Глава 21

— Вы смерти моей хотите, Александра Николаевна⁈

Свёрнутый чертёж хлопнул по столу. Чернильница подпрыгнула, перо скатилось на папку с накладными. Мотя, сидевшая возле окна, вздрогнула и прижала к груди свою сумочку. За стеной конторы размеренно работал пресс. Окно было распахнуто, однако табачный дым не успевал выветриться и висел над столом сизыми полосами.

— Разве Огнеслав Степанович оставил мысли утереть нос французам? — спросила я, стараясь не рассмеяться.

Костович засопел пуще прежнего и принялся разжигать погасшую трубку. Спичка сломалась в его пальцах, вторую он чиркнул о коробок с такой силой, что головка отлетела под шкаф.

— Утереть нос! — передразнил он. — Вы предлагаете мне отложить все дела и подготовить чертёж специально для французов, а это время, Александра Николаевна! Нельзя подходить к такому важному вопросу с кондачка! Надобно, чтобы их инженер посмотрел, облизнулся и ничего не заподозрил. У меня от подобных задач изжога начинается… — он страдальчески закатил глаза, затем снова чиркнул спичкой, и в этот раз у него всё получилось, и он наконец раскурил трубку и с удовольствием затянулся. Я же положила перед ним записку Петра.

— Роман согласился сотрудничать. Французы считают, что он по-прежнему работает на них.

— И как ваш торговец собирается объяснить, откуда узнал про новый чертёж? — вынул трубку изо рта Огнеслав Степанович.

— Он привозит на завод продукты. В следующий раз скажет Вернье, что задержался в конторе, пока принимали товар и проверяли накладные. За соседним столом двое инженеров разбирали бумаги, вот их разговор Роман и подслушал. Якобы в семнадцатом чертеже обнаружена ошибка, поэтому двигатель, по нему построенный, не сможет работать как следует. Но вы, побившись над проблемой, уже внесли нужные исправления.

— И Вернье, — прищурился Костович, — конечно же, потребует этот чертёж с правками…

— На это и расчёт. Роман не станет сам предлагать кражу. Он передаст услышанное и получит приказ украсть заветный чертёж.

— Интересный ход, — признал Огнеслав Степанович. — Что же, давайте попробуем.

Костович подошёл к двери, выглянул в коридор и велел конторщику никого не пускать. Затем повернул ключ в замке и направился к шкафу. Сняв с жилетной цепочки ключ, отпер нижнее отделение и вытащил оттуда несколько свёрнутых листов.

— Семнадцатый они уже получили, — продолжил он, раскладывая бумаги на столе. — Вот восемнадцатый, никуда не годный: ошибка видна любому механику, умеющему складывать два и два. А вот девятнадцатый…

Костович расправил пожелтевший лист и прижал углы тем, что нашёл под рукой. Вверху стоял номер, обведённый карандашом. Часть линий была перечёркнута, возле разреза испарительной камеры теснились расчёты.

— Этот вариант я тоже забраковал, но тут есть удачная мысль…

Огнеслав Степанович взял чистую бумагу, положил рядом с чертежом и задумался. Трубка время от времени постукивала о его зубы. Он проводил пальцем по каналам, записывал числа, перечёркивал их и начинал заново.

Я его не торопила. Минут через десять инженер отложил карандаш.

— Можно.

Он повернул чертёж ко мне и указал на кольцевой канал вокруг испарителя.

— Выхлопные газы проходят здесь и нагревают испарительную камеру. Керосин испаряется, смешивается с воздухом и поступает в цилиндры. На холодной машине жара требуется больше. Когда корпус нагрелся, часть газов следует пустить в обход, иначе температура продолжит расти.

— Для этого служит заслонка?

— Она самая. В настоящем двигателе заслонкой управляет пластинка, спаянная из стали и латуни. При нагреве металлы расширяются по-разному, пластинка изгибается и тянет рычаг. Обходной канал открывается.

Он начертил рядом две дуги и соединил их короткой линией.

— В девятнадцатом варианте я собирался поместить пластинку снаружи, за обшивкой. Рассуждал так: там её не закидает копотью, прослужит дольше. Потом испытал и отказался. Наружная стенка нагревается медленнее испарительной камеры. Заслонка запаздывает.

— Значит, на новом чертеже эта ошибка останется? — улыбнулась я.

