Глава 23

— А кирпичи где? — осведомился Склифосовский, не спеша обходя стол кругом.

— Для вас можем принести, Николай Васильевич, если без них непривычно.

Профессор хмыкнул, провёл ладонью по краю белой эмалированной секции и присел, разглядывая механизм снизу. Мастер, стоявший рядом, тут же опустился на корточки и принялся показывать как всё в столе устроено.

В мастерской с утра навели образцовый порядок. Стружку убрали, пол подмели и протёрли, готовую мебель отодвинули к стенам. Посреди освобождённого пространства поставили наш операционный стол: узкий, на прочном металлическом основании, с белыми секциями и блестящими никелированными деталями. Съёмные подушки в клеёнчатых чехлах лежали пока отдельно, на скамье.

Дуняша держалась возле профессора с таким серьёзным видом, будто не на простой демонстрации, а на научной конференции. Мотя устроилась у окна. Шляпку она сняла, сумочку положила на колени и теперь внимательно следила за всеми нашими перемещениями.

— Подушки уложите, — распорядился Склифосовский, выпрямляясь.

Мастер торопливо исполнил.

Профессор снял сюртук, передал его Дуняше и начал расстёгивать жилет.

— Вы что это задумали? — насторожилась я.

— Испытывать будем, — легко отозвался он.

— Вчера стол нагружали мешками, механизм проверен, — пожала плечами я.

— Вот и прекрасно. Теперь проверим, каково на нём будет мне.

Он сел на край, упёрся ладонями и без посторонней помощи забрался на стол.

Мотя всплеснула руками, но удержалась от комментариев.

Профессор вытянулся на спине, немного поёрзал, устраиваясь удобнее, и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ну-с, Александра Николаевна. Показывайте, что у вас получилось.

Я, улыбаясь про себя, подвела плечевые упоры, проверила крепления и кивнула мастеру. Тот взялся за рукоять. Винт пошёл плавно. Верхняя рама медленно наклонилась, приподнимая ноги и опуская голову нашего добровольца. Ни рывка, ни необходимости хватать стол с четырёх сторон.

Николай Васильевич молчал, внимательно прислушиваясь к собственным ощущениям.

— Довольно.

Мастер остановился и убрал руку. Стол остался неподвижен. Профессор повернул голову, посмотрел на рукоять, затем на меня.

— А если помощник случайно заденет?

— Винт самопроизвольно назад не пойдёт. Положение дополнительно удерживает стопор. Вот здесь, на зубчатой дуге.

— Вижу. Верните немного. Теперь ещё раз вниз… Стойте.

Следующие четверть часа Склифосовский испытывал терпение мастера на прочность. Требовал то изменить наклон, то поднять спинку или поправить упоры. Позвал Дуняшу и велел ей самой повернуть рукоять. Та справилась без особого труда.

— Тяжело? — спросил он.

— Нет, Николай Васильевич.

— А теперь представьте, что здесь лежит человек вдвое тяжелее меня.

Девушка задумалась и вопросительно посмотрела на меня.

— С таким грузом тоже проверяли, — пояснила я. — Но рукоять при большой нагрузке пойдёт туже.

Наконец профессор позволил вернуть стол в обычное положение. Сел, спустил ноги и некоторое время молча смотрел на белые секции.

— Что скажете? — не выдержала я.

— Думаю, сколько лет мы мучились, подкладывая под ножки чурбаки, а решение было вот… Надо было просто найти вас, Александра Николаевна, — улыбнулся он, после чего поднялся, отошёл на шаг и снова оглядел стол уже по-хозяйски и даже придирчивее. Попросил снять подушки, отделить нижнюю секцию, показать крепления опор. Провёл пальцем по гладкой накладке, закрывавшей шарнир.

— Вот это хорошо. Здесь обычно набивается столько грязи, что сестра после операции сидит с деревянной палочкой и выковыривает. Евдокия, поглядите-ка.

Дуняша подошла к нему и наклонилась.

— Подушки можно убрать целиком? — уточнила девушка.

— Все. Чехлы тоже снимаются.

Она одобрительно кивнула и неожиданно спросила:

— А запасные заказать можно? Пока одни моют, чтобы другие были под рукой.

— Нужно, — опередил меня Склифосовский. — Запишите, Александра Николаевна. Два полных комплекта.

Я кивнула мастеру, тот сделал пометку в тетради. Я же посмотрела на Дуняшу:

— Молодец, Евдокия, — похвалила я, а она в ответ заалела щеками и стушевалась. Но было заметно, что похвала пришлась ей по сердцу.

