Глава 24

Не успела я дойти до кабинета, где меня дожидался только что приехавший Руднев, как в дверь снова постучали. Мотя, оказавшаяся ближе всех, отворила, и в переднюю шагнул Фёдор. Увидев меня, он сдёрнул с головы картуз и поклонился.

— Картуз-то перестань мять, — посоветовала Мотя, глядя, как парень терзает в руках головной убор.

Фёдор тут же прекратил сжимать сукно и постарался расправить узкие плечи. После ранения он заметно похудел. Пиджак висел на нём свободно, щёки впали, зато взгляд был всё таким же живым и полным любопытства. Вчера его наконец выписали. Николай Васильевич остался доволен тем, как заживала рана, однако таскать тяжести и бегать по городу своему бывшему пациенту пока запретил.

Я велела Фёдору прийти сегодня, поскольку откладывать обещанный разговор больше не было причин.

— Матушка с тобой? — поинтересовалась я.

— Дома осталась, Александра Николаевна. Ей неудобно вас беспокоить.

— Что же, — кивнула я, — Матрёна Ильинична, проведи Фёдора в малую гостиную. — Затем посмотрела на гостя: — Подожди там, тебя скоро позовут.

Мотя повела его вглубь дома, я же направилась в кабинет, где меня ожидал Степан Герасимович Руднев. Он тоже похудел за время болезни, отчего старый шрам у виска стал приметнее, но, судя по взгляду, мужчина был полон энергии и желания приступить к своим обязанностям сей же час.

При моём появлении Руднев начал подниматься, но я жестом его остановила:

— Поберегите силы, Степан Герасимович.

Я прошла за свой стол, на котором лежали два конверта и сложённый лист бумаги.

— По нашему двигателю пришли все подтверждения, — сообщила я, передавая ему записку, полученную позавчера.

«Прошения по двигателю Костовича приняты в Петербурге, Париже и Лондоне. Поверенные назначены, подтверждения получены, числа подачи засвидетельствованы. Изобретателем везде указан Огнеслав Степанович. Подготовленные сведения можно передавать».

Прочитав записку, Руднев вернул её мне.

— Французу чертёж отдали после этого?

— Да, вчера Роман передал Вернье ложные сведения из рук в руки. Кстати, Костович этот вариант мотора испытал лично. Сначала двигатель работает хорошо, однако при продолжительной нагрузке начинает греться и терять мощность. Всё получилось, как и было рассчитано.

— Хорошо, но Вернье оставлять без внимания не будем, приставим к нему наших людей, пусть следят.

Я кивнула и взяла другое письмо.

— Лейтнер согласился изменить строительный план. В Риге заложат ещё один корпус для производства автомобилей.

Александр Александрович уже успел обсудить расширение со строителями и пообещал вскоре прислать предварительные размеры вместе со сметой. Пока новая фабрика ещё строилась, добавить корпус было проще, чем впоследствии перестраивать готовые мастерские. И будет у нас свой автомобильный завод. Красота!

— Значит, и в Риге придётся за порядком следить, — заметил Руднев.

Я подняла голову и, улыбнувшись, вздохнула:

— Умеете вы вернуть человека с небес на землю, Степан Герасимович.

— Для того вы меня и наняли, — отозвался он, не разделяя моего веселья.

Убрав письма, я перешла к делу, ради которого пригласила его пораньше:

— Фёдор уже приехал. Ждёт в гостиной. Прежде чем пригласить его сюда, хотела с вами кое-что обсудить… Вы ознакомились с тем, что передали Макар и Антон?

— Ознакомился. Парень ловкий, наблюдать умеет. На завод устроился, нужных людей разговорил, распорядок изучил, и за Клином прошёл так, что тот его не заметил.

— Вот именно.

— И чертёж украл, — одобрительно хмыкнул Руднев.

— Вот именно! Потому и хочу предложить ему занятие, в котором его способности пригодятся нам.

Степан Герасимович молчал, ожидая продолжения.

— Возьмите его в ученики.

Он удивлённо вскинул брови, задумчиво потёр подбородок.

— Учить придётся многому, Александра Николаевна. Одной ловкости для нашего ремесла мало.

— Если решите, что не годится, так и скажете. Я прошу просто присмотреться к нему.

— А мать? Что с ней решили?

— Пелагею полиции я не выдам, как и обещала Фёдору. Но если он предаст меня, выполняя поручение, то пойдёт под суд.

В дверь заглянула Мотя, вопросительно на меня глянула, и я попросила её привести Фёдора.

Руднев же негромко предупредил:

— Я поговорю с ним, а после приму решение.

— Спасибо.

— Пока не за что, Александра Николаевна.