— Мы её приукрасим. Покажем защитный кожух, добавим регулировочный винт. Француз увидит заботу, хех… Ещё немного уменьшим сечение обходного канала. На бумаге всё сойдётся и при коротком испытании тоже.

Огнеслав Степанович взял чистый лист и провёл на нём новую линию.

— Первый час двигатель станет работать превосходно. Корпус ещё не успеет прогреться насквозь, испарение будет равномерным, мощность получится даже выше ожидаемой. Затем внутренняя стенка раскалится, а пластинка снаружи опоздает с изгибом. Когда заслонка всё-таки откроется, узкий обходной канал уже не справится.

— И что произойдёт

— Керосина в смеси станет больше, чем нужно. Мотор начнёт дымить, пропускать вспышки и терять мощность. На сетке и стенках испарителя осядут смолистые остатки. Проходы сузятся, расход топлива поползёт вверх. Через два-три часа под полной нагрузкой их прекрасная машина будет пожирать керосин и выдавать меньше половины расчётной силы.

Я внимательно изучила его правки.

— Причину они, конечно же, поймут, но не сразу. Сперва проверят всё остальное. Поменяют керосин, проверят зажигание, клапанные пружины, — хмыкнул инженер. — Станут переделывать форсунку. На стенде без нагрузки двигатель может проработать и дольше. Нагрев там иной. Им придётся гонять его с приводом, снимать температуры в разных точках и считать весь тепловой ход заново.

С каждым словом лицо Костовича всё разглаживалось, он начал азартно постукивать трубкой по столу, что свидетельствовало лишь об одном: подкинутая мной дополнительная работа перестала казаться ему неприятной.

— Месяца три потеряют, — хохотнул он. — Ежели особенно дотошный инженер попадётся, то и все шесть.

— А двигатель не взорвётся? — тихо спросила Мотя.

Огнеслав Степанович перестал улыбаться.

— Нет. Испарительная камера не котёл, давление в ней не запирается. А предохранительную заслонку, сетку от обратного пламени и клапан на топливной трубке менять не стану. Оставлю, как задумал. Особливо укажу, чтобы все соединения пропаяли как следует. Тогда двигатель не взорвётся, просто из-за перегрева он начнёт терять силу и со временем заглохнет.

Костович вытряхнул из трубки пепел, свернул чертёж номер девятнадцать и отложил его на край стола.

— Его потребуется перечертить набело. Расчёты тоже придётся подогнать, иначе опытный инженер заметит несоответствие. Завтра к вечеру закончу, — сказал он и поднялся.

Подойдя к шкафу, достал синюю папку, перевязанную тесьмой, и, со словами:

— А здесь полное описание рабочего двигателя, чертежи и расчёты. Всё оформлено набело, листы пронумерованы и подписаны. Можно подавать прошение о выдаче привилегии и давать бумагам ход, — отдал её мне.

Я развязала тесьму. На первом листе стояло имя Огнеслава Степановича. Ни моего имени, ни названия завода в заголовке не было, всё, как мы обусловились. Изобретение принадлежит ему, а завод лишь оплатит пошлины, переводы и поверенных согласно нашему договору. Рассматривать прошение в Департаменте торговли и мануфактур станут долго, но охранительное свидетельство выдадут сразу при подаче, и дата закрепится за Костовичем.

— В России всё понятно, — инженер вернулся за стол. — Вы упоминали Францию. В итоге, что по ней решили? Я слышал, там патенты раздают без разбора, а потом предлагают владельцам судиться между собой.

— Во Франции действует закон сорок четвёртого года. Иностранцы могут получать патенты на тех же условиях, что и местные. Знакомый Петра Ильича, живущий в Париже, выступит нашим поверенным и укажет адрес своей конторы. Нам следует подать все документы за границей прежде, чем русскую привилегию напечатают: иначе там изобретение сочтут уже известным.

— Что требуется от меня?

— Прошение и описание, чертежи и опись вложенных бумаг, — всё на французском языке. Описание и рисунки нужны в двух одинаковых экземплярах. Чертежи выполняются тушью, размеры указываются метрические. Затем наш французский поверенный подаст готовый пакет запечатанным в префектуру Сены.

Помолчала и добавила:

— Первая годовая пошлина равна сотне франков. Столько же придётся платить перед началом каждого следующего года. Запросим наибольший срок в пятнадцать лет.

— А проверять, действительно ли двигатель новый, они будут?

