Глава 25

Восемнадцатое сентября. Воскресенье.

Я стояла у приоткрытого окна и смотрела, как садовник собирает с дорожки опавшие листья. Под липами ещё держался туман. За деревьями белела колокольня Покровской церкви, а дальше, в низине, поблёскивала речка. Со стороны хозяйственного двора доносились приглушённые голоса. Конюх вывел лошадь, придержал возле водопоя и принялся что-то выговаривать мальчишке помощнику.

На часах не было и семи, а меня уже успели причесать и зашнуровать так, что я с трудом дышала. А ещё мне пришлось пару раз продефилировать по комнате. Лионский атлас цвета слоновой кости мягко облегал талию и расходился книзу широкими складками. Жемчуг на вороте не царапал шею. В боковом шве прятался выстраданный мною карман, куда Мотя собственноручно положила платочек.

Фату пока оставили на кровати.

— Отойди от окна, — попросила няня. — Застудишься.

— Тут совсем не дует.

— Ветер осенний обманчивый, — проворчала Мотя, — кажется, что тёплый, а потом сопли и горло болит.

Я покосилась на неё через плечо.

Мотя взяла шаль и направилась ко мне. Она укрыла мне плечи, поправила ткань платья на спине и вернулась к туалетному столику пересчитывать шпильки.

Впервые Покровское я увидела четыре дня назад, когда наш экипаж выбрался из липовой аллеи.

Память Александры подсказала, где прежде стояли качели и из какого окна мать махала ей рукой перед отъездом. Качелей, конечно же, больше не было. Зато дом встретил нас вымытыми окнами, свежей побелкой и открытой парадной дверью. Двухэтажный, с колоннами под треугольным фронтоном, он оказался просторнее, чем мне представлялось по воспоминаниям Саши. Со стороны сада к нему примыкала терраса, от которой широкая лестница спускалась к круглой клумбе, дальше начинались яблони. За старым садом шёл луг, ещё ниже тянулись ивы вдоль речки. Мельницу из дома было не видно, но по вечерам, когда стихал двор, до нас долетал шум воды у запруды.

Хозяйственные постройки стояли отдельно. От конного двора к полям вела дорога, которой пользовались возчики, не заезжая к парадному крыльцу. Всё было устроено разумно. Я уже в полной мере успела оценить и подъезды, и расположение служб.

Ремонт поместья был начат ещё весной. Сначала перебрали кровлю и водосточные трубы, заменили подгнившие ступени у садового входа. Печник прошёл по всем комнатам, вычистил дымоходы, переложил несколько печей. В западном крыле пришлось вскрывать пол, потому что из-за протекавшей крыши успели испортиться доски и часть балок.

Об этом управляющий писал мне ещё в мае. Я тогда потребовала обмеры и рисунок повреждённого участка. Теперь сама прошла по отремонтированным комнатам, осмотрела стены возле окон и заглянула под лестницу. Сделано было добротно, никакой сырости я не нашла.

Гостевые готовили особенно тщательно. Старые тюфяки вынесли, кровати разобрали и вычистили, обновили все матрасы. Другую уцелевшую мебель почистили, где надо починили. Зеркала протёрли, расшатанные ручки на комодах укрепили. Парадные комнаты оклеили светлыми обоями, а в спальнях ограничились побелкой и новыми занавесками. В гостиной остались матушкины кресла с резными подлокотниками. На стене возле лестницы висел охотничий пейзаж, который маленькая Саша когда-то считала страшным из-за нарисованного в кустах волка.

Громовым отвели две соседние комнаты внизу, чтобы Илье Петровичу не приходилось подниматься по лестнице. Зину с Василием поселили окнами в сад. Маша обосновалась возле меня, старших Долгоруковых устроили в восточной части дома. Для остальных открыли флигель.

Степанида Кузьминична приехала раньше всех и составила для гостей удобный и продуманный порядок размещения. Аграфена Тихоновна ведала доставками. Прасковья прибыла на день раньше и захватила кухню.

Вчера за ужином я попыталась сосчитать гостей и сбилась.