Вскоре Фёдор вошёл в кабинет, поклонился и сел на предложенный стул.

— Фёдор, знакомься — Степан Герасимович прежде служил в сыскной полиции, а теперь будет руководить моими людьми.

Парень встал и поклонился на сей раз Рудневу.

— Помнишь, я обещала поговорить с тобой после выздоровления? — спросила я, дождавшись, когда он вернётся на место.

— Помню, Александра Николаевна.

— Итак, я предложила Степану Герасимовичу взять тебя в ученики.

Фёдор приоткрыл рот, замешкавшись с ответом. По его лицу было видно, что ничего подобного он не ожидал.

— Сыскному делу учиться? — наконец уточнил он, покосившись на Руднева.

— Ему самому. Только сперва разберёмся, годен ли ты, — отозвался тот, слегка прищурившись, разглядывая паренька.

— А что делать придётся? — Фёдор потёр левую бровь.

— Наблюдать, искать людей, проверять сведения. Впоследствии, если Степан Герасимович сочтёт возможным, станешь выполнять поручения посложнее, — пояснила я. — Способности у тебя есть, мы все в этом успели убедиться.

На последних словах кончики его ушей заалели, но глаз он не отвёл.

— Работая на меня, тебе придётся доказать свою полезность и заслужить моё доверие.

Фёдор помолчал, разглядывая свои руки.

— Матушку вы…

— Пелагею полиции я не выдам, как и обещала.

Он кивнул, и я продолжила:

— Если откажешься сотрудничать или предашь, твоё признание вместе с остальными сведениями получит полиция. Дальше дело пойдёт своим ходом. Полагаю, возможные последствия тебе объяснять не нужно.

— Не нужно, — ответил Фёдор. — Я всё понял и согласен.

Руднев, переменив позу, обратился к нему:

— Пять задач тебе предложу. Отвечай, как понимаешь, а если чего не знаешь, так и говори. Итак, разыскиваем человека. На фотографии он с бородой, волосы до воротника, одет купцом. Теперь обрился, остригся и ходит приказчиком. По каким приметам искать станешь?

Фёдор задумался, не спеша отвечать.

— Уши бы рассмотрел. Как к голове прилегают, какая мочка, нет ли надрыва. Нос сбоку и рубцы, коли видны. Бороду сбрить можно, а старую отметину убрать труднее. Даже если краской замазал, то об ушах обычно не думают.

Руднев слушал, не прерывая, и Фёдор, осмелев, добавил:

— Как держится, тоже примечать надо. Вот только походку человек переменить может, особливо если знает, что его ищут.

— Сам менял? — уточнил Степан Герасимович.

— Приходилось, — дёрнул плечом Фёдор.

— Стало быть, понимаешь. На одной примете остановишься?

— Нет. Сверять надо всё, что увидел, иначе и ошибиться недолго.

Руднев кивнул, принимая ответ, а я сложила руки на столе, едва удержавшись от улыбки. Начало обнадёживало.

— Вторая задача, — продолжил сыщик. — Под окном обворованного дома нашли след сапога. У подозреваемого подошва подходит по длине и ширине, сапожные гвозди расположены так же. Можно утверждать, что след оставил он?

— Нет, нельзя, — снова взяв время на обдумывание, отозвался Фёдор. — Мастер мог несколько пар одинаково подбить. Надо смотреть, где гвоздь потерялся, как кожа стёрлась. Есть ли такое же на следе.

— А если есть?

— Тогда сапоги те самые могут быть, но ведь надеть их мог другой человек.

— Верно, — подтвердил Руднев, отчего Фёдор горделиво расправил плечи.

Я поймала себя на том, что испытание захватило и меня. Ответ казался очевидным, когда его произносили вслух, однако сама я наверняка сперва обрадовалась бы совпадению и лишь после задумалась о сапожнике.

Фёдор же к подобным выводам приходил без подсказки. Сыскное дело — сложная наука, и, стоит признать, увлекательная.

— Теперь слушай третью. Дело было осенью. Один свидетель уверяет, что видел разыскиваемого возле места кражи в девять вечера. Другой говорит, что в ту же минуту встретил его за несколько вёрст оттуда. Оба знакомы с ним хорошо, были трезвы и смотрели на часы. С чего начнёшь?

— С часов, — отозвался Фёдор, после чего пояснил, заметив, что Руднев ждёт продолжения: — Надо узнать, верно ли те часы идут. У одного могли спешить, у другого отставать.

— Не станешь сразу выяснять, кто лжёт?

— А они оба могут говорить правду. Покуда часы не сверили, рано решать.

Степан Герасимович устроился удобнее, положил ладонь на подлокотник, закинул ногу на ногу, и, хотя по его лицу мало что можно было понять, я всё же почувствовала, что он доволен.