— Предварительного исследования по существу у них нет. Проверят состав бумаг и соблюдение формы. Патент выдадут на риск заявителя, без гарантии правительства. Если затем возникнет спор о новизне или точности описания, решать станет суд.

— Удобно устроились, — проворчал он. — Деньги взяли, бумагу выдали, а дальше хоть трава не расти.

— Поэтому описание должно быть составлено так, чтобы его нельзя было истолковать в пользу подражателя.

— Александра Николаевна, а вы знаете, что французский патент мало получить? Машину надобно производить у них, — приподнял кустистые брови собеседник.

— Знаю. Если изобретение не начнут применять во Франции в течение двух лет после выдачи патента, права можно потерять. Ввозить туда двигатели, изготовленные в России, и вовсе нельзя, за это патент отнимут. До истечения срока мы выдадим лицензию французскому предприятию или устроим сборку на месте.

— Французам дадите мой двигатель после всего, что они устроили?

— Дам право честно заплатить за его производство.

— Тогда давайте рассмотрим и Англию, — удивил меня Костович. — Там действует закон восемьдесят третьего года. Подать заявление может иностранец. В бумагах я объявлю себя первым и действительным изобретателем. Предварительное описание у них примут сразу, а полное можно дослать в течение полугода.

— Тогда нам надо поспешить, чтобы, когда Вернье увидит настоящий чертёж, патентные права на него уже были закреплены. А увидит он его непременно: после выдачи французского патента описание открыто для всех желающих, — покачала головой я. — Копии и доверенности для Парижа и Лондона повезёт надёжный курьер. Роман заговорит с Вернье лишь после того, как оба поверенных телеграфируют даты принятия заявлений. — Я помолчала и добавила: — И велите своим людям устроить разговор в конторе так, чтобы Роман мог действительно его подслушать.

— Зачем разыгрывать разговор, если Роман может его выдумать? — удивился Огнеслав Степанович.

— Затем, что хороший обман держится на мелочах. Вернье спросит, где сидели инженеры, кто ещё был рядом, какие слова они употребляли. Роман должен отвечать без запинки. Ежели сам услышит разговор и увидит участников, меньше шансов, что напутает.

— Хорошо, я распоряжусь.

Я забрала папку с бумагами для подачи на привилегию, встала и пошла к двери, но замешкалась:

— Огнеслав Степанович.

— Чего ещё? — проворчал изобретатель.

— Французы должны получить двигатель, который выдержит не меньше часа. Иначе они заподозрят подлог.

— Я же уже сказал, выдержит дольше. Может, даже часа три, ежели пожалеют нагрузку. Я соберу этот испаритель и сам испытаю.

— Тогда буду ждать результатов.

— Александра Николаевна!

— Да?

— Вы же не курите, зачем мою трубку взяли?

Оказалось, я машинально захватила её со стола вместе с бумагами. Мотя прикрыла рот ладонью, пряча улыбку. Я вернула трубку владельцу и вышла в коридор, тоже улыбаясь. Забавно получилось.

До бюро мы с Мотей добрались далеко за полдень. Едва мы вошли в здание, как навстречу нам вышла Степанида Кузьминична.

— Сашенька, тебя господин Лейтнер ожидает. Я проводила его в твой кабинет.

— Давно приехал?

— С четверть часа назад. Ты просила сразу его принять, как только появится.

Я сняла шляпку и передала её Моте.

— Распорядись, пожалуйста, насчёт чая. Степанида Кузьминична, вели никого ко мне не впускать.

— Хоть поешь сперва, — недовольно проворчала Мотя. — С утра маковой росинки во рту не было.

— После разговора обязательно, — кивнула я.

Она поджала губы, всем видом показывая, что не одобряет моего отношения к собственному здоровью, но спорить не стала.

Лейтнер стоял возле стола и рассматривал развёрнутый чертёж моста. На вид ему было немногим больше тридцати. Плотный, широкоплечий, с высоким лбом и зачёсанными набок тёмными волосами. Над верхней губой темнели аккуратно подстриженные усы. Небольшие, круглые очки придавали его широкому лицу выражение учёной основательности, однако светло-серые глаза за стёклами смотрели живо и цепко.

Одет он был добротно, но без столичного щегольства: серый костюм, жилет, светлая сорочка с высоким воротничком, начищенные до зеркального блеска ботинки, впрочем, внимание привлекала не одежда, а руки — крепкие, с короткими пальцами и въевшимися в кожу возле ногтей тёмными следами. Фабрикант фабрикантом, а от станка, похоже, не отходит.