Николай Васильевич тем временем вернулся к рукояти, ещё раз повернул её и с явным удовольствием проследил, как приподнимается край стола.

— Такой же понадобится и в малую операционную.

— Давайте остановимся на этом, пусть он покажет себя,- покачала головой я. — Мало ли какие неудобства обнаружатся во время работы с ним, чтобы следующие столы шли с нужными правками.

— Разумно, — кивнул хирург, любовно погладив белую эмалированную столешницу.

— Тогда перейдём к свету? — предложила я, уже не скрывая улыбки.

— Вы решили сегодня палить из всех орудий, Александра Николаевна? В записке ни слова о вашей чудо-лампе, — довольно прищурился Склифосовский. — Что же, не медлите! Демонстрируйте! — и предвкушающе потёр руки.

Николай Васильевич всё больше загорался. Каких-то полчаса назад он уверял, что располагает всего часом и просит сразу перейти к делу. Теперь же он, кажется, готов был задержаться куда дольше, чтобы досконально всё изучить.

Светильник мы собрали в соседнем помещении. Два больших окна заранее завесили плотной тёмной тканью. Под потолочной балкой укрепили раму, с неё на подвижном подвесе свисал широкий металлический венец с шестью медными отражателями.

Каждый можно было повернуть и закрепить в нужном положении. Лампы внутри казались маленькими и несерьёзными для всей этой громоздкой конструкции.

Николай Васильевич остановился на пороге и поднял голову.

— Внушительно.

— Пока опытный образец, — пояснила я. — После испытаний кое-что облегчим и приведём в более приличный вид.

У стены на низких деревянных подставках разместили привезённые заряженные аккумуляторы. От них к небольшой доске с выключателями тянулись изолированные провода. Электротехник, с утра проверявший соединения, при нашем появлении поднялся.

— И надолго этого хватит? — полюбопытствовал Николай Васильевич, внимательно осматривая батарею.

— Для сегодняшнего испытания приготовили с запасом, — ответила я. — Но в институте венец будет работать от постоянного питания, что куда удобнее, ведь на одних батареях постоянно работать неудобно.

Под светильником стоял обычный стол, покрытый белым полотном. На нём я заранее поставила глубокую миску, выложенную красной тканью, в складках которой спрятала несколько светлых нитей.

Николай Васильевич заглянул внутрь.

— Это что за хозяйство? — удивился он.

— Подобие операционного поля. На ткани хорошо видны тени, а нити помогут проверить, насколько различимы мелкие предметы в глубине.

Он одобрительно кивнул.

Мастер прикрыл дверь и в комнате сразу стало сумрачно. У стола горела керосиновая лампа с отражателем. Склифосовский занял привычное место, наклонился над миской и его тень накрыла её буквально полностью. Он молча переставил лампу.

Я выждала, пока профессор снова нагнётся и на этот раз свет перекрыла его рука.

— Знакомая картина? — тихо спросила я.

— До отвращения, Александра Николаевна, — хмыкнул врач.

Я кивнула электротехнику.

Щёлкнул первый выключатель.

Две лампы на противоположных сторонах венца загорелись тёплым жёлтым светом. На белое полотно легли два светлых пятна. Ещё один щелчок и они соединились, перекрывая друг друга.

Последняя пара осветила середину стола.

Я убавила керосиновую лампу и отодвинула её. В комнате было всё ещё довольно темно, зато перед нами лежало широкое ровно освещённое поле. Красная ткань стала яркой, отчётливо обозначилась каждая складка. На дне миски белели нити, которых ещё мгновение назад не было видно.

Профессор замер. Кустистые брови взлетели вверх. Он медленно поднёс ладонь к свету и по ткани скользнула лёгкая серая тень. Николай Васильевич передвинул руку, повернул её ребром, опустил ниже. Наклонился сам. Я следила за его лицом, боясь пропустить хоть малейшую перемену.

Склифосовский вытянул вторую руку. Сложил ладони над миской, развёл их и тут резко обернулся к Дуняше.

— Евдокия, встаньте сюда.

Девушка поспешно заняла место напротив него.

— Ближе. Наклонитесь, как при операции. Да, вот так. Теперь руку сюда.

Она всё исполнила в точности.

Света стало чуть меньше, появились мягкие тени. Но той чёрной ямы, в которую прежде превращалась середина стола, не возникло.

Профессор взял пинцет, осторожно раздвинул складки красной ткани и ввёл его в образовавшуюся щель. Подцепив одну из спрятанных нитей, вытащил её, рассмотрел и положил в руку Дуняше. Затем повторил то же самое с другой стороны миски.

— Видите? — спросил негромко, затаив дыхание, будто всё происходящее для него было чудом.

