружая его в чёрную пустоту.

23 октября 1936 года. Тупик на железной дороге около Лос-Альказарес.

Прождав безрезультатно всю ночь возле железнодорожного тупика в районе Лос-Альказареса, Александр Орлов чувствовал себя разбитым и был очень раздражён. Бессонная ночь вкупе с растущим беспокойством о срыве операции не давали ему покоя. Под утро, он начал действовать, отправил своего напарника в Картахену с поручением собрать информацию в арсенале, а сам сел в машину и отправился к танковой бригаде, откуда его стараниями было изъято золото, рассчитывая получить от военных хоть какую-то ясность о судьбе груза.

В танковой части его встретил сам комбриг Семён Кривошеин, который явно не ожидал визита представителя НКВД. Танкист выслушал внимательно, но не скрывал удивления столь пристальному контролю. Тем не менее, он незамедлительно подтвердил выделение автотранспорта для перевозки ящиков.

Вежливо, но без лишних эмоций, Кривошеин пояснил:

— Машины выделил по приказу. Видел, как ящики вчера вечером испанцы передали англичанам. Колонна ушла уже почти ночью.

Орлов выслушал его молча, а Кривошеин, видя на его лице немой вопрос и не правильно поняв причину беспокойства, продолжил:

— Теперь пока они до Мадрида доберутся, неделя пройдёт, не меньше. Мы сами, скоро на фронт. Наверное, туда перебазируемся быстрее, чем водители успеют вернуться. Не переживайте, транспорт мы выделили, груз уехал по назначению, водители надёжные, довезут.

Орлов сдержал удивление. Он понимал, что Кривошеин уверен в своих действиях и не видит поводов для сомнений. Выдержав паузу, он коротко поблагодарил танкиста:

— Ясно. Благодарю за чёткое исполнение приказа, отражу в рапорте.

Кривошеин удивлённо слегка приподнял бровь, но опять ничего не сказал, наблюдая, как представитель НКВД направляется к машине.

«Похоже англичане кинули меня с грузом или кто то кинул самих англичан!» — удивлялся про себя Орлов.

23 октября 1936 года. Пещера в окрестностях Лос-Альказарес.

Лёха очнулся от боли в груди и левой ноге. Он лежал на руле почти в полной темноте, лишь слабое свечение сзади пробивалось сквозь щели, едва позволяя разглядеть смутные контуры вокруг. Кряхтя, он выбрался из-под руля и откинулся на сиденье. Рёбра ныли, но дышать вроде бы можно было, без резкой боли.

— Будем надеяться, не перелом, а просто ушиб, — подумал он, массируя грудь. Нога болела особенно сильно — он, видимо, сильно ударился об что-то под рулём. Потрогав лоб, Лёха нащупал здоровенную шишку, которая отозвалась резкой болью при каждом прикосновении.

Он попробовал открыть правую дверь, но та едва приоткрылась на десять сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Попытка приложить сиду провалилась, дверь не открывалась. Собравшись с силами, на ощупь Лёха подобрал с пола кабины свой Браунинг, чехол с фотоаппаратом и сумку с катушками отснятой плёнки.

С трудом протискиваясь мимо руля, он толкнул водительскую дверь. Она открылась чуть больше, давая шанс выбраться наружу. Лёха начал пролезать в приоткрытую щель, но в какой-то момент застрял, повиснув головой на улице и оставив ноги в кабине.

«Словно Винни-Пух, застрявший в норе у Кролика», — думал Лёха, дергаясь из-за всех сил.

Он дёргался, повиснув головой вниз, упираясь руками в землю, но зад никак не желал пролезать.

— Да уж, стоило попадать в этот мир, чтобы подохнуть зажатым в какой-то дыре, — пробурчал он, злясь на свою беспомощность.

Лёха медленно, по сантиметру, протискивался сквозь дверь, пока, наконец, не потерял опору и не свалился под колёса. Но зато освободил ноги из кабины. Весь помятый и расцарапанный, он ползком протиснулся между задними колёсами полуторки и каменной стеной, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в теле.

— Это куда ж меня угораздило въехать? — думал Лёха, встав около заднего борта полуторки, — пещера какая то что ли, сказал он пытаясь разглядеть окружающую его действительность.

Пройдя метров семь, он упёрся в густые и колючие кусты. Раздвигая их руками Лёха пролез по коридору, который пробила в кустах полуторка.

