Глава 20

Надежда ждала меня в малой гостиной. Она сидела на самом краю дивана, комкая в руках белый платочек. За те несколько часов, что мы не виделись, её лицо осунулось: веки припухли, губы побелели, обычно аккуратно уложенные волосы выбились из причёски.

— Александра Николаевна… — она поднялась так резко, что коленом задела столик. Стаканы тонко дзынькнули, столкнувшись боками.

Договорить Надежда не смогла, шагнула ко мне и опустилась на колени.

— Что вы делаете? Встаньте немедленно! — я наклонилась к ней.

— Простите меня, — выдохнула она, цепляясь пальцами за мой рукав. — Ради Бога, простите! Я не знала. Клянусь вам, не знала!

— Сядьте, Надежда, — мне пришлось приложить силу, чтобы поднять её и подвести к дивану.

— Я не могу… — женщина беспомощно оглянулась, будто хотела убежать, но ноги её не держали.

— Можете. Правды в ногах нет, но если хотите, то поговорим стоя, — я сказала это максимально спокойно, надеясь, что моё спокойствие передастся и ей.

Надежда позволила усадить себя. Она вся дрожала, будто озябла.

— Выпейте, — я налила воды из графина и поставила перед ней стакан.

Она послушалась и сделала два маленьких глотка.

— Я не стану вас отчитывать, — начала я. — Я просто хочу послушать вас, расскажите всё, что считаете нужным.

Её напряжённые плечи немного опустились. Она кивнула, промокнула платком щёки и глаза, но заговорила не сразу.

— Я познакомилась с ним здесь, на кухне… Я пришла передать Матрёне Ильиничне ваше распоряжение и едва не упала. Пол был мокрый, а Роман подхватил меня. Потом привёз следующую поставку и спросил, не ушиблась ли я. Я даже удивилась, что он запомнил, — на губах Надежды мелькнула слабая улыбка и тут же погасла.

Я молчала, не торопя её.

— Он всегда всё помнил, — продолжила она, глядя на смятый платок. — Какой чай я люблю, какие цветы мне нравятся. Такие мелочи… — она сделала судорожный вдох. — А потом стал ждать меня возле дома. Мы гуляли, много разговаривали. Однажды он признался, что я именно та женщина, с которой он хотел бы встретить старость…

Она провела ладонью по лбу. Воспоминания, ещё вчера приносившие ей радость, теперь причиняли боль.

— Я десять лет одна, Александра Николаевна. Живу в чужих домах и стараюсь не занимать в них больше места, чем мне дозволено. А он говорил, что у нас будет свой дом. Пусть маленький, пусть где-то на окраине Петербурга, зато наш. И я верила каждому слову. Мне так хотелось верить… — последние слова она произнесла шёпотом и закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип.

Я понимала, почему обещание собственного дома подействовало на неё сильнее любых признаний в любви. Роман предложил Надежде не богатство и не красивую жизнь. Он пообещал ей место, откуда никто не сможет её выставить. Я терпеливо ждала, пока она возьмёт себя в руки и продолжит.

— Сегодня я купила ему шляпу, — она тяжело втянула воздух. — Приказчик спросил, не для супруга ли. Я кивнула, мол, да, для него. Представляете? Солгала и при этом была счастлива от одной мысли, что Роман скоро станет моим супругом.

Платок в её руках превратился в бесформенный комок. Надежда отвернулась, стыдясь своего признания.

— Роман жаловался, что доходы падают. Говорил, ещё немного — и придётся отказаться от собственного дела. А я сама предложила ему поставлять провизию на завод. Он ведь даже не заикался о таком! — она вскинула голову, и в её глазах промелькнул ужас от запоздалого понимания. — Сначала отказался, сказал, что не хочет пользоваться моим положением. Это я уговаривала его подать прошение. Я говорила с вами… ручалась за него…

— Я помню, — от моего ответа она сжалась ещё сильнее.

— Потом он начал расспрашивать. Но не так, чтобы я могла заподозрить дурное. Никогда не задавал двух вопросов подряд. Я упоминала охрану, а он интересовался, проверяют ли подводы с провизией, потому что не хотел, как он говорил, задерживать работников у ворот. Спрашивал, когда удобнее привозить мясо, кто принимает товар… Каждый вопрос казался естественным. Только теперь я понимаю, насколько была слепа.