Кербедз прислал поздравление и небольшую икону. Дорогу до Орловской губернии ему было не осилить. Николай Васильевич тоже не смог выбраться из клиники.

Все остальные приглашённые смогли вырваться в Покровское.

Я отошла от окна и посмотрела на конверт, лежавший на столике. Взяв его в руки, перечитала в который раз. В послании значилось, что мне дозволяется после вступления в брак с Петром Ильичом Громовым именоваться Громовой-Оболенской.

Неделю назад, впервые прочитав эти строки, я крайне удивилась, поскольку была уверена, что мне ничего подобного не позволят, ведь род Оболенских не пресекался. К пакету приложили короткую записку, гласившую, что дело рассмотрели особым порядком. Вот и всё объяснение. Разрешение касалось меня, Пётр же оставался Громовым.

— Тебя это точно не задевает? — спросила я его позже.

— Саша, я составлял прошение. Было бы странно обидеться на собственную работу, — ответил он, улыбаясь, а я снова подумала, как же мне с ним повезло.

Я убрала конверт с письмом в шкатулку. У священника уже имелась заверенная копия, Пётр об этом позаботился.

В дверь заглянула Варя.

— Мария Романовна спрашивают, можно ли войти.

Ответить я не успела, Маша уже появилась за её плечом.

— Саша! Какая ты красивая, глаз не отвести! — Подруга остановилась посреди комнаты и улыбнулась. — Дай-ка на тебя посмотреть, полюбоваться!

Пришлось повернуться сначала в одну сторону, потом в другую. Маша поохала, поахала, затем обошла меня кругом, присела, проверяя, не завернулась ли отделка на подоле и поднялась.

— Всё в порядке, — вынесла вердикт она.

— И слава богу! — выдохнула я вполне искренне.

Машка подошла к кровати и взяла фату. Следующие минуты я провела перед зеркалом. Няня укрепляла гребень, Маша придерживала фату, Варя расправляла складки за спиной. Померанцевые цветы оказались скромнее, чем я ожидала, и невысокий венок мне вовсе не мешал.

— Сашенька? — Мотя положила ладонь мне на плечо, заметив мою молчаливость. — Не волнуйся так, всё будет хорошо.

— Знаю… — улыбнулась я ей.

Няня поцеловала меня в лоб, стараясь не задеть причёску, и отошла за перчатками.

Михаил Константинович ждал в малой гостиной. Парадный сюртук сидел на нём безупречно. При моём появлении дядя встал.

— Сашенька… — голос его дрогнул, и он смолк.

Я подошла к нему, протянула руки. Он взял их, отступил на полшага, чтобы рассмотреть меня получше, и шумно выдохнул.

— Ох и хороша… Ты сейчас очень похожа на свою матушку, — в его глазах блеснули слёзы.

На столе за его спиной стояла Казанская икона Божией Матери в серебряном окладе. Её принесли из родительской спальни накануне. Мотя положила на пол подушку, и я опустилась перед дядей на колени. Он поднял образ и трижды осенил меня крестом, дал приложиться к иконе, и я поцеловала ему руку. Дядя явно хотел что-то сказать, но голос снова подвёл. И тогда он просто поднял меня и обнял, не выпуская несколько секунд.

— Ну, ступай, — выговорил наконец. — Петя ждёт.

До церкви решили ехать. Аллея была короткой, однако Маша заявила, что тащить подвенечный подол по земле не позволит.

У крыльца уже стоял экипаж. Макар держал дверцу. Сегодня мой телохранитель и друг был в новом сюртуке и жилете; белый крахмальный воротничок подчёркивал его смуглую кожу. Таким нарядным я его ещё не видела.

Ангара сидела возле Антона. Увидев меня, поднялась, но он придержал её за ошейник.

— Жди здесь, Ара, — попросила я.

Собака потянулась ко мне носом и тихонько заскулила.

— Вернём хозяйку, — заверил её дядя. — Не волнуйся.

— В целости, — добавила Мотя и первой полезла в экипаж, чтобы принять мой шлейф.

Пётр ждал возле церковной ограды с родителями. Я увидела его, прежде чем он заметил нас. Он стоял возле отца и слушал, склонив к нему голову. Анна Васильевна держала небольшой свёрток с иконами.