Дуняша кивнула, на симпатичном личике читался полный восторг.

— Да, Николай Васильевич.

— И здесь?

— Видно.

Он выпрямился, запрокинул голову и принялся разглядывать венец, но иначе, пытливее.

— Вы их свели… — пробормотал под нос. — Каждый с другой стороны…

— Да. Там, где один луч перекрыт, остаются остальные.

Он не ответил. Снова наклонился над столом, на этот раз заслонив миску плечом, и тут же поменял положение. Мастер тоже подался вперёд, желая рассмотреть, что так поразило врача.

— Постойте, не уходите, — остановил его Склифосовский. — Вот здесь останьтесь.

Мужчина замер, растерянно посмотрев на меня. Я кивнула, чтобы выполнил приказ.

Теперь вокруг стола стояли трое. Николай Васильевич потянулся за пинцетом и опять поднял тонкую белую нить.

На сей раз он не опустил её сразу. Держал перед собой и долго молчал, глядя в глубокую миску.

Я вдруг отчётливо вспомнила его усталое лицо в операционной. Красные глаза, припухшие веки, тот раздражённый жест, которым он указал на керосиновые лампы.

А затем свою столовую ночью, где Мотя по приказу хирурга переставляла лампу, то левее, то ближе.

— Николай Васильевич? — осторожно позвала я.

Он опустил руку с пинцетом.

— Александра Николаевна, я вижу… Нет, не так! Я ВИЖУ! — голос прозвучал непривычно глухо и одновременно торжественно. — Господи, да ведь я сам только что нарочно заслонил свет и всё равно всё видел! — он осёкся, провёл ладонью по бороде и негромко рассмеялся.

Дуняша улыбалась во весь рот. Позабыв о своей обычной робости, тоже подставила ладонь под венец и принялась двигать ею над тканью.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Удивить такого человека, как Склифосовский, непросто, вызвать такие эмоции тем более, но у меня получилось!

В моём времени бестеневые светильники были куда совершеннее. Огромные белые головки со множеством источников света, удобными рукоятками, точной регулировкой. А здесь мы собрали тяжёлый венец из железа и меди, подвели к нему провода и долго возились, направляя шесть ламп в одну точку.

Склифосовский вдруг развернулся и стремительно ко мне подошёл, взял за руку и крепко пожал.

— Спасибо. Я ваш должник, Александра Николаевна.

От этих простых слов у меня защипало в носу.

— Вы ничего мне не должны, Николай Васильевич, это я вам обязана за спасение моих людей… И мы ещё не закончили испытания, — напомнила я, стараясь говорить ровно.

— Хорошо, продолжим! — кивнув, он отпустил мою руку и немедленно вернулся к столу. — А если вот эти погаснут?

Электротехник по моей просьбе отключил пару. На ткани заметнее проступила тень от руки Дуняши, однако середина осталась освещённой.

Профессор тут же потребовал вернуть свет и выключить другую пару. Потом мы двигали венец выше и ниже, меняли положение отражателей, отмечали границы освещённого участка. Николай Васильевич проверял всё с такой жадностью, будто от успеха испытаний зависит его жизнь.

Про свой единственный свободный час он так и не вспомнил.

Мотя сперва наблюдала издали, затем приблизилась и тоже заглянула в миску.

— Ишь ты… — выдохнула она. — А ведь правда видно. Сколько ни толпитесь, всё равно видно.

— Вот именно, Матрёна Ильинична! — с таким пылом отозвался Склифосовский, что няня удивлённо вскинулась.

К концу второго часа электротехник уже исписал несколько страниц: отмечали время, показания приборов, температуру возле стола, даже количество человек вокруг предполагаемого оперируемого. Медные отражатели нагрелись, но под венцом жара, которого мы все опасались, не было. Тёплый воздух уходил вверх, а расстояние до стола оказалось весьма удачным. Впрочем, нам предстояло всё ещё раз проверить в операционной, при иной высоте потолка и длительности работы.

Склифосовский поставил свою подпись под перечнем замечаний и лишь после этого позволил отключить батарею.

Лампы погасли и комната сразу показалась неуютной.

— До октября, говорите? — спросил профессор, надевая сюртук.

— Если всё пойдёт по намеченному порядку.

— Порядок я потороплю, — хмыкнул он и, судя по решительному выражению его лица, в министерстве вскоре начнут вздрагивать при известии о визите Николая Васильевича. — Пришлите мне перечень того, что требуется сделать с потолком. Я добьюсь, чтобы к проведению электричества всё было готово.