Надежда подняла на меня испуганный взгляд, в нём читалась отчаянная просьба поверить.

— Я не брала ваших бумаг. Ничего Роману не передавала. Если бы он хоть раз попросил меня о подобном, я бы сразу рассказала вам. — женщина подалась вперёд, стараясь разглядеть на моём лице хотя бы тень сомнения.

— Знаю, — мне не хотелось заставлять её снова и снова доказывать свою невиновность.

— Знаете? — переспросила она, затаив дыхание.

— Если бы я считала вас его сообщницей, этот разговор происходил бы не здесь.

— Значит, вы понимаете, что я не хотела причинить вам зла? — в её голосе появилась робкая надежда.

— Да, — просто ответила я.

— Я бы никогда вас не предала. После всего, что вы для меня сделали… Я скорее умерла бы, — Надежда прижала ладони к груди.

— Не говорите глупостей, — покачала головой я. — Цените жизнь, она у вас одна. Как бы сложно ни было, кто бы вам ни причинил боль, помните, всё это преходящее. Берегите себя.

— Но я привела его к вам. Сама открыла ему дорогу на завод, — Надежда сгорбилась, ожидая приговора.

— Увы, Надежда Павловна.

От короткого ответа она дёрнулась, будто я её ударила. Если честно, мне было её искренне жаль. Французы нашли слабое звено в цепи и взяли в оборот одинокую женщину, тонко проработали все нюансы, чтобы ударить в цель. Этот Роман предложил Наде именно то, чего ей недоставало больше всего: любовь, семью и собственный дом. Роман не заставлял её лгать, не угрожал и не подкупал. Он просто позволил ей поверить, что она наконец кому-то нужна.

Но жалость не могла отменить случившегося.

— Посмотрите на меня, Надежда, — я дождалась, пока она поднимет голову. — Вы не предавали меня. Предательство требует сознательного выбора, а вы не знали, кому помогаете. Вас использовали вслепую. Я не стану возлагать на вас вину за поступки Романа.

— Вы меня простите? — её губы задрожали, на глазах снова навернулись слёзы.

— Да, — ответила я без колебаний.

Надежда зажмурилась, и по щекам потекли горячие прозрачные капли.

— Спасибо… Господи, спасибо вам… — Она прижала платок к лицу, и её плечи затряслись.

Я подождала, пока первый приступ рыданий утихнет.

— Но остаться в моём доме вы не сможете. — Эти слова дались мне куда тяжелее, чем я думала.

Руки Надежды медленно опустились.

— Н-но… Я не понимаю… — в её голосе прозвучала растерянность ребёнка, граничащая с обидой: пообещали конфету, но вместо сладости дали варёный картофель.

— Сегодня вы оставите службу, — ровно произнесла я.

— Но вы сказали, что верите мне… — Надежда Павловна подалась ко мне, и на миг на её бледном лице мелькнул протест.

— И не солгала, — я не отвела взгляда.

— Тогда почему? — протест сменился страхом.

— Потому что дело не только в нас с вами. В этом доме обсуждаются завод, конкурсные проекты, денежные дела, поездки и много всего такого, что ни при каких обстоятельствах не должно стать известно посторонним. От случайно оброненного слова могут зависеть чужие жизни. Вы уже однажды стали для наших врагов дорогой ко мне. Не по своей воле, однако это ничего не меняет.

— Я больше никому ничего не скажу. Клянусь! — Надежда выпрямилась, готовая убеждать меня до тех пор, пока не иссякнут силы.

— Верю и в это, но рисковать всё равно не имею права, — мне хотелось смягчить решение, однако…

Надежда опустила взгляд на свои руки.

— Значит, я уволена.

— Да.

На несколько мгновений Надежда словно окаменела, потом отмерла, расправила юбку, будто привычное движение помогало сохранить достоинство.

— Я напишу вам рекомендацию, — продолжила я. — Укажу, что вы служили добросовестно и что я была вами довольна. Причиной ухода назову перемены в моих семейных обстоятельствах. Ни в этом доме, ни за его пределами о вас не скажут худого слова. Я за этим прослежу.

— Вы слишком добры ко мне, — Надежда покачала головой, не решаясь принять то, что я ей предлагала.