Выбравшись на поверхность, Лёха оказался на дне крутого оврага. Полуторка слетела с длинной обрывистой насыпи и влетела в какую-то пещеру, скрытую среди камней. Лёха поднял голову, и над ним раскинулась звёздная ночь, чёрное небо усеянное яркими звёздами и словно улыбаясь ему, ярко светила Луна.

— Ахренеть! — бормотал себе под нос Лёха, распихивая свои пожитки — фотоаппарат, Браунинг и сумку с кассетами плёнки. Он осмотрелся, ища путь и заметил склон, который казался ему чуть менее крутым, чем остальные. Карабкаться было тяжело — каждый шаг давался с трудом, острые камни цеплялись за одежду и оставляли ссадины на руках. Лёха выбирал опору, хватаясь за выступы, корни и сухие кусты, которые были настолько крепкими, что могли выдержать его вес.

Прошло около двадцати минут, когда, наконец, он, вымотанный до предела, вскарабкался на относительно ровное плато. С трудом отдышавшись, Лёха огляделся вокруг. Внизу, метрах в двухстах, простиралась равнина, которая вдалеке упиралась в тёмную гладь моря. Правее вдали светились огни небольшого селения, по-видимому, Лос-Альказареса.

— Слава богу, испанцы не додумались ещё до светомаскировки, — подумал он, рассматривая едва заметные огоньки.

Преодолев желание растянуться на камнях и отдохнуть, Лёха начал осторожно спускаться в долину. Ему приходилось двигаться медленно, удерживая равновесие и стараясь не сорваться вниз. Каждый шаг давался с трудом, левая нога ныла, а шишка на лбу ещё больше распухла. «Я стал похож на единорога!» — пытался шутить над собой Лёха. Получалось так себе, но он продолжал идти, понимая, что остановка в таком состоянии — совсем не лучшая идея.

Примерно через час, совершенно измученный и хромающий, он добрался до каменистой дороги. Выбрав направление, Лёха пошёл в сторону моря, надеясь выйти на знакомые места или хотя бы встретить кого-то, кто мог бы помочь. Шёл он долго, местность вокруг казалась бесконечно пустынной. Лишь час спустя, когда начало светать, удача наконец улыбнулась ему — Лёху подобрал крестьянин на повозке, который вёз молоко на рынок.

— Извини, Руссия, к аэродрому делать крюк не могу, опоздаю к открытию, — покачал головой крестьянин, когда Лёха попросил его подбросить поближе.

Пришлось Лёхе снова идти пешком. Он продолжал двигаться в направлении аэродрома, хотя каждый шаг давался с болью, тело было измотано до предела.

Когда до КПП оставалось совсем немного, Лёха услышал далёкий гул в воздухе. Он поднял голову, напрягая зрение, и заметил быстро приближающийся силуэт самолёта. Это был знакомый ему трехмоторный Юнкерс, который безнаказанно рассекал утреннее небо. Самолёт шёл достаточно низко и тут из его брюха посыпались мелкие бомбы.

Инстинктивно Лёха бросился на землю и прикрыл голову руками. В следующий миг раздался громкий взрыв совсем рядом, и земля вздрогнула. Что-то тяжёлое ударило его по голове, с силой прижав к земле.

На мгновение Лёха почувствовал, как всё вокруг расплывается, и перед глазами поплыли чёрные пятна. Всё тело будто разом оцепенело, и его сознание погасло в который раз, словно свет в комнате, когда выключают рубильник.

23 октября 1936 года. Госпиталь Картахены

Очнулся Лёха в какой-то белоснежной палате. Голова туго замотана бинтами, а всё тело болело, словно его катком прокатали. Голова гудела, как двигатель самолёта на взлёте, а сознание путалось, смешивая реальность с воспоминаниями последних дней.

«Где я?» — мелькнула мысль. Он огляделся по сторонам, стараясь сфокусировать взгляд на предметах вокруг. Белые стены, койки, в углу поблескивал какой то полированный аппарат зверского вида — всё указывало на то, что он в госпитале.

Дверь тихо приоткрылась, и в палату сияя, как начищенный самовар, просочился его стрелок.

— Привет Алибабаич! — радостно отреагировал Лёха.

Стрелок расцвел самой дурацкой улыбкой и вытащил из-за спину руку с авоськой мандаринов.

— Командира! Ты очнулась! — просиял Алибабаич.

— Как ты себя чувствуешь, командира? Вот! Витамина! Кушай! — при волнении его русский язык становился ещё более живописным.

— Командира жива и почти здорова! — шутливо в тон ему ответил Лёха, взяв один мандарин и машинально крутя его в руках. — Что нового на аэродроме?