— Александра Николаевна? — учтиво поклонился он мне.

— Александр Александрович, — кивнула я. — Благодарю, что приняли приглашение и так быстро приехали из Риги.

— Ваше письмо было слишком интригующим, чтобы я мог отказаться от встречи, — с лёгкой улыбкой ответил Лейтнер. — Вы сообщили, что задумали прожект, какого в России ещё не видывали. Любопытство взяло верх, и мне пришлось отложить все намеченные дела.

— Надеюсь, вы не пожалеете, — улыбнулась я, подошла к шкафу и достала две папки.

Развязав тесёмки на первой, вынула верхний лист, на котором в трёх проекциях был изображён четырёхместный автомобиль, рядом помещались отдельные чертежи рамы, рулевого устройства и передачи к задней оси, в углу стояло название: «Победа».

Лейтнер поправил очки и склонился над столом.

— Самодвижущийся экипаж, — произнёс он. — Подобные машины я видел за границей. У Бенца мотор стоит сзади, под сиденьем, а у вас, как у Панара, спереди.

— Так его проще охладить. Кроме того, запах керосина и нагретого масла не будет скапливаться под сиденьями пассажиров.

Он пробежал глазами пояснения.

— Та-а-ак… А это коробка для изменения скорости?

— Да. Три скорости вперёд и задний ход. Сам двигатель изготовит Огнеслав Степанович Костович. Передачей от двигателя к задней оси тоже займутся на его заводе.

— Костович? — Лейтнер вскинул брови. — Я слышал о его двигателе. Правда, до сих пор он стремился с его помощью поднять в воздух управляемый аэростат.

— И такой будет, но немного позже, — кивнула я.

Лейтнер хмыкнул и вернулся к чертежу.

— Каков предполагаемый вес?

— Не более пятидесяти пудов вместе с пассажирами и запасом горючего.

— На таких колёсах? — в его голосе прозвучало неприкрытое сомнение.

Я не стала отвечать, а развернула перед ним следующий лист.

— На таких.

Теперь перед ним лежали подробные чертежи ступицы, обода и спиц; отдельно были показаны поперечные разрезы шины.

Лейтнер перестал скептически улыбаться, нахмурился, придвинулся ближе.

— Пневматическая?

— Для «Победы» — да.

— Велосипедное колесо не выдержит подобной тяжести. При первом же сильном ударе обод поведёт, а спицы…

— Поэтому ступица здесь шире, спицы толще и крепятся с двух сторон в несколько рядов. Посмотрите на их расположение.

Он взял лежавшую на столе линейку, измерил расстояние между креплениями и задумчиво потёр подбородок.

— И спиц почти вдвое больше, чем у велосипеда.

— Так нагрузка распределится лучше, но моих расчётов недостаточно. Колёса придётся испытывать под полной тяжестью, причём не на гладком полу, а на камнях.

— И сломаете вы их немало, прежде чем получится годное, — заметил Лейтнер, но уже не хмыкал.

— Я это понимаю.

— И готовы оплачивать неудачные образцы? — и, не мигая, посмотрел на меня.

— И материалы, и работу.

В его светлых глазах появился жадный интерес.

— Покажите шину.

Я передвинула к нему поперечный разрез.

— Внутри каучуковая камера. Вокруг неё несколько слоёв прорезиненной ткани, уложенных накрест. Снаружи — более толстая полоса резины, которая примет на себя удары и защитит ткань от истирания.

— Напоминает шины Данлопа. И съёмную шину Мишлена.

— Сам принцип тот же, — согласилась я. — Но велосипедная шина не рассчитана на такую нагрузку. Здесь шире беговая поверхность, прочнее боковины и иначе устроено крепление к ободу.

— Вы планируете не приклеивать её намертво, верно? — Лейтнер наклонился к рисунку так низко, что едва не коснулся бумаги носом.

— Верно. Края покрышки зажмутся между ободом и металлическим кольцом, которое будет удерживаться болтами. Если камера повредится, то крепление можно будет разобрать, вынуть её и заклеить.

— Тогда кольцо лучше сделать не цельным.

Он взял со стола карандаш и прямо на свободном поле набросал несколько дуг.

— Разделить на четыре части. Если прокол небольшой, достаточно снять одну или две. Иначе ради ремонта придётся разбирать всё колесо.