— Нет. Я просто не собираюсь наказывать вас за то, что другой человек оказался негодяем, — злость на Романа на мгновение прорвалась в моём голосе.

— Но куда же я пойду? — прошептала она, и лицо её побелело ещё сильнее. В этих словах прозвучал неприкрытый страх.

— Сегодня вам снимут комнату в приличном доме. За неё будет внесена плата на два месяца. Кроме обычного расчёта, вы получите жалованье за это время. Этого хватит, пока не найдёте новое место.

— Я не могу принять…

— Можете. Это не милостыня. Свою работу вы выполняли в полном объёме, и я не намерена выбрасывать вас на улицу без денег и крова, — я специально произнесла это довольно жёстко, давая понять, что спорить бесполезно.

Она долго смотрела на меня, потом медленно поднялась.

— Я могу пойти собрать вещи?

— Да. Степанида Кузьминична обо всём позаботится, — я тоже встала.

Надежда сделала несколько шагов к двери, но на полпути остановилась.

— Александра Николаевна… — обернулась, прижав платок к груди. — Я знаю, что не имею права просить, но… пожалуйста, не думайте, будто всё это время я лгала вам. Когда вы болели, когда случилось нападение… Я действительно переживала. Всё, что было между нами, было искренне, — договорив, замерла, напряжённо ожидая ответа.

— Всё хорошо, Надежда Павловна. Я всё это видела.

Она прикусила губу, пытаясь удержать новый всхлип. Я подошла к ней и обняла её. Поначалу она стояла неподвижно, не понимая, что происходит, затем уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовала, как она дрожит, но не торопила её и не отстранялась. Пару секунд спустя Надежда выпрямилась. Поправила волосы, разгладила платье и постаралась улыбнуться, однако улыбка вышла жалкой.

— Прощайте, Александра Николаевна, — и присела в неглубоком реверансе.

— Прощайте, Надежда Павловна.

Закрыв за ней дверь, вернулась к дивану и опустилась на него. На столе остался недопитый стакан, а на сиденье — мокрый платок. Надежда в волнении забыла его.

Простить оказалось нетрудно. Гораздо тяжелее было после прощения всё равно указать человеку на дверь.

Но оставить её означало бы проявить милосердие за чужой счёт, а именно: под моей крышей жили люди, за которых я отвечала. После Горчакова, Пелагеи и Рябого я не могла позволить себе закрывать глаза на опасность только потому, что мне было кого-то жаль.

В дверь постучали.

— Войдите, — я взяла забытый платок и положила его на стол.

На пороге появился Пётр.

— Надежда ушла? — спросил он, подходя к дивану.

— Собирает вещи, — я потёрла лицо, пытаясь избавиться от усталости. Хочу в мир расчётов и чертежей, где всё ясно и понятно.

— Ты её уволила. — Это был не вопрос.

— Я не могла поступить иначе, — я опустила руки на колени.

— Правильное решение, — он сел рядом и накрыл мои ладони своими.

От его прикосновения напряжение немного отступило.

— Она действительно ни о чём не подозревала. Роман это подтвердил, — продолжил Пётр, поглаживая большим пальцем моё запястье. — И его всё же удалось склонить к сотрудничеству: мы не передаём его полиции, а за это он продолжает встречаться с французами, чтобы передавать им удобные для нас сведения.

— Мне кажется, он сдаст нас как только так сразу. Доверия у меня к нему нет, — усмехнулась я.

— Ни на грош, — кивнул Пётр. — Поэтому за каждым его шагом будут следить наши люди. Попытается бежать или предупредить своих хозяев, окажется за решёткой в тот же день. И, уверен, Роман и сам это понимает. Свобода ему всё же должна быть дороже преданности Вернье.

Я посмотрела на дверь, за которой исчезла Надежда.

— Он хоть что-нибудь сказал о ней? — мне было неприятно задавать этот вопрос, но не задать его я не могла.

Пётр помедлил с ответом, проследил за моим взглядом и вздохнул:

— Сразу заявил, что она ничего не знала. В этом, думаю, не солгал.

— Не хочу даже представлять, каково ей сейчас, — я почувствовала новый прилив злости на подонка, воспользовавшегося одиночеством беззащитной женщины.

Пётр промолчал, никак не прокомментировав.