— Хорошо… После проверки часов что делать будешь?

— По дороге пройду, узнаю, сколько времени она занимает. Может, там и противоречия никакого нет.

— А коли часы верны и за то время туда никак не поспеть?

Фёдор потёр висок.

— Тогда один из двоих ошибся или врёт. Глядеть надо, кому выгодно. Кто ему приятель, а кто недруг. Да ещё спросить, светло ли было. В девять часов уже темно, а в потёмках и знакомого с чужим спутать недолго.

— Добро, — коротко кивнул Руднев.

Три верных ответа подряд! Если так пойдёт дальше, Степану Герасимовичу всё же придётся взять парня в ученики.

— Четвёртая задача. Два свидетеля описали незнакомца. Показания записаны отдельно, однако целые фразы в них совпадают слово в слово. Одну необычную примету тоже назвали одинаково. Сговорились?

— А записывал кто? — наморщил лоб Фёдор.

— Один человек.

— Тогда, вероятно, это он обоих своими словами записал.

— Положим, слова действительно свидетелей, — уточнил Руднев, не меняя выражения лица.

Фёдор задумался, перебирая пальцами подкладку картуза.

— Узнать надо, не разговаривали ли они перед тем друг с другом. Один рассказал, второй согласился, а после и сам поверил, что всё видел. Я бы каждого тщательно расспросил, где стоял и что заметил собственными глазами… И про необычную примету спрошу особо, но сперва пусть сами её назовут. Иначе ещё подскажу им чего не надо.

Руднев усмехнулся, и я поняла, что ответ ему понравился. Фёдор тоже заметил одобрение. Он перестал теребить картуз, откинулся на спинку стула и впервые за всё время позволил себе улыбнуться, продемонстрировав крупные крепкие зубы.

— Последняя задача, — предупредил Степан Герасимович. — Украден золотой портсигар. Через несколько дней человек сам приходит с признанием. Называет монограмму, вмятину на крышке, описывает дом. Его никто не бил и не пугал, показания он готов подписать. Достаточно, чтобы считать дело раскрытым?

В этот раз молодой человек ответил без размышлений:

— Думаю, достаточно. Коли всё верно назвал и сам пришёл…

Руднев покачал головой, отчего улыбка с лица испытуемого исчезла.

— Зачем спешишь? Подробности мог узнать от другого. А признаться мог, чтобы выгородить близкого человека. Прежде следует проверить, откуда ему известны эти сведения, сопоставить рассказ с тем, что установлено независимо от него. Запомни, человек может врать себе во вред. Тебе придётся разбираться, отчего он это делает.

Фёдор провёл ладонью по затылку, досадуя на собственную поспешность.

— Четыре ответа из пяти верные, — подвёл итог Степан Герасимович. — А это очень и очень хорошо.

— Возьмёте? — Фёдор тут же вскинулся, глаза были полны надежды.

Руднев не спешил ответить, и я заметила, как Фёдор в тревоге сжал пальцы, дожидаясь решения.

— Возьму. Месяц посмотрю, как станешь учиться. Будешь ли прилежен, не станешь ли отлынивать.

— Благодарю, Степан Герасимович! — парень вскочил, поморщился от боли, но всё же низко поклонился. — Вы не пожалеете, я буду стараться!

— Хорошо, коли так. Ловкость у тебя есть, а вот порядку будем учиться. Начнёшь с записей. Где был, когда пришёл, что заметил сам и что от других услышал. Если забыл, так и укажешь. Сочинять и свои фантазии за установленный факт выдавать не вздумай.

— Понял.

— Поручения получаешь от меня, мне же докладываешь. Если выполнить не смог, признаёшься сразу, чтобы я успел послать другого человека.

Фёдор кивнул, внимательно слушая будущего наставника.

— За удачной догадкой без спроса не бежишь, — продолжил Степан Герасимович. — И людям обещаешь только то, что способен выполнить. И вот ещё что, принеси мне свой настоящий паспорт.

— Принесу.

— Жалованье на время ученичества составит двадцать рублей в месяц, — вклинилась я. — За расходы на поручения будешь отчитываться отдельно.

Фёдор растерянно моргнул.

— Жалованье?

— А ты собирался работать бесплатно? — приподняла брови я.

Молодой человек замялся, наверняка думал, что будет отрабатывать свои ошибки за спасибо.

— Фёдор, это работа, и как всякая работа она должна оплачиваться. Тебе ведь ещё мать кормить. Но предупреждаю сразу, терпеть новый обман не стану.

— Я не обману, Александра Николаевна. Слово даю. — И, не мигая, посмотрел мне в глаза.