Мы вышли из затемнённой комнаты, и я невольно сощурилась. В мастерской солнце лежало на полу широкими полосами. Мотя тут же взялась за шляпку и принялась поправлять мне волосы, несколько шпилек из которых успели выбиться.

— Николай Васильевич, — заговорила я, пока няня пыталась закрепить особенно непослушный локон, — доставьте нам удовольствие, приезжайте в субботу ужинать. К восьми вечера. Мы с Михаилом Константиновичем будем очень рады вас видеть.

Профессор посмотрел на меня с улыбкой.

— С условием, что на столе в этот раз будет не человек.

— Никаких пациентов, — я тоже улыбнулась.

* * *

К Станиславу Валериановичу мы отправились прямо из мастерской. Ещё накануне я послала ему записку с просьбой принять меня после двух, и сегодня утром получила короткий ответ: «Приезжай. Жду».

Длинный футляр с копиями мостовых чертежей Макар уложил рядом с собой. Мотя села напротив меня и первым делом спросила:

— Ты поесть-то сегодня собираешься?

— У Кербедза наверняка угостят чаем.

— Чай не еда.

— У него ещё медовая выпечка бывает.

Няня прищурилась.

— Устроилась хорошо. Поездишь по людям, у каждого по кусочку перехватишь и воображаешь, будто пообедала. Не дело это, Сашенька! И в чём только душа держится? Одни косточки вон гремят, — покачала головой женщина и я, рассмеявшись, взяла её ладони в свои и мягко сжала.

— Всё хорошо, ем, сколько нужно, всегда сыта, не голодаю, — попыталась успокоить её я, но в ответ получила полный скепсиса взгляд.

Дом Кербедза встретил нас знакомой тишиной. Лакей принял шляпки, и почтительно сообщил, что Станислав Валерианович ожидает в кабинете.

Старик поднялся нам навстречу. На нём был домашний сюртук, у ворота аккуратно повязан платок. Плед, который прежде неизменно укрывал колени, сегодня лежал свёрнутым на соседнем кресле. Лицо выглядело свежим, глаза смотрели живо и цепко.

— Наконец-то! — произнёс он вместо приветствия. — Я уже решил, что с получением диплома старики тебе стали без надобности.

— Как раз наоборот, Станислав Валерианович. Теперь мне особенно нужны люди, способные вовремя указать на ошибку, — заверила его я.

— Тогда отчего же ты так редко приезжаешь, Александра Николаевна? Ошибок, стало быть, не делаешь?

— Делаю, иногда весьма обидные, — вздохнула я.

— Вот это уже интересно. Садись.

Он пожал мне руку, поздоровался с Мотей и велел поставить для неё стул у окна.

Я, устроившись в кресле напротив, внимательно поглядела на хозяина.

— Хорошо выглядите, Станислав Валерианович.

— Опыт у нас в море, потому кончины моей пока не ждите, — фыркнул он, садясь за свой стол. — Ну-с, рассказывай. Или сперва спросишь о наших утопленниках?

— Да, — кивнула я, — как поживают кубики?

Старик оживился ещё сильнее.

— Отмокают, как им и положено. Белелюбский прислал новые ведомости, сейчас покажу.

Он откинул лежавшую сверху газету и безошибочно вытащил из стопки бумаг тонкую папку. По тому, насколько близко она лежала, я поняла: заглядывает он туда часто.

Клети с помеченными образцами давно опустили в морскую воду у форта. В лаборатории оставили такие же составы для сравнения в пресной. Чистый портландский цемент, смеси с трассом, с цемянкой разного помола, известково-пуццолановый раствор. Всё, как мы предусмотрели в программе.

Кербедз раскрыл ведомость и указал на столбцы.

— Вот результаты осмотра и взвешивания. Белелюбский уверяет, что порядок соблюдён в точности. Я ему написал, чтобы не смел беречь меня от неудачных сведений.

— И есть неудачные?

— Пока только цифры, голубушка. А если серьёзно, будем удачи и неудачи объявлять, когда срок подойдёт.

Я встретила его лукавый взгляд и тоже улыбнулась.

— Знала бы ты, как мне иной раз самому хочется потребовать, чтобы вытащили хоть по одному да сунули под пресс? — продолжил он. — Но программу утвердили на год, посему будем держаться.

Я кивнула и просмотрела записи. Замечания были короткими и обстоятельными. Работа шла, а это главное.

— Только ты, Александра Николаевна, не думай отделаться одним годом. Если получится что-нибудь путное, заложим новые серии. Пропорции изменим, а лучшие образцы оставим ещё на год, чтобы посмотреть, что с ними сделает вторая зима.

— Значит, планы у нас долгоиграющие, — хитро прищурилась я.