Стрелок замялся, почесал затылок, шмыгнул носом, будто собирался рассказать что-то важное, но не знал, с чего начать — видно очень переживал.

— Кузьмича с начальником улетела… На наша самолёта… фашистов бомбить будет, — начал он с некоторой неохотой. — У них самолёта плохой, не летает совсем. А меня их начальника не взяла. Сказала, её стрелок полетит.

Лёха поднял брови, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое раздражение.

— С самым большим начальником?

— Нет, самый большой сама улетела уже. С начальник поменьше, наша начальником, — сбивчиво пояснил стрелок.

После нескольких уточняющих вопросов Лёха понял, что на самолёте Проскурова обнаружили какой-то технический дефект, и тот улетел на его СБшки.

«Да, надо срочно выздоравливать!» — подумал Лёха. — «А то так моему самолёту лыжи то и смажут, без самолёта останусь».

— Как дома дела? В Туве? — решил проявить вежливость Лёха, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

— Мой дом хороший дела! Недавно… — стрелок ненадолго задумался. — Три, нет, четыре месяц назад письмо получал. Про какой-такой Тува не знаю, как у них дела!

Лёха замер и уставился на Алибабаича, пытаясь осмыслить услышанное.

— Василий Алибабаевич! Ты ж из Тувы? Тувинец!

— Какой такой тувинец! Моя туркмена! Родной кишлак баран я пасти не хотеть. Отец целый два барана давал председатель, что бы паспорт делал с фамилией. Советская власть учиться дала. В Одессе на моряка учился! — поделился новостям вновь обретённый туркменский моряк, не понятно каким образом оказавшийся рассекающим с пулемётом в советском бомбардировщике над горами и морями Испании.

— Да, моя Василберды Алибабай оглы Алибабаев! Хороший фамилия советская власть дала! И командира сразу Василь Алибабаич сказала. С уважением потому что.

— О как! — только и сумел вымолвить совершенно искренне удивлённый Лёха, не подозревавший о таких выкрутасах тувино-туркменской судьбы. Он просто прикололся в первый раз увидев стрелка и вспомнив незабвенный фильм. «Хорошо хоть керосинку купить не предложил», — Лёхе даже слегка стало стыдно шутить над наивным и открытым Алибабаичем.

Тут вошла молодая санитарка и увидев сидящего Лёху, улыбнулась:

— Очнулись? Ну, как вы себя чувствуете? — произнесла она мягким, почти мелодичным голосом.

Лёха, пытаясь отшутиться, пробормотал:

— Будто на меня самолёт упал.

Санитарка тихо засмеялась, поправляя его подушку:

— Это хорошо, что вы ещё шутить можете. Значит, скоро поправитесь.

Стрелок стал пятиться задом и тихо исчез за дверью.

Боль отступила, и он начинал приходить в себя. К вечеру ему стало сильно легче, и, почувствовав прилив сил начал прямо лёжа в постели делать зарядку, чем привёл в ужас заглянувшего в палату врача. Ночь пролетела незаметно.

На утро Лёху осмотрели и нашли его состояние вполне приличным и по его же просьбе выписали из госпиталя. Он чувствовал себя заметно лучше и, несмотря на лёгкую боль в боку и всё ещё ноющую ногу, был полон решимости вернуться к делу. Прямиком направившись в штаб, Лёха постучался в кабинет Кузнецова и с наслаждением увидел его изумлённую физиономию.

— Алексей, как себя чувствуешь? Голова на месте, а тебя с КПП вчера без сознания привезли после налёта. Летать сможешь? — Кузнецов первым делом спросил про дело…

— Слухи о моей смерти были сильно преувеличены! — доложился Лёха.

Лёха кивнул, сдержанно усмехнувшись:

— Живой, летать могу. Если в небо, то хоть сейчас.

Кузнецов одобрительно кивнул.

— Отлично, ты себе не представляешь как вовремя. Завтра выходит караван. Очень нужны свежие данные. Слетай тогда завтра с утра вот в эти квадраты… Сейчас я найду машину, она добросит тебя до аэродрома.

Лёха не стал возражать и уже через несколько минут подъехал военный грузовик, он занял козырное место в кабине.

Пока машина подпрыгивала на ухабах, Лёха смотрел на дорогу, которая приводила его всё ближе к аэродрому. Он вспомнил, что не успел рассказать про налет, стрельбу и полуторку. Потом махнул рукой и решил, что об этом он подумает завтра… Его ждало небо.