Я высвободила руку, встала и подошла к окну. Ещё утром Надежда Павловна верила, что любима. Теперь у неё не было работы, как и человека, с которым она надеялась связать оставшуюся жизнь. Роман между тем сохранил свободу, потому что был полезен. Справедливостью, увы, здесь и не пахло.

— Француза особенно интересует работа Костовича, — Пётр тоже встал и подошёл ко мне.

— Тогда нельзя кормить их одной ложью. Не поверят, — я постучала пальцами по подоконнику, уже обдумывая будущую приманку.

— Да, сведения должны быть правдивыми во всём, кроме главного.

— Чертёж номер семнадцать уже у него, теперь надо бы подсунуть к нему исправления, чтобы господин Вернье получил нечто работающее… — в голове уже складывались первые детали.

— Работающее? — Пётр заинтригованно приподнял бровь.

— Именно. Пусть устройство заработает и даже покажет неплохой результат при коротком испытании. А при длительной работе начнёт перегреваться, расходовать слишком много топлива и выдавать куда меньшую мощность, чем обещано.

— Твои инженеры смогут такое рассчитать?

— Костович может всё и даже больше, — улыбнулась я. — Правда, сперва придётся уговорить его использовать собственные наработки как приманку. Подозреваю, он будет ругаться.

— Долго и с удовольствием, — рассмеялся Пётр. — Вернье снова потратит деньги, закажет детали, привлечёт мастеров, а когда он и его инженеры поймут, что двигатель не годится для постоянной работы, мы уже получим привилегию на настоящий. Вот бы увидеть его лицо, я бы много заплатил, — фыркнул жених, хитро прищурившись, но тут же посерьёзнел и уточнил: — А если из-за ошибки пострадают люди?

— Не пострадают, — твёрдо ответила я. — Никаких взрывов или отравления парами. Пусть Вернье потеряет время и деньги, но рабочие не виноваты в его жадности.

Пётр одобрительно кивнул, однако тут же задумался.

— Есть одна сложность. Роман не может просто явиться к французам с новым чертежом. После всего случившегося такая удача покажется подозрительной.

— И не явится. Он только сообщит, что в чертеже номер семнадцать нашлись неточности, которые Костович уже исправил. Вернье, естественно, даст ему задание выкрасть листок и доставить ему.

— Идеально, — улыбнулся жених.

— Надо навестить Руднева, за всей этой суматохой с Горчаковым и его наёмниками я совсем забыла о Степане Герасимовиче.

Пётр кивнул, обхватил меня за талию и нежно прижал к себе.

— Надежде Павловне следует знать, что Роман теперь работает на нас?

— Нет. Думаю, не следует её втягивать во всё это ещё больше. Макар отдельно её предупредит, что если вдруг кто будет спрашивать, то она уволилась по своей воле, поскольку получила куда более выгодное предложение.

— Она может попытаться встретиться с бывшим любовником. Обиженная, обманутая женщина способна на глупости.

— Тогда надо сделать так, чтобы Роман переехал. Если в нём осталось хоть что-то человеческое, пусть держится от неё подальше и сменит жильё.

— Пойду распоряжусь, — кивнул Пётр. — Не грусти. Это жизнь. Надежда обожглась, в следующий раз будет осторожнее.

— Как бы она не разочаровалась в мужчинах в целом, — вздохнула я.

Пётр ничего не ответил, поцеловал меня в щёку и пошёл к двери, в которую постучали. Он распахнул створку и посторонился, пропуская Настю.

— Александра Николаевна, Надежда Павловна собрала вещи. Экипаж подан.

— Пусть немного подождёт. Я обещала ей рекомендацию.

Я прошла к письменному столу, достала лист бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Слова давались неожиданно трудно. Вывела несколько строк, перечитала, поставила подпись и прижала к бумаге личную печать.

— Передай ей в руки, — распорядилась я, протягивая сложенный лист служанке.

Когда дверь закрылась, я снова подошла к окну. Через несколько минут на крыльце появилась Надежда. Она спустилась к экипажу, остановилась возле открытой дверцы и оглянулась на дом. Потом села внутрь. Возница тронул лошадей, колёса застучали по мостовой, и карета скрылась за воротами.

— Огнеслав Степанович, простите, но вас ждёт ещё одна работка, — пробормотала я.

Французы хотели украсть наши секреты. Что ж, кушайте, не обляпайтесь.