Обещание он дал спокойно, без фальшивой торжественности, и я ему поверила. Впрочем, время покажет, не ошиблась ли я.

— Завтра к десяти явишься в контору при бюро на Тринадцатой линии, — распорядился Степан Герасимович.

— Буду. — И поклонился нам обоим. — Матушке могу рассказать?

— О месте службы и жалованье можешь, — разрешила я. — А вот какие поручения будешь выполнять, не должен знать никто сторонний без особого на то дозволения.

— Матери скажешь про контору, и пусть помалкивает. С прежними знакомцами дружбу водить не прекращай, всё в нашем деле сгодится, — добавил Руднев. — Если начнут расспрашивать, работаешь в конторе, бумаги переписываешь. На первое время тебе и придумывать ничего не потребуется.

Фёдор усмехнулся, однако тут же посерьёзнел.

— Понял, Степан Герасимович.

Я позвонила, и вскоре в кабинет заглянула Настя.

— Проводи Фёдора к Прасковье, пожалуйста, — попросила я. — Пусть накормит.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к Рудневу:

— Как думаете, получится?

— Учиться вроде как хочет, и соображает быстро, — отозвался он, поднимаясь со своего места. — Только сразу доверять ему не советую.

— И не собиралась… Но ведь он талантлив.

— Это да, природа наградила его щедро, оттого и глядеть за ним придётся вдвое строже.

Проводив Руднева, я вернулась в кабинет и остановилась возле дивана, на котором оставила утреннюю газету. Среди объявлений о продаже домов и известий из-за границы нашлись свежие телеграммы о войне между Китаем и Японией.

Я перечитала абзац, посвящённый японскому флоту, хотя ещё утром ознакомилась с ним достаточно внимательно. Отложив газету, подошла к сейфу и достала папку, которую до сих пор никому не показывала.

На стол легло несколько чертежей. Верхним был набросок разборного моста с одинаковыми решётчатыми секциями. Сама мысль была не нова, сборные мосты уже выпускал Эйфель и отправлял их во французские колонии. Мне же требовались секции, рассчитанные на сибирские морозы. Расчётов пока не было, поскольку без Тарасова я за них браться опасалась. Сперва следовало обсудить сам замысел, а уж после решать, какие детали сумеют изготовить наши заводы и насколько удобно будет перевозить их по железной дороге.

Под ним лежал план небольшой лечебницы. Здесь я успела обозначить помещения для раненых и отдельную операционную, а на полях пририсовала новый светильник. Теперь, после испытания, можно было вернуться к этому плану вместе с Николаем Васильевичем.

Остальное пока существовало в заметках.

Я вынула сложенный вдвое лист, расправила и пробежала глазами собственные записи.

«Бетон для морских сооружений. Срок испытаний».

Ниже шли фамилии Кербедза и Белелюбского. Хорошо, что мы уже начали опыты. И пусть результаты у нас будут лишь через год, а то и два, зато в итоге мы сможем предложить надёжный состав для большой стройки.

Следующая строка гласила: «Байкал. Обход. Запросить сведения об изысканиях».

Я помнила, что в итоге дорога пройдёт по южному берегу, от Слюдянки к истоку Ангары. Но изыскания здесь продолжались, и окончательно путь утвердят только через несколько лет. Помнила я и то, что к началу будущей войны сквозного движения там ещё не будет. А чтобы понять, чем я смогу помочь, требовались карты и отчёты людей, работавших на месте.

Об этом можно поговорить с дядей. Строительство Сибирской дороги касается его торговых дел напрямую, и просьба разыскать нужные сведения не должна его удивить.

Напротив слова «Владивосток» значилось: «Док. Размеры. Оснащение мастерских».

Прежде чем предлагать усовершенствования, неплохо бы выяснить, что уже предусмотрено проектом, а для этого надо узнать, кто руководит строительством.

Последним пунктом шли шофёры и механики. Лейтнер согласился добавить корпус, Костович занимался двигателями, но людей, способных водить и чинить будущие автомобили, ещё предстояло обучить. Значит, думать об этом следовало одновременно с постройкой завода. Даже если первые машины окажутся удачными, без подготовленных работников мы быстро упрёмся в нехватку рук.

Внизу листа я когда-то вывела крупными цифрами: «1904».

За дверью послышались шаги, и я перевернула лист лицом вниз.

— Сашенька, к тебе можно? — послышался голос няни.

— Можно, входи.

Мотя заглянула в кабинет.

— Портниха прислала записку. Пишет, что к примерке всё готово. Когда ей приехать?

— Завтра после полудня, если ей удобно.

Мотя кивнула и вышла, а я собрала чертежи, вернула папку в сейф, захлопнула дверцу и провернула диски шифрового замка.