— У меня, во всяком случае, да, — старик довольно пригладил тонкие седые волосы и посмотрел на футляр, который Макар поставил возле двери. — А теперь показывай с чем приехала. Не ради кубиков же ты такую трубу везла.

Я поднялась, вынула чертежи и попросила разрешения освободить часть стола. Кербедз немедленно сдвинул газеты и журналы.

— Сюда давай, тут свет получше.

Первым я развернула общий вид: две стальные арки легли поперёк голубой полосы Невы. Между ними оставался широкий разводной пролёт. На этом экземпляре Щусев особенно тщательно выполнил отмывку, и мост выглядел настоящим, даже объёмным.

Кербедз, увидев чертёж, смолк. Не отрывая глаз от листа, нащупал очки, водрузил на нос и склонился над изображением.

Я терпеливо ждала.

— Твой конкурсный? — спросил наконец.

— Это копия. Подлинный комплект уже принят.

Он понятливо кивнул и провёл пальцем по двум речным опорам:

— Два быка.

— Да.

— И судовой ход посередине… Умно.

Я развернула следующий лист, с размерами. Старик изучил, затем вернулся к общему виду.

— Не поскупилась, — пожевал он губами.

— Лоцманам будет просторнее.

— А твоим механикам веселее, — отозвался он. — Показывай разводку.

Я достала схему. Станислав Валерианович придвинул лампу, хотя дневного света вполне хватало, и принялся изучать устройство крыльев. Несколько раз задал мне короткие вопросы. Потом он вернулся к боковым пролётам.

— Распор куда отдали?

— В затяжку. Нижний пояс связывает пяты. На опоры передаём главным образом вертикальную нагрузку.

— Ага-ага, вижу… Так-с… Расчёт с собой?

Я положила рядом копию расчётных листов.

Кербедз посмотрел на меня с явным удовольствием.

— Подготовилась.

— Предполагала, что одной красивой картинкой вы не удовлетворитесь.

— Красивая картинка, голубушка, только аппетит разжигает.

Следующие полчаса пролетели незаметно. На одном из вопросов я призналась, что первоначально хотела перекрыть реку единой аркой и подвесить разводные крылья к её середине.

Старик медленно снял очки.

— Хотела?

— Очень. Красиво получалось.

— Но ты погналась за мечтой, не учтя оси, замки, температурный ход, машинные помещения и въезды, которые упрямо уходили в жилые кварталы, не так ли?

— Всё так, — с грустью вздохнула я, в который раз убеждаясь, какой великий гений сидит передо мной.

Он рассмеялся, откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на меня с таким тёплым выражением, как отец на дочь, что я невольно смутилась.

— Хорошо, Александра Николаевна.

— Что именно?

— Что ты мне всё это показала. Полна наша земля талантами, есть на кого дело оставить, и за будущее её можно быть спокойным.

Старик снова взял очки и склонился над общим видом.

— Оставь мне все эти копии, почитаю, не торопясь. Потом приедешь, поговорим предметнее.

— С удовольствием.

Кербедз удовлетворённо кивнул. Мотя у окна поймала мой взгляд и выразительно посмотрела на часы. Я опомнилась и поднялась.

— Нам пора, Станислав Валерианович.

— Да-да, ступайте, — отозвался он, снова склонившись над бумагами.

— Только у меня к вам есть одна просьба, — улыбнулась я. — Приезжайте к нам в эту субботу ужинать. К восьми вечера.

— Опять чертежами заманивать станешь?

— Пирогами, — рассмеялась я. — Вам компанию составит ещё несколько замечательных людей. Среди них Николай Васильевич Склифосовский.

Кербедз тут же насторожился.

— Склифосовский? Ты, душа моя, ужин собираешь или консилиум?

— Ужин, ужин, — успокаивающе вскинула я ладони. — Я сегодня показала ему новый операционный стол и светильник. Думаю, ему будет интересно с вами эту поделку обсудить.

— Вот как… А светильник чем особенный?

Я вкратце рассказала об утренних испытаниях. Старик слушал внимательно. Когда я дошла до того, как хирург заставил всех толпиться вокруг стола, чтобы заслонить свет, на его лице появилась довольная улыбка.

— И ничего не вышло?

— Полностью нет. Николай Васильевич остался очень доволен.

— Воображаю, — Кербедз потёр подбородок. — Что ж, приеду. Интересна мне эта твоя лампа, после, может, на испытания приглашение получу, — и многозначительно приподнял седые брови.

— Непременно, Станислав Валерианович, — кивнула я.

Вскоре мы простились, и наша карета покатила дальше, в сторону Тринадцатой линии.