Тут жених услышал стук колёс кареты и резко к нам повернулся.

Наши взгляды встретились, и у меня перехватило дыхание! Пётр смотрел так, что щёки невольно заалели, а сердце забилось быстрее. Будущий муж вовсе не скрывал своих чувств, а на его губах расцвела восхищённая улыбка.

Карета остановилась, Пётр уже был рядом и помог мне сойти.

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуй.

Он хотел добавить что-то ещё, но вздохнул и промолчал.

Мотя выбралась следом и сразу принялась расправлять мою юбку.

— Пётр Ильич, дайте хоть привести невесту в порядок, — проворчала она, оттесняя его в сторону. Жених послушно отступил, нехотя выпустив мои ладони.

В церковь мы вошли к началу литургии. Певчих по такому случаю пригласили из Орла.

Накануне оба исповедовались, сегодня должны были причаститься. Я старалась внимательно слушать службу, но то и дело замечала знакомые лица. Маша стояла возле матери. Зина устроилась рядом с Василием; он заранее нашёл ей место, где можно было присесть. Илья Петрович, опираясь на трость, замер около супруги. Мотя, Степанида, Дуняша, Фома Акимыч и мои архитекторы с Костовичем расположились позади них.

Сельские прихожане разглядывали нас без стеснения. У боковой стены мальчик тянул мать за рукав, добиваясь, чтобы его подняли повыше. Она пригрозила пальцем, и он на время успокоился.

Солнце постепенно добралось до окон, и на полу проступили светлые прямоугольники, в которых заплясали мерцающие золотом пылинки.

После причастия я вернулась на своё место.

Литургия закончилась ближе к одиннадцати. Часть прихожан вышла, другие остались на венчание. Нас с Петром поставили у входа, ближе к притвору, а гости расступились, освобождая проход. Маша забрала у меня букет, Варя помогла снять перчатки. Помолвочное кольцо я оставила дома, в шкатулке.

Отец Павел ещё накануне объяснил нам порядок службы.

Священник вышел к нам в светлом облачении. Диакон принёс зажжённые свечи. Отец Павел трижды благословил и подал каждому по свече, затем покадил.

Началось обручение.

Я слышала наши имена среди прошений о мире и согласии. Пламя над моей рукой подрагивало, хотя сквозняка не было. Кольца до службы положили в алтаре на престол. Теперь их вынесли к нам.

«Обручается раб Божий Пётр рабе Божией Александре во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», — трижды произнёс отец Павел, осеняя Петра золотым кольцом, и надел его на безымянный палец правой руки жениха. Серебряное таким же образом досталось мне. Когда пришло время обмена, Василий, выбранный шафером, подошёл ближе.

Я перенесла свечу в левую руку и протянула правую.

После троекратной перемены у меня осталось золотое кольцо, у Петра серебряное. Моё село плотно, но свободно прошло через сустав. Петя заранее всё проверил, даже здесь не оставил места случайности.

Священник прочёл молитву об утверждении обручения. Под пение псалма мы прошли за священником к середине храма. Перед аналоем, на котором лежали крест и Евангелие, для нас постелили ткань. Пётр остановился первым и дождался, пока я встану рядом. Варя незаметно поправила сзади шлейф.

Отец Павел обратился к нам с коротким наставлением, после чего спросил Петра, по доброй ли воле тот берёт меня в жёны и твёрдо ли его намерение.

Пётр ответил сразу.

Священник задал второй вопрос: не обещался ли он иной невесте. Получив ответ, повернулся ко мне, чтобы спросить о моей воле.

Я посмотрела на Петра. Он стоял вполоборота, внимательно слушая, и ждал.

— Имам, честный отче, — твёрдо сказала я.

На вопрос не обещалась ли другому мужу, я ответила:

— Не обещахся, честный отче.

Отец Павел начал венчание.

Диакон произносил прошения, певчие отвечали. Священник читал молитвы, вспоминал благословлённые браки, просил сохранить нас в согласии, дать нам детей и возможность вместе дожить до старости.