Я пригляделась к наброску: решение было простым, но разумным. Именно за этим я и позвала Александра Лейтнера — мне нужны были его опыт и знания.

— Подойдёт, — признала я.

— И каждую часть нужно закрепить не двумя, а тремя болтами, — довольно кивнул собеседник. — И поставить стопорные пластины, чтобы от тряски гайки не ослабли.

Лейтнер дополнил рисунок. От его прежней сдержанности не осталось и следа. Он отодвинул чашку, которую успела принести Мотя, попросил ещё один лист и принялся быстро считать нагрузку на каждое колесо.

— Какую скорость вы хотите получить?

— Для начала двадцать пять вёрст в час.

Рука с карандашом замерла.

— Для начала⁈ Во Франции нынче летом на состязаниях и двадцати не вышло!

— Если машина покажет себя хорошо, попробуем увеличить, — пожала плечами я.

Гость помолчал, переваривая услышанное.

— На плохой дороге резина будет сильно нагреваться, — вернулся он к колёсам. — А если между слоями ткани останется воздух, их начнёт разрывать изнутри.

— Значит, потребуется хороший пресс и равномерная пропитка.

— Моя фабрика резину не производит.

— Но производит велосипеды и колёса. Обода, ступицы и крепления вы сможете изготовить сами, а камеры и покрышки закажем резиновой мануфактуре, хотя бы «Треугольнику». Мне нужен человек, который сумеет объяснить её мастерам, что именно следует сделать, а потом проверит результат.

Лейтнер задумчиво вытянул губы, выглядело это комично, но его живая мимика мне импонировала.

— Получается, мне придётся отвечать не только за колёса.

— За всю ходовую часть, а ещё помочь с кузовом.

— Моя фабрика не строит карет, — развёл руками мужчина.

— Зато у вас работают с лёгкими металлическими рамами, трубами, подшипниками и спицами. Кузов можно поручить экипажным мастерам. Но если оставить их без присмотра, они построят обычную карету, только без оглобель.

Я открыла вторую папку. На этот раз перед Лейтнером оказался грузовой автомобиль с простой кабиной и длинной платформой.

— А это ещё что? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Машина для перевозки грузов.

— На пневматических шинах?

— Нет. Здесь они пока не выдержат. Для большой машины предусмотрены широкие колёса со сплошным резиновым бандажом.

Лейтнер изучил чертежи, затем снова вернулся к общему виду грузовика.

— Вы намерены построить сразу обе машины? — приподнял брови он.

— По одному опытному образцу. Костович изготовит двигатели и всё, что относится к ним. Моё бюро закончит расчёты рам и кузовов. Вам я предлагаю взять на себя колёса, шины и сборку ходовой части. Кроме того, понадобится опытный кузовной мастер. Вы сможете подобрать подходящего человека лучше меня.

— А если машины всё же не поедут?

— Я потеряю деньги, и, увы, время. Тем не менее вы получите бесценный опыт, которого пока нет ни у одного фабриканта в России. Думаю, что и во всём мире такой человек не сыщется.

На эту фразу собеседник весело хмыкнул:

— Вам говорили, Александра Николаевна, что у вас дар соблазнять людей неприятностями?

— Не говорили, но наверняка думали, — улыбнулась я в ответ. — Впрочем, когда, — я выделила это слово, — машины поедут, мы с вами весьма и весьма неплохо заработаем. Вы как раз строите новую фабрику. Можно заранее предусмотреть небольшое отделение для подобных работ, вместо того чтобы через несколько лет в спешке перестраивать готовые цеха.

— Через несколько лет? — переспросил он.

— Вы ведь не думаете, что самодвижущиеся экипажи так и останутся дорогими игрушками?

Лейтнер опустил глаза на «Победу». Пару секунд молчал, а затем тихо ответил:

— Нет, не думаю… Велосипед когда-то тоже был забавой для богатых чудаков.

— Значит, вы согласны?

Он провёл ладонью по чертежу «Победы», уже мысленно представляя под пальцами холодный металл будущего автомобиля.

— Пока я согласен осмотреть двигатель и проверить ваши расчёты.

— А после?

В уголках его глаз собрались весёлые морщинки.

— После, Александра Николаевна, мне, вероятно, придётся мучиться с этими вашими колёсами. Иначе я до конца жизни буду гадать, могли ли они выдержать дорогу с такой-то нагрузкой…