Поднесли венцы. Первым отец Павел взял тот, на котором было изображение Спасителя. «Венчается раб Божий Пётр рабе Божией Александре», — произнёс он трижды, осеняя голову Петра, затем дал ему приложиться к образу и возложил венец. Василий подхватил его, приподняв над головой жениха. Я успела заметить, как серьёзно он отнёсся к своей обязанности. Вчера за ужином шутил и уверял, что после собственной свадьбы способен наставлять остальных. Сегодня был серьёзен и торжественен.

Мне поднесли венец с образом Божией Матери.

Я наклонилась, приложилась к маленькой иконе. Металл на мгновение коснулся волос. Фомин, державший мой венец, осторожно поднял его над причёской.

— Господи Боже наш, славою и честию венчай я! — возгласил отец Павел.

Благословение прозвучало трижды.

Я знала эти слова, слышала на чужих свадьбах, недавно стояла в церкви рядом с Зиной. Теперь священник благословлял нас с Петром, и я вдруг поняла, отчего с утра так разволновалась.

Этот прекрасный мужчина станет моим мужем. Через несколько минут мы выйдем отсюда вместе и дальше пойдём по жизни под руку, поддерживая друг друга так долго, как на то будет воля Господа.

Начали читать Апостол. Я слушала слова об обязанностях супругов, стараясь не отвлекаться. О любви мужа к жене, о попечении, о том, что беречь её следует, как собственное тело. В конце чтения прозвучали слова о страхе жены перед мужем. Я невольно покосилась на Петра. Он заметил мой взгляд и едва заметно улыбнулся.

Отец Павел прочёл Евангелие о браке в Кане Галилейской.

Принесли общую чашу. Отец Павел благословил вино и первым поднёс Петру, затем мне. Я сделала маленький глоток. Вино оказалось сладким. Чашу подносили нам поочерёдно, пока каждый не отпил трижды. Затем у нас приняли свечи, и священник соединил наши правые руки, покрыл их концом епитрахили и повёл вокруг аналоя. Под «Исаие, ликуй» и другие песнопения мы обошли его трижды и остановились на прежнем месте. Фомин с Василием опустили руки, когда отец Павел принял венцы. Сначала он снял венец жениха, благословил его, обратился к нему со словами о праведной жизни, потом так же благословил меня.

Священник прочёл заключительные молитвы, включая молитву на разрешение венцов, которую теперь совершали в тот же день.

После отпуста мы приложились к кресту.

Отец Павел подвёл нас к иконостасу. Пётр поцеловал образ Спасителя, я приложилась к иконе Богородицы, затем мы поменялись местами. Священник вручил нам венчальные иконы, принесённые Анной Васильевной, поздравил нас, благословил на совместную жизнь и попросил беречь согласие в семье. Певчие запели многолетие.

Я обернулась к гостям.

Мотя плакала, Анна Васильевна прижимала платок к губам. Илья Петрович стоял рядом с ней и широко, счастливо улыбался. Михаил Константинович подошёл первым.

Обнял меня, потом Петра. Хотел произнести поздравление, кашлянул и ограничился коротким:

— Будьте счастливы, дети.

Меня передавали из рук в руки, целовали, обнимали, плакали, поздравляли, желая долгой, счастливой жизни.

Колокола зазвонили, когда мы спускались с крыльца.

У экипажа нас догнала Мотя.

— Сначала фату поправим, — распорядилась она, не давая мне сесть.

— Дома поправишь, — попробовала возразить я.

— Дома не до того будет, стой спокойно.

Пётр терпеливо ждал, придерживая дверцу. На его правой руке поблёскивало серебряное кольцо. Я протянула к нему ладонь. Он взял её в свою и поцеловал мне пальцы.

— Ну здравствуй, жена, — произнёс он негромко.

Я не сразу смогла ответить, совладав с эмоциями, шепнула:

— Здравствуй.

Мотя наконец осталась довольна фатой и позволила нам сесть. Пётр помог мне устроиться, сам занял место рядом. Язык колокола ударил снова, и лошади тронулись, звякнув упряжью.

* * *

Столы накрыли в большой зале. День выдался тёплым, и двери на террасу оставили открытыми. Прасковья превзошла саму себя. К бульону внесли кулебяку, встретив её одобрительными возгласами. Следом подали окскую стерлядь, а за ней жаркое из дичи.

Первым поднялся дядя. Он долго держал бокал, собираясь с мыслями, потом махнул рукой.

— Николай с Натальей были бы счастливы. Больше мне сказать нечего. За молодых!

Зазвенело стекло. Звонарёв, сидевший возле Ильи Петровича, украдкой промокнул глаза салфеткой.

— Горько! — гаркнул Василий с другого конца стола.

Княгиня Долгорукова неодобрительно поджала губы, однако её сын только шире улыбнулся. Зина дёрнула мужа за рукав, но было поздно: клич подхватили архитекторы, и громче всех Щусев.

Пётр повернулся ко мне и улыбнулся:

— Придётся уважить гостей, Александра Николаевна.

Он коснулся моей щеки и поцеловал в губы. Я успела почувствовать вкус шампанского, прежде чем мы отстранились под одобрительные возгласы гостей. И пусть поцелуй вышел коротким, зато щёки у меня горели ещё долго.

Тосты следовали один за другим. Костович пожелал нам семейной жизни без поломок и долгого хода. Степанида Кузьминична, раскрасневшись от шампанского, призналась, что в первый день нашего знакомства сочла меня сумасбродкой и до сих пор не уверена, что ошиблась. Дядя расхохотался и поднял бокал, соглашаясь с Кузьминичной.

К вечеру с террасы потянуло прохладой. Двери затворили, за окнами зажгли фонари. В гостиной Зина села за рояль, и Маша уговорила Фомина потанцевать.

Я поймала на себе взгляд Моти. Няня, замерев у дверей, едва заметно мне кивнула. Пока гости собирались возле танцующих, я наклонилась к Петру.

— Я пойду наверх…

Он поднёс мою руку к губам.

— Я скоро.

В комнате меня ждали Мотя и Варя. Спальню приготовили заранее. Постель застелили новым бельём, на столик возле кровати поставили лампу. В углу перед образом теплилась лампада.

Варя расстегнула крючки на спине и помогла мне снять платье. Мотя унесла его, а Варя принялась за шнуровку корсета. Я вздохнула с непередаваемым облегчением, когда эти тиски, сковывавшие тело, наконец-то разжались.

Вскоре я сидела перед зеркалом в ночной сорочке, поверх которой накинула пеньюар. Варю отпустили, и няня сама вынимала шпильки из моей причёски.

— Ты не бойся, Сашенька, — вдруг заговорила Мотя. — Пётр Ильич человек добрый. Всё у вас сладится.

Я едва не рассмеялась, но, заметив, как дрожат её пальцы, поднялась, чтобы её обнять.

— Спасибо, нянюшка.

Она прижала меня к себе, погладила по спине.

— Ну, ступай, — попросила я. — Отдохни. Ты ведь с самого утра на ногах.

Мотя перекрестила меня и вышла.

Вскоре в коридоре послышались шаги мужа.

Пётр вошёл и остановился у двери. Я невольно прижала пеньюар к груди, хотя сама же ждала супруга с нетерпением.

— Как ты, милая?

— Хорошо, — выдохнула я.

Пётр улыбнулся, подошёл и взял меня за руки. Мы целую вечность смотрели в глаза друг другу, а затем муж медленно поднял мою руку и поцеловал пальцы, задержавшись губами возле кольца.

Я же, мягко высвободив ладони, развязала его галстук и положила на столик. Пётр снял сюртук, повесил его на спинку стула. Когда повернулся ко мне, я сама обняла его за шею. Муж поцеловал меня в щёку, коснулся губами виска. Я закрыла глаза и теснее прижалась к нему. Пётр гладил меня по спине, перебирал распущенные волосы. Я потянулась к его губам и постепенно невесомый поцелуй перерос в более настойчивый и жадный. По моему телу побежали мурашки, и я позволила себе забыть обо всём на свете и отдаться всепоглощающей любви к этому восхитительному мужчине…

* * *